Родовое гнездо: от дворянской усадьбы до одной полки

Посмотрите когда-нибудь на птичье гнездо вблизи. Не на картинке, а вживую, упавшее после бури. Омерзительный ком: прутики, конский волос, клок собачьей шерсти, обрывок бечёвки с чужого огорода, папиросная гильза, лоскут, нитка. Ничего своего. Всё подобрано, стянуто, украдено, притащено в клюве за версту. И при этом — идеальная чаша, тёплая, точная, вылепленная по форме птичьего живота, единственно возможная.

Вот вам родовое гнездо. Не дом. Дом строят. Гнездо — свивают из подобранного.

Клюв

Владимир Иванович Даль расположил слова в словаре не шеренгой, как принято у аккуратных народов, а гнёздами: главное слово, а вокруг него, в одной чаше, вся родня. Двести тысяч слов, тридцать тысяч пословиц, тридцать три года. И ни одного слова своего. Всё взято у ямщика на облучке, у солдата в лазарете, у офени с коробом, у бабы на базаре — записано на ходу, в седле, между двумя операциями, потому что был он ещё и военный лекарь недурной руки.

А сам-то кто? Сын датчанина, выписанного в Россию придворным библиотекарем, и немки с гугенотской кровью. Иноземец в первом поколении, полукровка в квадрате. И вышел у него самый свой, самый исконный, самый влюблённый словарь — ветхий завет русской словесности, писанный человеком, родина которого — та ещё даль.

Он это знал и сформулировал начисто: ни прозвание, ни вероисповедание, ни самая кровь предков не делают человека принадлежностью того или иного народа; кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит. А думаю я, сказал Даль, по-русски. Как отрезал.

Вот что такое обрусеть. Не документ поменять. Натаскать в клюве чужого — и чтобы вышло своё.

Птиц ведь кольцуют — чтобы знать, чья птица и куда вернётся. Даля окольцевали в январе тридцать седьмого: он трое суток не отходил от простреленного и в последний час принял с его пальца изумрудный перстень. «Даль, возьми на память». Взял — и потом писал Одоевскому: как погляжу на этот перстень, так и хочется приняться за что-либо путное.

Вышло путное.

Крыло

Флигель — это, между прочим, крыло. Немецкое Flügel, от fliegen, летать: боковая пристройка, отросток дома, то, чем машут. Одного корня с флюгером на крыше.

В пятьдесят четвёртом поручик граф Толстой проигрался в штос и распорядился продать в Ясной Поляне барский дом. Не заложить — продать на своз. Тот самый, где стоял диван, на котором родился, где прошло «Детство». Дом разобрали, погрузили на подводы, увезли за два десятка вёрст в село Долгое. Помещик Горохов заплатил пять тысяч.

Даль однажды выучил Пушкина слову выползина — шкурка, которую сбрасывает змея. Так вот, барский дом оказался выползиной. Толстой из него выполз и перебрался на крыло.

И крыло разрослось. Флигель обжился, оброс комнатами, в нём завелась школа для крестьянских ребят, кабинет, четыре тома про то, как держится род, — написанные в пристройке, рядом с ямой, поросшей травой, на месте собственного рождения. Соседнее крыло, флигель Кузминских, до недавнего держало самую долгоиграющую выставку страны — «Что такое искусство?». На входе фраза, которую приписывают то Конфуцию, то его толкователям: расскажи мне — и я забуду, покажи — и я запомню, вовлеки меня — и я научусь.

Сейчас флигель на ремонте: и его, и выставку обновляют к двухсотлетию. Бури беспощадны к гнёздам — но у этого, к счастью, есть хранители.

Стены уехали на телегах. Библиотека осталась: двадцать две тысячи томов на десятке языков, с пометами на полях. Дом — выползина. Код — в книгах.

Обоз

За Уралом картина переворачивается.

Усадьба есть растение средней полосы: ей нужен помещик, крепостной и барщина. Сибирский крестьянин был государственный, вольный, кланяться некому за отсутствием барина. Нет дворян — нет и дворов. От Тюмени до океана не сыщете ни аллеи, ни фамильного склепа, ни вишнёвого сада, который можно душераздирающе продать под дачи.

Что там есть? Гнездо привозное.

Купец Корнильев ставит в Тобольске частную типографию — 1789 год, за тысячи вёрст от столиц — и печатает первый сибирский журнал под названием, от которого хочется снять шляпу: «Иртыш, превращающийся в Ипокрену». Сибирская река впадает в источник муз. Редактором при нём состоял ссыльный Панкратий Сумароков, отправленный за подделку ассигнации. Первый литературный журнал Азии делал фальшивомонетчик.

Следом декабристы. Их привезли по этапу, за ними потянулись жёны, а с жёнами — сундуки, ноты, рояли, книги. В Петровском Заводе (теперь это город Петровск‑Забайкальский) каторжане сложились и собрали в каземате библиотеку в несколько тысяч томов, читали друг другу лекции и называли это меж собой каторжной академией. Волконские, выйдя на поселение, свой деревянный дом из села Урик разобрали и перевезли в Иркутск целиком, по зимнику.

Одно и то же действие — гнездо на подводах. В средней полосе оно означает, что род рухнул. За Уралом — что род продолжится. Так в сорок первом заводы уезжали на Урал: не переезд, а спасение станка. Усадьба-мир и усадьба-война. Там умирают, тут выживают.

Колышек

Восточнее сундук становится вьюком, а гнездо — колышком.

Николай Задорнов писал про мужиков, пришедших на Амур пешком и вбивших колышки в целину прямо под носом у соседней империи. Ни барина, ни фабрики, ни закона — крепкий русский мужик пашет землю как свою, нанимая в работники беглых китайцев, тех самых, что на эту землю и целятся. Колышек, вбитый в чернозём, оказывается пограничным столбом. Новая пашня — новая страница.

Владимир Клавдиевич Арсеньев ходил по Уссурийскому краю с котомкой, и вся его усадьба помещалась в палатке. Спутник его, гольд Дерсу Узала, дома не имел вовсе, а уходя со стоянки, оставлял в балагане спички, щепоть соли и горсть рису — для человека, который придёт после и которого он никогда не увидит.

Вот гнездо в чистом виде: оставить следующему то, что его спасёт, оторвав от своей пайки. Эстафета в виде трёх спичек.

А в Хабаровске в 1894 году при Приамурском отделе Географического общества завели библиотеку — и свили её ровно так же, с миру по нитке. Цесаревич Николай прислал четыре с половиной сотни книг из собственного собрания с пожеланием, чтобы доступ к ним был открытым. Генерал-губернатор Гродеков завещал городу свои альбомы, коллекции и книги. Географ Венюков отписал библиотеку — тысяча двести томов научного содержания, — и она приехала в Хабаровск из Франции. Атласы, путевые дневники, корабельные журналы. Библиотека-экспедиция, свитая путешественниками из того, что у каждого нашлось.

Отбор

Двадцатый век гнёзда разорял профессионально. Чужое гнездо жжёт глаз, дурной глаз жжёт усадьбу. Что уцелело — свезли в музеи, а взамен выдали комнату в коммуналке, потом двушку в панельном доме, и всё родовое гнездо уместилось в шкафу с полированной дверцей. И ничего, свилось: подписные издания по макулатурным талонам, собрание в рассрочку, открытка, заложенная на девяносто восьмой странице, надпись на форзаце «Милому Коле в день окончания. 1948». Тот же ком прутиков и конского волоса. Та же тёплая чаша.

Нынче и шкафа нет. На двадцати шести метрах тысячу томов не поставишь — встаёт вопрос отбора. И это не беда, это дисциплина: одна полка, сто книг, отражающих род. Хочешь внести новую — изволь одну вынести и кому-нибудь подарить. С надписью.

Кстати, о непрочитанном. Когда в 1906 году библиотеку Пушкина выкупили для Пушкинского Дома, выяснилось, что изрядная часть томов стоит с неразрезанными страницами. Он их не успел прочесть. Он их собрал — на вырост. Японцы зовут это цундоку, Талеб — антибиблиотекой: непрочитанные корешки не укор, а лекарство от самодовольства. Как спички Дерсу, оставленные последователям.

А ещё был у книг знак — экслибрис, «из книг такого-то». Ярлычок на форзаце, герб, сова, вензель, монастырская помета. Первые русские книжные знаки рисовали в Соловецком монастыре ещё в конце пятнадцатого века. Теперь их нет. Мы не подписываем книг, не дарим с надписями, не метим своего.

Так вот, ради чего всё говорилось.

Возьмите нынче любую свою книгу и напишите на форзаце: кому, от кого, где, какого числа. Три строки, от руки, чернилами. Птицу кольцуют, чтобы знать, чья она и куда вернётся; книгу — тем же способом. Гнездо ведь на самом деле не столько из прутиков состоит, сколько из того, что кто-то их сюда притащил.

Всё прочее — выползина. Дом можно продать на своз, усадьбу увезти обозом, колышек выдернуть.

Надпись не увезёшь.

Что читать

В. И. Даль. «Толковый словарь живого великорусского языка». Не читать подряд — открывать наугад. Гнездовое устройство видно с любой страницы: слово тянет за собой всю родню.

Л. Н. Толстой. «Детство». Написано в двадцать три года, за два года до того, как автор проиграет в карты дом, в котором это детство происходило.

Н. П. Задорнов. «Амур-батюшка». Переселенцы вбивают колышки в целину. Роман про то, как гнездо свивают с нуля, голыми руками и чужими прутиками.

В. К. Арсеньев. «Дерсу Узала». Печаталось во Владивостоке на дурной бумаге двадцатых. Дошло до Горького, дошло до Куросавы.

М. Н. Волконская. «Записки». Как женщина везёт за мужем в Сибирь рояль, ноты и книги — и оказывается, что этого достаточно, чтобы род не прервался.

Н. Н. Талеб. «Чёрный лебедь». Ради одной главы — про антибиблиотеку. Оправдание всем непрочитанным книгам на вашей полке.

#КодПисателя