Организация коммунистов-интернационалистов (ОКИ)

Общие принципы бюджетной политики в начале переходного периода. Часть 1.

Организация коммунистов-интернационалистов (ОКИ)·26 Jun 2022

Георгий Комаров, Торин Эрнестович

Если и есть то, о чем коммунисты любят говорить больше, чем о критике капитализма, то это образ будущего. Спросите о нём – и вам нарисуют картины светлого послезавтра, где всем воздастся по потребностям. Энтузиасты расскажут, как блокчейн заменит банки, а компьютеры спланируют всё на годы вперёд. Агитаторы произнесут зажигательные речи о равенстве и преодолении отчуждения.

Всё это будет увлекательно. Да вот беда: большинству трудящихся не до красивых теорий, когда жизнь ежедневно бьёт по ним инфляцией, дефицитом, безработицей и закредитованностью. Все эти проблемы требуют решений, и грош цена «политикам», которые не предложат их хотя бы на бумаге. Тем обиднее, что на вопрос, что и как делать до отмирания классов, ответ большинства левых будет издевательски неконкретным.

Общими фразами о «преобразовании общества» сыт не будешь – но это всё, что многие могут сказать рабочим. Другие перескажут «Манифест коммунистической партии» или «Переходную программу» без уточнений и пояснений. Третьи не предложат ничего лучше более конкретных, но реформистских мер, с которыми согласятся иные либералы. Соглашаться-то можно хоть с чёртом, была бы польза – но именно доказательств достаточной пользы здесь и не хватает.

Если мы, коммунисты, не предложим пусть набросочный, но обоснованный план преобразований, мы не сможем завоевать доверие населения. У наших либеральных оппонентов есть хотя бы программы. Хоть они в целом не выдерживают критики, но это конкретные цифры, доводы и проекты реформ. У несистемных левых никаких программ сопоставимого уровня нет.

Нам нельзя удовлетворяться повторением общих принципов и азбучных истин. Необходимо всерьёз исследовать экономику страны и мира, сформулировать и обосновать конкретные решения.

Данная статья не претендует на статус экономического исследования и тем более готовой программы. Это очерк для широкого круга читателей, содержащий лишь примерные оценки и обоснования общих тезисов. Но мы надеемся, что эти тезисы станут шагом к разработке полноценной программы, которую можно будет предложить трудящимся – и однажды общими усилиями реализовать.

Предпосылки

Прежде, чем приступить к аргументам, оговоримся, что ниже будем исходить из четырёх предпосылок. Первая – основным мотивом мы видим устойчивое повышение уровня жизни трудящегося большинства, по крайней мере в долгосрочной перспективе. Разумеется, это далеко не единственная функция экономической политики. Для строительства будущего социалистического общества необходимо и само по себе повышение производительности труда, и многое другое. Но конечная цель (в т. ч. цель развития уровня производительных сил) – это в любом случае благо масс, а не избранной верхушки. Это сама суть всякой левой политики. Любые потенциальные меры мы будем рассматривать именно с этой точки зрения.

Что конкретно вкладывается в понятие «уровень жизни»? Согласно ООН – это степень удовлетворения потребностей людей массой товаров и услуг [1]. В экономическом разрезе это прежде всего уровень потребления, который в экономике, носящей товарно-денежный характер, сильно зависит от уровня дохода. С другой стороны, потребление должно обеспечиваться соответствующей доступностью достаточно качественных товаров и услуг – прежде всего продовольствия, жилья и социальных благ (образования, медицины, инфраструктуры и т. д.).

Вторая предпосылка отражена в названии: мы рассматриваем только экономическую политику и только в начале переходного периода в понимании классиков. Других тем и далёких перспектив в этом тексте мы касаться не будем. Это не значит, что о них задумываться не стоит. Наоборот: без долгосрочных целей и комплексного анализа ничего не выйдет. Но мы считаем, что есть минимум три веские причины обратить внимание в первую очередь на проблематику этой статьи.

Во-первых, это именно те вопросы, которые наиболее волнуют массы и которые надо будет решать в первую очередь. Во-вторых, экономика – фундамент для всех других социальных процессов, поэтому логично думать о горящих вопросах её регулирования в первую очередь. В-третьих, мы можем уверенно говорить об основных чертах, которыми должно обладать социалистическое общество, но не о частных деталях его функционирования. Обосновать необходимость отмирания товарно-денежных отношений несложно. В разы сложнее ответить наперёд, какой способ неденежной мотивации труда будет наилучшим.

Что же, гадать на кофейной гуще? Делать смелые выводы по паре экспериментов Совмина СССР 50-летней давности? Честнее будет признать, что многие ответы придут лишь по ходу движения к социализму. А переход к полностью социалистическому хозяйствованию, как учит нас история, никогда не проходит легко и быстро. Достаточно указать, например, что в СССР элементы частного производства и рынка сохранялись не только в период НЭПа, но и десятилетия спустя (см., например, [2] и др.). А это значит, что на первое время придётся так или иначе иметь дело с рыночными механизмами и уметь ими управлять.

Марксистская политэкономия, объясняя природу капитализма, никогда не ставила своей задачей предлагать методы его регулирования. Поэтому мы будем вынуждены обращаться к немарксистских моделям и аргументам, не разделяя, впрочем, их методологических оснований. Может, это и неверно с точки зрения высоких критериев идейной чистоты. Но если Маркс и Ленин не чурались использовать, например, идеи Рикардо или Тейлора, то впадать в догматизм не будем и мы.

Третья предпосылка – признание полупериферийного характера российской экономики. Россия не была в авангарде промышленной революции, как Англия, или мировой торговли, как Нидерланды; не стала империалистическим суперхищником, как США; «витриной капитализма» как Западная Германия и Япония или нейтральной «тихой гаванью» богатств, как Швейцария. Глобальный рынок выделяет России нишу поставщика сырья, и в ближайшее время выйти за пределы этой ниши невозможно. Любая модернизация с целью «догнать и перегнать» займёт десятилетия. А это означает уязвимость для внешнеэкономических факторов (особенно, как мы могли ощутить, для санкционного давления).

Из этого есть два важных следствия. Во-первых, невозможность механически переносить на российскую почву опыт стран центра. Во-вторых, это диктует некоторую сдержанность планов. В условиях объективно уязвимого положения страны реалистичная задача – это сперва добиться бо́льших стабильности и автономии, а не обещать златые горы, которые нечем обеспечить.

Наконец, четвёртая предпосылка – это заведомо предварительный, оценочный характер наших тезисов. Мало того, что наши ресурсы ограничены – огромный пласт экономических данных попросту недоступен публике (например, ряд компаний не раскрывают прибыль и т. д.). Тем более мы не можем предсказать все будущие колебания экспортных и импортных цен, политические, социальные или технологические сдвиги в РФ и в мире. Поэтому мы везде исходим из текущего положения вещей и не претендуем ни на что, кроме «первого приближения» и общих (порой даже грубых) оценок. Тем не менее, такие оценки более, чем полезны для понимания логики возможного развития.

В этих предпосылках мы и попытаемся предложить общую линию решений, которые мог бы реализовать режим, действующий в интересах трудящихся, на первых порах своего пути. Такие меры могли бы обеспечить разумные темпы прироста уровня жизни с учётом всех объективных ограничений. Чтобы это сделать, взглянем на исходную точку экономической политики – бюджет.

Следите за невидимой рукой

Рассмотрим структуру консолидированного бюджета за 2020 г. Мы выберем именно этот год, поскольку, с одной стороны, исполнение бюджета уже оценено полностью и без оговорок, а во-вторых, «коронакризис» во-многом выявил «пределы прочности» хозяйства. Совокупные доходы тогда составили 18,72 трлн руб., из них 5,23 трлн (28%, в предыдущие годы от 36% до 51%) – нефтегазовые доходы, формирующиеся преимущественно из налога на добычу полезных ископаемых (НДПИ) и вывозных пошлин/акцизов [3]. На втором и третьем местах – НДС на внутренние (22,8%) и импортные (15,7%) товары и услуги. Среди расходов (всего 22,8 трлн) лидируют:

социальная политика (6,99 трлн; прежде всего пенсии и другие выплаты),
расходы на армию и иные силовые ведомства (3,17 и 2,23 трлн соответственно; отметим, что эти статьи постоянно увеличиваются),
«национальная экономика» (вложения в промышленность, сельское хозяйство, транспорт и дорожную сеть, всего 3,48 трлн).

Расходы на медицину, образование, природоохрану и культуру значительно меньше – 1,33 трлн, 966 млрд, 260 млрд и 140 млрд соответственно [4].

Хватает ли этого? Посмотрим на показатели. В странах ЕС на 100 тыс чел. приходится в среднем 351 медработник, в РФ – 331 медработник [5]. Всего на начало 2020 г. в стране насчитывалось 565,2 тыс врачей и провизоров, 1,3 млн чел. среднего и 264,7 тыс младшего медперсонала; при этом Минздрав озвучивал планы даже нарастить численность [6]. Но хорошо известно, что качество здравоохранения значимо коррелирует с оплатой труда и нагрузкой медработников [7]. Как с этим обстоит дело? Согласно материалу Tinkoff Journal, не очень: в 2020 г. средняя зарплата врача по данным Росстата составляла 80,76 тыс руб., в то время по данным вакансий медучреждений – всего 38,55 тыс руб. Разница в «официальных» и реально предлагаемых ставках медсестёр чуть меньше: 39,57 и 24,41 тыс руб. соответственно [8]. Сопоставимые различия демонстрируют и более свежие данные «Комсомольской правды» [9] и ресурса «Город работ» [10]. Объяснить такие несоответствия несложно: в «росстатовские» средние цифры включены зарплаты административного персонала и узких специалистов, а не только рядовых работников большинства лечебно-профилактических учреждений (ЛПУ).

Разумеется, нельзя точно рассчитать «суммарную недоплату», не обладая полной информацией по каждому медучреждению. Однако ничего не мешает нам сделать грубую предварительную оценку по средним значениям. Большинство медработников не занимает высших должностей и не является уникальными специалистами. Потому мы можем смело считать, что для «подтягивания» средних зарплат до обещанных (без урезания иных статей расходов), потребуется дополнительно порядка 523 млрд руб. в год в текущих ценах. При повышении численности до европейских показателей – до 554 млрд в год. Эта цифра, конечно, может быть снижена за счёт пересмотра системы управления здравоохранением, но не в разы. Тем более, что в неё не включены, например, расходы на переоснащение больниц и поликлиник.

Схожая ситуация и в среднем образовании: разница «официальной» (43,6 тыс) и фактически предлагаемой (20 тыс) средней зарплаты [11]; при нынешней численности учителей в 1,1 млн чел. [12] это 311 млрд руб. дополнительно. Некоторые могут возразить, что реальные доходы врачей и учителей могут быть выше цифр, указанных в вакансиях, поскольку многие работают на 1,5-2 ставки. Однако то, что работники вынуждены брать дополнительную нагрузку – которая достоверно отрицательно сказывается на качестве образования и медицины, – только подтверждает наш тезис. Повышение зарплат должно освободить большинство врачей и учителей от потогонки и привлечь больше молодых специалистов, так что наши оценки остаются релевантными и даже, возможно, несколько заниженными.

Значительно лучше дела идут в вузах [13], хотя и здесь возникают вопросы, какой вклад в среднюю цифру вносит оклад молодых преподавателей, а какую – административного состава. Зато запланированная на 2022 г. средняя пенсия – 18,9 тыс., всего около полутора МРОТ [14]. При этом коэффициент демографической нагрузки (число нетрудоспособных граждан на 1000 трудоспособных) до 2030 г. обещает вырасти на 10% по данным Росстата и на 14% по оценкам ООН [15]. Учитывая стабильно невысокий прогноз рождаемости, вырастет он точно не за счёт детей. Следовательно, примерно на 10-14% должен вырасти и размер пенсионного фонда, и это без поправки на десятилетнюю инфляцию. Государство, видимо, надеется уберечь нас от роста этой нагрузки, недофинансируя медицину. Мы будем чуть человечнее, и скажем, что пенсии на текущем уровне ещё для 3,9 млн чел. потребуют от 887 млрд/год в текущих ценах.

Хочешь, не хочешь, а набегают «лишние» 1,7 трлн только на прямое финансирование располагаемого дохода. Из чего его обеспечить в нынешней модели управления – неясно. Альтернативы? Поддерживать одни категории персонала за счёт экономии на других? Постоянная «оптимизация» последних десятилетий уже принесла свои горькие плоды. Пересмотр доходов руководства ЛПУ и учебных заведений имеет свои пределы. Сохранять материальную мотивацию управленцев всё же необходимо, принудительно снижать их доходы до среднего – не выход. Некая конфискация имущества олигархов при всей привлекательности - тоже не решение: яхты и дворцы быстро закончатся (к тому же частично из-за санкций их уже конфисковали), а соцрасходы – нет. Более того, как мы увидим ниже, полностью нужд не покроет и изменение налогового режима или «косметическое» сокращение других статей бюджета.

И даже поэтапное, а не единовременное повышение расходов – а именно так и придётся поступить в любом случае, – просто откладывает решение проблемы. Рано или поздно нужно будет выйти на расчётный уровень. Вопрос источников финансирования остаётся (пока) открытым.

Мы не случайно упомянули поэтапность, потому что с проблемой социальных расходов сопряжена проблема ещё более системная, а именно проблема производства. К сожалению, даже минимального знакомства с реалиями капиталистической экономики достаточно, чтобы понять: просто раздать деньги страждущим – сомнительная идея. Повышение располагаемых доходов – это прежде всего повышение совокупного потребительского спроса. Если оно будет быстрым, предложение за спросом не поспеет, произойдёт лишь «накачка» рынка рублями, не обеспеченными реальным продуктом. Без опережающего роста производства потребтоваров это может привести только к дефициту – а следовательно, к инфляции, «съедающей» доходы.

Надеяться, что «накачки» удастся избежать сугубо за счёт более равного распределения доходов, увы, не приходится. Во-первых,по перечисленным выше причинам. Во-вторых, прослойка сверхбогатых не просто потребляет больше бедных, она потребляет другие категории товаров. Если беднейшие домохозяйства тратят на питание более половины дохода, то богатейшие 10% – менее четверти. По статье «транспорт» картина противоположная: 5% против 29% [16]. Просто перераспределив сверхдоходы, мы не обеспечим больше условных гречки и туалетной бумаги, поскольку спрос, обеспеченный сверхдоходами – это спрос на «Мерседесы» и брендовые сумки. Моментально «дополнительные» продукты массового потребления на рынке не появятся, для этого нужно наращивать производство. Меж тем, продовольственная инфляция по независимым оценкам уже сейчас вдвое превышает цифры Росстата, усреднённые по всем видам товаров и услуг [17][18]. Так что проблема производства – не проблема будущих решений, она уже стоит.

Можно ли затормозить инфляцию директивно? Практика показывает, что при недостаточности предложения средне- и долгосрочное госрегулирование цен лишь приводит к росту теневой экономики. Среди знакомых ярких примеров – ситуация в позднем СССР, чья экономика хоть и не была капиталистической, но сохраняла товарно-денежный характер. С одной стороны имелся стабильно растущий потребительский спрос – плод щедрой социальной политики, полной занятости и относительного равенства доходов. С другой – отстающее предложение в силу ряда системных проблем организации производства. В результате к концу советской эпохи директивное управление ценами привело к пресловутым очередям, «торговле на сторону», «фарцы» и т. п., которые внесли свой вклад в крах советского проекта. Схожие явления можно видеть, например, в последнее время на Кубе, в Венесуэле и т. п.

Впрочем, и без сдерживания цен картина может быть прискорбной. Наглядный пример – мировой кризис середины-конца 1970-х. Напомним, что послевоенная политика стран центра основывалась на высоких бюджетных тратах, которые стимулировали потребительский спрос через социальные выплаты, госзаказы и т. д. Это принесло свои плоды на подъёме бизнес-цикла. Но когда пришло время неизбежного торможения экономического роста (в силу естественного понижения нормы прибыли), усугубленного внешними шоками (нефтяной и продовольственный кризисы), то падение производства при сохранении высокого спроса привело к резкому росту инфляции. Это стало одним из главных факторов повсеместного отказа от активного кейнсианского (преимущественно бюджетно-налогового) регулирования в пользу неолиберальных, монетаристских (т. е. преимущественно кредитно-денежных) мер – подстройки процентной ставки (рефинансирования, «ключевой» и т. п.) и управления «печатным станком».

Следовательно, критически важно балансировать рост благосостояния населения стабильным ростом предложения. И если мы не хотим, чтобы этот процесс растянулся на десятилетия, мы должны сразу же обеспечить значительные инвестиции, причём не только в производство потребительских товаров и услуг, но и во все звенья производственных цепочек.

Конечно, «недостающее предложение» в принципе можно компенсировать и за счёт повышения импорта. Но в долгосрочной перспективе такая политика поставит страну в крайне уязвимое положение: инфляция будет подогреваться уже не только внутренними факторами, но и инфляцией в странах-поставщиках, а также колебаниями курса.

Более того, импортозависимость в условиях экономической и политической нестабильности ( будем откровенны, такие условия давно привычны и вряд ли существенно изменятся в обозримом будущем) может подогревать и ещё один фактор роста цен – инфляционные ожидания. Чтобы понять, как они сказываются на уровне цен, вспомним свежий пример, как на фоне мартовских санкций потребители, ожидая кризиса, начали массово скупать товары первой необходимости. В итоге даже отечественная продукция, которой не грозило бы исчезновение с прилавков в «нормальных условиях», заметно прибавила в цене. Прогнозная годовая инфляция только по итогам марта составила 16,7% (продовольственная – свыше 18%) [19]. Это почти вдвое больше значения за 2021 г. (8,4%) [18].

Нежеланная независимость

Необходимость массированных инвестиций в собственное производство не исчерпывается одними лишь соображениями сдерживания инфляции. Не только опыт санкций против РФ 2014 и 2022 гг., но и история торговых ограничений против Венесуэлы, Ирана, а ранее СССР, Китая, Югославии, Ирака и др. свидетельствуют, что подобные меры остаются важным инструментом в руках империалистов. Не будем обманываться формальными поводами нарушений международных конвенций. Никакие преступления и конфликты не привели к мерам против, например, аргентинской диктатуры Виделы или многолетней захватнической политики Израиля. Зато санкции затронули совершенно безобидную Кубу. Нет никаких гарантий, что какой-либо будущий режим в РФ, даже разрешив все международные споры, обезопасит себя от угрозы нового витка внешнеэкономического давления.

Конечно, есть соблазн от самостоятельности отказаться. В конце концов, картинки «сытой европейской жизни» действительно привлекательны. Однако в дело здесь снова вступает фактор времени и места в мировом разделении труда. Единственный действительно впечатляющий пример модернизации полупериферийной страны в последние десятилетия – это Китай, проводящий достаточно автономную внешнюю политику. При этом даже автономию КНР за счёт тесных связей с импортёрами нельзя назвать полной, путь к ней был долог и тернист, и повторить его быстро и в полной мере едва ли возможно. Не идущие на разрыв с капиталистической ориентацией Индия, Бразилия, Турция продолжают бороться с ворохом системных проблем.

Специфический опыт послевоенных «экономических чудес» Западной Германии, Японии или Южной Кореи – продукт своей эпохи. Огромные инвестиции в восстановление и рост их экономики в начале Холодной войны были продиктованы необходимостью «доказать» преимущество капиталистической модели по сравнению с социалистической. «Помогло» и повсеместное распространение в то время кейнсианского подхода. Но начиная с 1980-х, когда советский проект пришёл в упадок, а заповеди «социального государства» уступили место угару неолиберализма, подобных примеров мы не видим даже в Европе (за исключением разве что маленькой и относительно изолированной Исландии).

Напротив, страны бывших СССР и СЭВ (Совета экономической взаимопомощи) получили не всестороннюю финансовую помощь, а «шоковую терапию». Их производство необратимо деградировало, не выдержав конкуренции с транснациональными гигантами [20]. Сокращение рабочих мест и социальных расходов привело, в частности, к массовому оттоку населения из региона: до 27% уехало с 1992 г. из Латвии, порядка 24% из Литвы, 19% из Болгарии и т. д. [20][21]. Причём отток не ослабевает: страны Восточной Европы до сих пор в числе мировых лидеров по эмиграции, хотя другие страны европейской полупериферии (к примеру, Португалия) не слишком отстают [22][23]. Ждёт ли кто-то на Западе ещё и миллионы российских рабочих рук? Сомнительно. Но и внутреннее производство при полном «открытии» национальной экономики неизбежно сократится. А это будет означать рост безработицы, сравнимый если не с нашими 1990-ми, то с южноевропейским кризисом рынка труда конца 2000-х – 2010-х.

Не сможет Россия воспроизвести и опыт нефтяных монархий Персидского залива. Коренное полноправное население ОАЭ, которое имеет возможности наслаждаться высокими стандартами жизни, составляет лишь порядка 3 млн; всю «грязную работу» тем временем выполняет 7 млн мигрантов. Сопоставимая картина в Катаре, Кувейте и т. д. Население РФ больше в десятки раз, и обеспечить такие же значения неравенства в пользу «коренных» даже за счёт сверхэксплуатации мигрантов просто невозможно. Так что РФ в каком-то смысле обречена на экономическую автономию.

Но даже если вынести это за скобки, нам ещё предстоит разобраться с последствиями нынешних санкций. Несмотря на то, что к масштабным кризисным явлениям они пока не привели, да и некоторые зарубежные компании ищут хитрые способы обойти торговые запреты, негативные эффекты уже налицо. Речь не только об общей «просадке» и неожиданном дефиците гречки, чековой ленты или офисной бумаги. Под угрозой значимые разделы экономики, деградация которых поставит под угрозу качеству жизни россиян. В частности, среди важнейших сфер, уже пострадавших от ограничения импорта – гражданская авиация, электроника и фармпрепараты [24]. Восполнить их потери собственной продукцией отечественная промышленность сегодня просто не может – и вряд ли сможет в обозримом будущем.

При этом самое узкое с точки зрения импортозависимости место – производство не столько конечной продукции, сколько промежуточных товаров. Так, полностью автономное машиностроение невозможно без собственного станкостроения, но на рынке станков в РФ доля отечественной продукции – лишь около 63%, и в основном это по прежнему не самые высокотехнологичные приборы. И это при том, что уровень износа основных фондов в обрабатывающих производствах превышает 50% [25]. В немалой мере зависимо машиностроение и от заграничных поставок многих видов комплектующих, включая, подшипники и фитинги для труб.

Ситуация на рынке лекарств ещё плачевнее: хотя доля номинально российских препаратов в аптеках – 61%, но лишь 20% исходных фармацевтических субстанций синтезируются в РФ [26]. А на некоторых рынках химпродукции, например,пестицидов для сельского хозяйства, консервантов для пищепрома, катализаторов для нефтехимии, – доля импорта по некоторым оценкам и вовсе стопроцентная [27]. Это при том, что в целом технологии органического синтеза в РФ достаточно развиты. Зато если перейти от химии к физике, то производства микропроцессоров современного уровня (техпроцесс 10 нм и менее) даже на уровне десятилетней давности (65 нм) в РФ попросту не существует [28]. Производивший процессоры «Эльбрус» и «Байкал» тайваньский монополист TSMC, который занимает более половины мирового рынка полупроводников, присоединился к эмбарго. «Кремниевый суверенитет» здесь был бы нужен как никогда, но увы.

И ведь нельзя сказать, что с импортозависимостью совсем ничего не делается. По официальным отчётам ведомств, периодические вливания в собственное производство есть. Эти отчёты могут быть преувеличены, но уж не полностью высосаны из пальца. Но просто не высасывать из пальца недостаточно. Недостаточность государственной политики импортозамещения нехотя признают даже сами высшие чиновники: в частности, сенатор Клишас [29] и спикер Матвиенко [30]. Другое дело, что признание проблемы – только половина решения. Другая половина (т. е. собственно решение) вызывает скорее скепсис, чем энтузиазм, поскольку ничего принципиально нового пока не предлагается.

Можно ли продолжать «замещать» по-старому, но лучше, интенсивнее и эффективнее? Нельзя. Методы, которые применялись в последнее десятилетие и будут применяться в обозримом будущем, всецело подчинены рыночной логике. Логике в российских реалиях заведомо проигрышной.

Любое достаточно сложное технологичное производство низкомаржинально: норма прибыли в таких отраслях заведомо ниже чем, например, в сырьевом секторе. Порог входа в такие отрасли наоборот, высок: запуск или перевооружение даже сравнительно небольшого производства требует значительных капиталовложений, которые могут «отбиваться» долгие годы. Добавьте к этому накопленное за последние десятилетия технологическое отставание и сравнительно высокие по сравнению с Юго-Восточной Азией или Латинской Америкой издержки (стоимость рабочей силы, отопление и освещение зимой и т. д.) – и получите, что при прочих равных российская технологическая продукция будет в среднем проигрывать конкуренцию той же китайской. Стоит ли удивляться, что отечественный капитал не горит желанием массово и помногу вкладываться в условный «патриотический смартфон».

Решить или, по крайней мере, смягчить проблему можно было бы прямолинейно, выделяя больше денег или предоставляя производителям бо́льшие льготы. Но это едва ли приемлемо уже для государства. Прямые вливания ограничены структурой бюджета. Так, на одни только госпрограммы стимулирования гражданской промышленности в бюджете заложено свыше 946 млрд руб. (транспортное и специальное машиностроение – 81,08 млрд, производство средств производства – 475,4 млрд, производство материалов – 36,08, вертолётостроение – 36,64, судостроение – 17,46, электронная промышленность – 36,54, медицинская и фармпромышленность – 4,8, агропром – 258,33) [31]. Это 28,6% – почти треть, – от всех запланированных расходов по статье «национальная экономика» и более 5% от суммарных предполагаемых расходов бюджета [32]. Эта цифра меньше, чем в предыдущем году, и всё равно по итогам прошлых лет воз и ныне там.

Для заметного результата нужно радикальное увеличение расходов. При сохранении нынешнего подхода к управлению экономикой это возможно только путём урезания других бюджетных статей. Например, на высших чиновников или официальные СМИ – на что правящий класс, очевидно, не пойдёт. Снижение налогов для промышленности также ударит по бюджету, учитывая, что НДС и налог на прибыль и так составляют около 27% его доходов [4]. Увеличение ввозных пошлин на промтовары могло бы понизить привлекательность дешёвого импорта. Но, во-первых, неясно, насколько это значимо на фоне торговых ограничений и не скажется ли на отношениях с крупнейшими импортёрами (особенно Китаем). А во-вторых, это не решит напрямую проблему развития отечественного производства в средне- и долгосрочной перспективах. Повторимся, инвестиции в промышленность «длинные».

Вот и имеем долю прямых госинвестиций в уязвимые отрасли – в лучшем случае порядка трети, доля частных пренебрежимо мала, остальное – собственные и заёмные средства. При этом привлечение последних осложняется стабильно высокой ставкой процента, необходимой государству для проведения политики в монетаристском духе. Крупные инвестиционные инициативы правительства носят преимущественно проектный характер и рассчитаны в самом лучшем случае на несколько лет. Ожидать на этом фоне взрывного роста технологичных производств не приходится.

Цена вопроса

Тем не менее, раз уж мы задумались о решении экономических проблем России, мы обязаны предложить возможные меры автономной от импорта модернизации. Чтобы сделать это хотя бы в общих чертах, попытаемся «прикинуть» потребности промышленности в инвестициях. К сожалению, мы никак не сможем учесть все факторы во всех отраслях. Поэтому мы рассмотрим примерные потребности станкостроения, приборостроения и сопутствующих отраслей. Мы уже видели выше, что они крайне уязвимы, и в то же время их продукция повсеместно используется в промышленности и сельском хозяйстве. Поэтому оценка вложений в этих отраслях и даст нам нижнюю границу необходимых инвестиций в целом.

Обзор производственных цепочек

Такое сложное оборудование, как станок, требует следующих комплектующих: станина, шпиндель, направляющие и шарико-винтовые пары (ШВП), режущий инструмент, датчики. Соответственно, чтобы добиться развития отрасли, нужно также обеспечить: высокоточные литье и механообработку, измерительное оборудование, производство систем привода, станковой оснастки и строительства сборочных цехов. Помимо этого датчики, а также станки ЧПУ требуют электроники и программного обеспечения (ПО) [33].

Чем из этого мы располагаем? Литейные заводы, способные производить стандартные чугунные станины, в РФ работают до сих пор [34][35]. Кузнечно-прессовое производство (шпинделей, фланцев, крупногабаритных деталей) также возможно с использованием имеющихся производственных мощностей [36]. Но стоит отметить, что российское производство здесь уступает европейскому, поэтому в долгосрочной перспективе желателен рост и этой отрасли. Примерно то же можно сказать и про металлопрокат: имеющиеся мощности достаточны на первых порах, но в перспективе прокатное оборудование потребует обновления (на некоторых заводах не обновлялось с 1930-х годов) [37][38]. Наконец, к «приемлемой» категории отнесём производство резино-технических изделий [39], средств (химико)термической обработки [40], а также станочной оснастки: качество в среднем уступает зарубежным аналогам, но мощностей хватает.

Зато в России почти полностью уничтожена подшипниковая отрасль. Немногие подшипниковые заводы работают почти полностью на «оборонку» [41][42]. При этом для развертывания производства подшипников невозможно ограничиться только работой на станкостроение. Необходимо учесть нужды авиационной, железнодорожной, газотурбинной и др. отраслей. Задача является крайне трудоемкой и в первую очередь требует налаживания производства подшипников высокой точности.

То же справедливо и для электронной промышленности. Хотя производство распространённых радиодеталей (диодов, конденсаторов и т. п.) в стране в целом налажено, с интегральными схемами и особенно микроконтроллерами ситуация намного хуже. В настоящее время изготавливать собственные процессоры в промышленных масштабах с техпроцессом менее 200 нм (этого достаточно, например, для авионики и отчасти телекоммуникаций) способны по сути два предприятия: зеленоградские «Микрон» и «Ангстрем», уже зависимые от дотаций [43][44].

Но это касается не только электронного приборостроения. Хотя есть ряд предприятий, производящих узкоспециализированную аппаратуру [45], РФ массово не производит даже самые простые измерительные инструменты (штангенциркули, микрометры и пр.), предпочитая импортировать их из Китая и других стран. В то же время без средств измерения невозможно говорить о производстве даже самых простых станков. Немногим лучше ситуация в производстве режущего инструмента. Сохранившиеся с советских времен инструментальные заводы в немалой степени специализируются на производстве нестандартного инструмента [46]. Рядовой инструмент опять же преимущественно импортируется.

Своего рода промежуточное положение занимает производство электроприводов [47], направляющих и ШВП [48], лазеров [49], смазочно-охлаждающих материалов. Большую часть рынка занимают иностранные монополисты. Определённые мощности либо технические возможности для изготовления такой продукции в РФ есть, однако они недостаточны, а уровень технологий отстаёт на десятки лет. Здесь потребуется существенное перевооружение и ввод новых мощностей.

Наконец, замещение координатно-измерительного оборудования, использующего особые (гранит с низким показателем теплового расширения, рубиновые датчики), а также полупроводников с техпроцессом менее 65 нм в обозримом будущем не представляется возможным.

Грубая оценка затрат

Начнём с отраслей, которые нужно восстановить с нуля. Заводов по производству подшипников понадобится около двух десятков. Мы уже указывали, что спрос на эту продукцию предъявляет сразу несколько отраслей. По опыту СССР и других развитых стран необходимо размещение подобных производств в достаточной близости от крупных промышленных центров. Первоначально для построения отрасли неизбежен импорт – в первую очередь механических станков. И это несмотря на то что возможно частично использовать и имеющиеся на территории РФ станки (в т. ч. б/у). Для производства 5% от общего числа подшипников, необходимого российской промышленности, нужно около 200 станков. Средняя стоимость одного станка, округляя, 100 тыс $. При этом на каждый станок потребуется комплект режущего и измерительного инструмента, оснастка и ещё около 100 типов оборудования (печи, станки для производства тел качения и т. д.) с аналогичной стоимостью, а также расходные материалы, обучение персонала, доставка и пуско-наладка, которые суммарно можно оценить в несколько десятков тыс долларов. Итого затраты на оборудование составят ориентировочно порядка 60 млн $.

Дополнительно понадобится строительство производственных помещений. Для размещения одного станка требуется около 20 кв. м. Утроим это значение, чтобы учесть площади для хранения материалов и продукции, размещения ИТР и др. Тогда нам понадобится около 18 тыс кв. м. на предприятие. Даже если предположить, что предприятия будут строиться из быстровозводимых конструкций на территории, где уже есть все коммуникации (например, бывшие промзоны), то из расчёта 1,5 тыс $ за кв. м. мы получим порядка 27 млн $ на возведение инфраструктуры. Тогда затраты на капитальные активы составят суммарно около 1,75 млрд $ на отрасль. Можно достаточно уверенно исходить из аналогичных оценок и для производства системы приводов, измерительного и режущего инструментов. Они также имеют повсеместное использование и требуют сопоставимой номенклатуры оборудования.

Для собственно станкостроения потребуется не менее 2-3 однотипных производств (токарные, фрезерные, шлифовальные, зуборезные, электроэрозионные, расточные станки соответственно). На сегодня работает порядка 20 предприятий, выпускающих преимущественно эти типы продукции (в основном более востребованные токарные и фрезерные) [25][50][51]. Тогда дополнительно потребуется по примерным прикидкам 14 предприятий сопоставимого масштаба. Каждое из них необходимо оснастить по меньшей мере 200 ед. основного оборудования и 100 ед. вспомогательного. Расчет аналогичен оснащению производств подшипников, только оборудование будет более габаритным (т. е. стоимость примерно в 1,5-2 раза выше). Исходя из этого, в каждое станкостроительное производство нужно вложить порядка 200 млн $. Эта оценка близка, например, к стоимости строительства в 2015 г. завода DGM Mori в Ульяновске (с поправкой на инфляцию) [52]. Итого на всю отрасль понадобится около 2,8 млрд $.

Что с микроэлектроникой? Стоимость строительства и оснащения современных зарубежных микропроцессорных фабрик – от 9 до 20 млрд $ [53]. Если мы хотим иметь собственное производство такого типа, то следует отталкиваться от этих сумм. Помимо этого модернизация хотя бы «Ангстрема» и «Микрона» потребует частичного обновления оборудования. Цены большинства машин (для травления, напыления и т. п.), а также измерительных приборов лежат в диапазоне от 0,2 до 4 млн $ [54][55], сканера для Afr/EUV-литографии – до 140 млн $ [56]. На каждую линию требуется около сотни единиц оборудования. Итого на 2 линии понадобится около тех же 2 млрд $. Затраты на разработку оригинальных топологий чипов пока вынесем за скобки.

Что касается модернизации остальных сопутствующих производств, здесь расходы несколько ниже, и их можно будет на какое-то время отложить, либо растянуть. В литейном производстве вопрос упирается в обновление печей и систем налива металла. Стоимость таких линий составляет порядка 10 млн $. Примем, что модернизации подлежат 10 предприятий, на одно производство потребуется 5 единиц оборудования, тогда итоговая сумма составит около 500 млн $. При этом скорее всего также понадобится возведение дополнительных цехов и инфраструктуры (по аналогии с расчётом выше – до 250 млн $).

В кузнечно-прессовом производстве ситуация несколько лучше: имеется более современное оборудование. Если мы грубо примем, что модернизация потребуется 5 предприятиям, то затраты составят порядка 50 млн $ на предприятие, т. е 250 млн $ суммарно. Чуть выше будут затраты на модернизацию других упомянутых отраслей, кроме металлопроката: можем исходить из оценки около 500 млн $ на 5 предприятий на отрасль – суммарно 2 млрд $. С металлопрокатом дела обстоят хуже (см. выше): здесь цена перевооружения скорее всего превысит 1 млрд $ на предприятие.

Итого, в порядке грубых предварительных оценок:

Собственно станкостроение – 2,8 млрд $,
Производство современной электроники – от 12 млрд $,
Производство измерительного и режущего инструмента, подшипников, систем приводов – по 1,75 млрд $ на отрасль,
Модернизация металлопроката – от 20 млрд $ (20 предприятий),
Модернизация других сопутствующих отраслей – суммарно до 3 млрд $,
Импорт оборудования и технологий – от 10 млрд $.

Отдельная головная боль – вопрос кадров. Для перечисленных отраслей в перспективе понадобятся десятки тысяч специалистов. К сожалению, их подготовка зачастую проходит по стандартам 1980-х годов, а практический компонент обучения смехотворно мал. Ситуацию усугубляет низкий престиж рабочих и инженерных специальностей, трудиться по специальности идут считанные проценты выпускников институтов и колледжей. Потребуются стимулы для их возвращения в отрасль и подготовка новых кадров. Но даже если вынести всё это за скобки, то исходя из средней численности 700 рабочих и ИТР на предприятие со средней зарплатой 90 тыс. руб., ежегодные расходы на рабочую силу составят от 71 млрд руб/год на 95 вновь запущенных предприятий. Если же мы учтём необходимость открытия нескольких новых профильных институтских кафедр, то к этой оценке можно смело добавлять ещё порядка 200-400 млн руб/год только на оплату труда преподавателей.

Итого, если мы надеемся реализовать этот план за 10 лет, самая оптимистичная оценка без учёта перевооружения существующих производств и подготовки новых кадров составит около 2,62 трлн руб (в текущих ценах по текущему курсу), с учётом – от 4 трлн руб.

Деньги «не из тумбочки»

Итак, мы оценили нижние границы потребностей в повышении социальных расходов, а также прямых инвестиций в промышленность. Ещё раз подчеркнём: в идеале потребуются определённые вливания и в другие сферы, включая такие затратные, как авиация и такие «базовые», как малотоннажная химия. Потребуются затраты и на перевооружение больниц, школ и вузов, на инфраструктуру, на переподготовку кадров и т. д. Также можно ожидать роста импортных цен за счёт как инфляции, так и внешнеторгового давления. Так что для некоей средней оценки объёмы можно смело утроить. Однако в большинстве других сфер российской промышленности ситуация не настолько критическая, плюс значительная часть модернизации их основных фондов – это именно качественные отечественные средства производства.

Логичный вопрос, который наверняка возникает у читателя: за чей счёт этот праздник. Известный анекдот про «откуда у вас деньги? – из тумбочки» здесь неприменим. Так что рассмотрим более конкретные варианты финансирования.

Наиболее прямолинейный способ, наращивание экспорта, в краткосрочной перспективе неработоспособен. В структуре экспорта 64,7% занимает продукция нефтегазового сектора и металлургии – сфер, где производственные мощности и так полноценно загружены. Потенциальное повышение доли машиностроения (сейчас 6,6%) и химпрома (7,7%) [57], в свою очередь, упирается в ту же проблему инвестиций.

Увеличение доходов бюджета исключительно за счёт повышения налогов мы также можем сразу отмести. Налог на доходы физлиц составляет мизерную долю бюджетных поступлений: 0,35% (на 2021 г.) [4]. Даже троекратное его повышение не покроет и доли требуемых трат. Не спасёт и введение прогрессивной шкалы НДФЛ – по крайней мере, в качестве единственной меры. По оценкам аудиторской фирмы FinExpertiza, всего 17,1 тыс российских наёмных работников в 2021 г. имели доход от миллиона рублей в месяц [58]. Даже обложив всех их 75-процентным налогом вместо 13-процентного, мы получим прирост лишь около 130 млрд руб. ежегодно.

Введение дополнительных налогов для физлиц, – например, на роскошь или т. н. windfall tax (разового налога на сверхдоходы, полученные в ходе приватизации), – также затронет узкую прослойку; в самом лучшем случае мы вновь говорим лишь о десятках млрд руб. К тому же любое повышение нагрузки на бизнес-элиты будет приводить как минимум к их уходу от налогов путём финансовых махинаций, коррупционных схем, а то и прямого давления на государство. В итоге запланированная сумма будет в той или иной мере недополучена. Это не означает, что подобные меры бессмысленны, но к значимому повышению доходов бюджета они не приведут – в особенности без дополнительных мер. Возможное повышение НДС, налога на прибыль, пошлин и акцизов принесёт больший эффект. Но мы уже указывали, что это возможно лишь ценой снижения реальных доходов населения, т. к. возросшая нагрузка будет перенесена бизнесом на плечи потребителей. Для наших целей это неприемлемо.

Другие традиционные методы фискальной политики, такие как расходование резервов и наращивание госдолга могут служить краткосрочным способом «залатать дыры». Но в качестве самостоятельной стратегии без структурных изменений в экономике – и тем более в качестве стратегии долгосрочной, – они едва ли пригодны.

Во-первых, целый ряд эконометрических исследований показывают негативную зависимость экономического роста от величины госдолга (точнее отношения долга к ВВП) [59]. Во-вторых, пример стран Южной и Восточной Европы (в первую очередь Греции) показывает, что большая величина внешнего долга делает государство зависимым от требований финансовых организаций капиталистического центра [60]. Мы уже указывали, что такая зависимость губительна с точки зрения развития национальной экономики. Но более того, требования таких организаций зачастую прямо включают сокращение бюджетных трат, что противоречит нашим целям.

В-третьих, мировая экономика подвержена колебаниям в силу самых разных факторов, но выплаты по долговым обязательствам необходимо исполнять стабильно. Так, ежегодно обслуживание даже относительно небольшого российского госдолга составляет около 4-5% бюджетных расходов [4]. При этом, как указывает О. Комолов, значительную долю внешнего долга составляют займы с плавающей ставкой, т. е. в кризисные моменты можно ожидать колебания величины ежегодных платежей [60]. Если наращивать внешний долг дополнительно, это только усугубит проблему. Такого увеличения можно избежать только при устойчивом и долгосрочном опережающем росте доходов, который в случае РФ ещё долго будет зависеть от заведомо нестабильных цен на сырьё и колебаний курса. Отдача от инвестиций в отрасли с более стабильными ценами будет неизбежно запаздывать. Разумная долгосрочная стратегия будет ровно противоположной: поддерживать профицит бюджета и наращивать резервы, чтобы при необходимости смягчать эффект внешнеторговых колебаний.

В-четвёртых, хотя ряд развитых стран демонстрирует высокое отношение долга к ВВП, экономически устойчивы из них только те, которые обладают развитым внутренним рынком и занимают средства в собственной валюте (среди них, например, Франция и США). России, очевидно, такая перспектива светит ещё не скоро. При этом показательно, что для почти всех других стран-экспортёров сырья также характерна низкая величина госдолга (исключения – находящаяся в кризисе Венесуэла и крайне зависимые от импорта Бахрейн и Катар) [61]. Это опять же согласуется с необходимостью поддержания бюджетного профицита в экономике, зависимой от экспортных цен для смягчения последствий их колебаний.

Наконец напомним, что средства нам необходимы для финансирования соцрасходов и долгосрочных государственных инвестиций. В условиях рынка увеличение государственных расходов, в свою очередь, повышает спрос на деньги. У населения появится потребность больше покупать, у фирм – реализовывать продукцию и заключать контракты друг с другом; и все эти операции потребуют денежных средств. В экономике со значительной долей частной собственности при прочих равных повышение спроса на деньги приводит к росту реальных процентных ставок. Если для покрытия расходов государство будет наращивать долг (через выпуск облигаций или внешние заимствования), это может дополнительно повысить спрос на деньги и, таким образом, ставку процента. А высокий процент делает частные инвестиции невыгодными (для инвестора возрастает риск невозврата в запланированном объёме, для заёмщика – будущая финансовая нагрузка). Возникает т. н. эффект вытеснения, который негативно сказывается на росте экономической активности.

Справедливости ради, есть аргументы, что в некоторых случаях повышение соцрасходов и госдолга приводит к обратному «эффекту привлечения» (crowding in). Но почти все его примеры относятся к восстановлению экономики после глубоких кризисов и пока среди учёных и политиков нет консенсуса, насколько можно этого ожидать в других обстоятельствах. В нашем случае инвестиции потребуются многолетние, повышенные соцрасходы – также не разовое предприятие. Даже если начать вливания на выходе из кризиса, поддерживать уровень бюджетных трат нужно будет и впоследствии, когда эффект вытеснения более вероятен.

Отметим, что существуют различные мнения, до какой степени в каких условиях допустимо наращивать бюджетный дефицит. Мы разберём их в конце статьи. Но в любом случае надёжнее рассматривать наращивание дефицита как крайнее средство на случай, когда другие меры экономической политики не достигают цели.

Итого, в общем случае традиционные фискальные меры – налоговая политика и госзаймы, – недостаточны. Из оставшихся опций пожалуй самая очевидная – сокращение социально незначимых статей расходов. И действительно, взглянув на структуру бюджета на 2022 г., легко убедиться, какую внушительную долю составляют, например:

«общегосударственные расходы» (1,52 трлн руб., из них 27,9 млрд – аппарат президента, 17,7 млрд – законодательных органов, 13,3 млрд – правительства, 225,1 млрд – судебной системы),
«национальная безопасность и правоохранение» (1,63 трлн, из них 264,7 млрд – Росгвардия, 9,1 млрд – ФСБ, 209,6 млрд – ФСИН),
кинематография (8,2 млрд), государственные СМИ (114 млрд) и «молодёжная политика» (33 млрд),
спорт высоких достижений (38,55 млрд) [32].

Без сомнения, от сокращения расходов такого рода подавляющее большинство россиян ничего не потеряет (а скорее даже выиграет). Очевидный плюс ещё и в удивительной стабильности этих бюджетных статей: с поправкой на инфляцию суммарные траты на них за каждый из последних 10 лет менялись мало [4][62]. Однако, даже уполовинив их, мы высвободим лишь около 1,66 трлн – неплохо, но всё ещё меньше, чем наши оценки потребностей. А ведь другие статьи, в особенности «социальные расходы», здравоохранение, образование, культуру и «национальную экономику» мы стремимся не просто сохранить нетронутыми, но и увеличить.

N-word

Чем можно это дополнить? Только тем, что вызывает в элитах страх и сопротивление – национализацией. Причём национализацией по большей части безусловной, т. е. без значительных компенсаций предыдущим «хозяевам» и с полной передачей прав собственности государству.

Сколько она может дать бюджету? В 2020 г., даже на фоне «ковидной просадки» суммарная прибыль 20 самых успешных российских компаний составила 3,6 трлн руб. [63] Речь идёт только о чистой прибыли, т. е. сумме в полном распоряжении владельцев компаний после выплат зарплат (включая зарплаты высшего руководства), налогов и сборов. Отнимем долю этой прибыли в распоряжении Росимущества и других структур, контролируемых государством – это суммарно около 0,96 трлн [64][65][66][67][68][69]. Итого – почти 2,64 трлн дополнительного дохода, т. е. ещё в 1,5 раза больше, чем высвободится от сокращения «лишних статей». Безусловная национализация только этих топ-20 корпораций обеспечила бы увеличение доходов бюджета на 14,1%. Для примера, даже половина этой суммы позволила бы почти в 1,5 раза увеличить финансирование образования и здравоохранения без сокращения иных статей расходов.

Какие предприятия подлежат немедленной национализации? Прежде всего те, от которых зависит

экспортный доход,
цены на важнейшие потребительские блага (в частности, продовольствие и жильё),
стратегическое развитие и повышение независимости от импорта.

В первую очередь это, конечно, нефтегазовые и металлургические корпорации. Во-вторых, это крупные предприятия машиностроения и химической промышленности. Здесь значимы все три критерия: (1) на них приходится около 14,3% экспорта; (2) это именно те сферы, которые мы рассматривали выше в оценке инвестиций; (3) их продукция может использоваться в быту, промышленности, строительстве и сельском хозяйстве, тем самым оказывая многофакторное влияние на уровень благосостояния в целом. По схожим соображениям в госсобственность разумно передать крупнейшие агрохолдинги: это источник продовольствия не только для внутреннего потребления, но и для мирового рынка (7,3% экспорта страны [57]). Также в силу значения для массового потребления это основные игроки в сферах жилищного строительства, телекоммуникаций и розничной торговли, такие как ПИК, ЛСР, «Мегафон» и X5 Retail Group или «Магнит» соответственно. Наконец, это банки как основной инструмент управления капиталом в его денежной форме.

Мы можем достаточно уверенно утверждать, что сочетание

национализации перечисленных выше категорий компаний,
сокращения избыточных расходов бюджета на аппарат чиновников, силовиков и пропагандистов,
в качестве дополнительной меры – введения прогрессивной шкалы НДФЛ (с понижением ставки для беднейших 10% и повышением до 60-75% для богатейших 10%),

при среднем уровне экспортных цен 2020 г. должно принести дополнительно порядка 4-6 трлн руб. профицита (т. е. превышения доходов над расходами) ежегодно по сравнению с нынешним уровнем. При этом именно в 2020 г. наблюдался самый низкий уровень цен за последние 10 лет (от $21,6 до $67,26 за баррель Brent, среднее $41,96). Он соответствовал 5,2 трлн руб. нефтегазовых доходов бюджета. Самый высокий – в 2012 г. ($99,35 – $118,23 в среднем $111,26), тогда нефтегазовые доходы составили 6,45 трлн руб., т. е. 10,37 трлн в ценах 2020 г. [4][70][71][62]. Итого имеем примерно двукратную разницу в доходах при разнице цен в 2,65 раза. Очевидно, что прибыли корпораций ТНК в целом пропорциональны этим колебаниям. Экстраполируя, в пессимистичном сценарии (нефть по $21, плоская ставка НДФЛ) мы можем исходить из снижения нашей оценки «добавочного профицита» до примерно 3,5 трлн руб. В оптимистичном сценарии (нефть за $111, повышение НДФЛ для верхнего дециля до 75%) цифра гипотетически может возрасти почти до 7 трлн. Учитывая, что это экстремальные, маловероятные случаи, оценка 4-6 трлн подходит в качестве правдоподобного диапазона.

Тогда наша оценка целевых «дополнительных» социальных расходов в текущих ценах будет составлять приблизительно от 28% до 42,5% от этой суммы. Поскольку повышение соцрасходов должно быть поэтапным (см. выше), то стартуя с 30% от целевого уровня, мы получим 8,4% до 12,8% «добавочного профицита» с постепенным повышением. Говорить о требуемом объёме инвестиций сложнее. Но исходя из полученной нижней границы (см. раздел «Цена вопроса»), потребуется по меньшей мере от 525 до 800 млрд среднегодовых расходов, т. е. 8,7-20%. При этом, поскольку мы говорим о национализации только ключевых отраслей, мы можем рассматривать инвестиции почти исключительно в машиностроение и химпром. Угрозы для наших целей это составить не должно. Напротив, лёгкая промышленность (как и некоторые сферы пищевой), где преобладают малые и средние предприятия, а производственные технологии в целом стандартны, должны достаточно гибко отреагировать на повышение спроса в рамках рыночных механизмов. Так что наша оценка остаётся сравнительно реалистичной.

Оставшиеся средства можно будет направить частично на иные статьи расходов, но главное – на увеличение резервов. Последнее – важный компонент, которым нельзя пренебрегать. Несмотря на то, что даже нынешние располагаемые резервы РФ ($285 млрд после мартовской заморозки счетов [72]) выше рекомендованных показателей [73], следует помнить, что рекомендуемые МВФ и Всемирным Банком оценки исходят из пассивной роли государства в экономике. В случае активной бюджетной политики возникнет дополнительная потребность в смягчении колебаний экспортных и импортных цен, а также в выравнивании курса рубля, о чём мы подробнее поговорим ниже. Тогда если итоговый прирост в какие-то годы окажется несколько ниже ожидаемого, у бюджета всё равно скорее всего останется «запас прочности».

Отметим три важных нюанса. Во-первых, речь идёт только о первоначальной национализации. Это не означает, что в дальнейшем в госсобственность не могут перейти и другие фирмы, включая средние и даже мелкие. Напротив, «дополнительная» национализация должна оставаться доступным инструментом экономической политики – и даже иногда необходимым инструментом. Например, когда речь идёт о производствах, близких к банкротству, их выкуп государством может быть предпочтительна даже для самих владельцев, терпящих убытки и влезающих в долги.

Во-вторых, везде выше мы говорим о прибыли. Это означает, что национализированные предприятия продолжат работать на коммерческих основаниях, т. е. изымать прибавочную стоимость в пользу государства. Такой неприятный факт несколько компенсируется тем, что уровень зарплат в нефтегазовой сфере, значительно превышающий общероссийский, можно будет без большого ущерба «заморозить». А часть нефтяных сверхприбылей направлять в другие отрасли – в т. ч. не только в качестве инвестиций в основные фонды, но и на поддержание и даже повышение зарплат. Тем не менее, нужно понимать, что об одномоментном преодолении эксплуатации здесь речи, увы, не идёт.

В-третьих, национализация предприятий непременно должна сопровождаться их включением в единую систему планирования. Включены в неё должны быть и формально государственные корпорации (в перечисленных выше секторах, но так же энергетические, транспортные, оборонные и т. д.), которые сейчас действуют как довольно автономные коммерческие субъекты.

Такое включение обеспечит бо́льшую межотраслевую мобильность капитальных средств, которая нам и необходима. Почему необходима? Прежде всего потому, что она даёт возможность напрямую направлять часть выручки высокомаржинальных отраслей в низкомаржинальные.

Другой вариант – сдерживание роста цен на продовольствие (в определённых пределах) даже при падении нормы прибыли крупных аграрных или торговых предприятий. Такое сдерживание будет возможно опять же за счёт частичного перенаправления выручки из других отраслей. Более того, само по себе централизованное ценообразование может (при прочих равных и в отсутствие товарного дефицита) несколько снизить инфляционные ожидания.

Третий компонент – снижение транзакционных издержек. Напомним, что под таковыми понимаются затраты не на производство как таковое, а на заключение контрактов, соблюдение правил купли-продажи, конкурентную борьбу, представительские расходы и т. п. Вне рыночной среды эти расходы по большей части не нужны; останутся только издержки организации обмена между различными ведомствами. В остальном же – поскольку мы говорим о национализации только крупных корпораций, – государство сможет пользоваться уже налаженной инфраструктурой этих фирм (в подтверждение ленинского тезиса о подготовке монополистическом капитализмом материальной базы для социализма). Справедливости ради, интеграция этих инфраструктур потребует первоначальных вложений – но они носят разовый, а не постоянный характер.

Также теоретически повышение доходной части бюджета должно смягчить эффект вытеснения: для финансирования расходов в общем случае не нужно будет наращивать госдолг, что соответственно, не приведёт к искусственному росту процентной ставки. И даже если это смягчение будет небольшим, то за счёт повышения государственных инвестиций снизится зависимость стратегически важных отраслей от инвестиций частных.

Наконец, это должно повысить управляемость экономики и эффективность мер регулирования. Формальному обоснованию этого посвящён следующий раздел. К сожалению, для такого обоснования необходимо опираться на математические методы в макроэкономике. Поэтому для понимания следующего раздела понадобится, увы, знакомство с «мейнстримной» экономикой на уровне 1-2 курса вузовской программы. Читатель может пропустить его без большого ущерба для понимания общей логики.

Тест-драйв

(раздел рассчитан на подготовленного читателя и может быть пропущен)

Чтобы не быть голословными, попробуем рассмотреть приблизительную математическую оценку краткосрочных реакций экономики на директивные решения и на внешние шоки в зависимости от разной доли госпредприятий.

Для этого возьмём простую, но широко распространённую т. н. «трёхуравненную» модель закрытой экономики (3-equation new keynesian DSGE model). Модель можно рассматривать как уточнение и расширение «классической» модели IS-LM с кривой Филлипса. Напомним, что такая модель также включает три уравнения:

кривую IS, показывающую зависимость совокупного выпуска от процентной ставки при условии I = S (т. е. все частные сбережения на счетах инвестируются в производство),
кривую LM, показывающую зависимость денежного рынка от ставки процента при условии равенства спроса на деньги и денежного предложения ЦБ,
кривую Филлипса, т. е. зависимость уровня занятости/безработицы от инфляции.

Также напомним, что зависимость выпуска от ставки отрицательна: фирмам невыгодны более дорогие кредиты. Зависимость спроса на деньги от ставки, напротив, положительна. Поскольку при равновесии принято исходить из равенства M / P × V = y (где y – ВВП, V – скорость обращения денег, M – денежная масса, P – уровень цен), то при одинаковой скорости обращения повышение выпуска будет повышать и спрос на деньги как средство платежа и обмена. Бо́льшая ставка будет повышать мотивацию инвесторов (т. к. выше будет ожидаемая будущая отдача от вложений), следовательно зависимость между выпуском и ставкой прямо пропорциональная. Наконец, безработица и инфляция по эмпирическим данным обратно пропорциональны.

Решение этой системы уравнений даёт равновесные/оптимальные значения для инфляции π, совокупного выпуска/ВВП y и номинальной ставки процента r (напомним, что реальные величины отличаются от номинальных поправкой на инфляцию – например, на одну и ту же номинальную зарплату при двукратном росте цен можно купить в 2 раза меньше продуктов: реальная зарплата упадёт). Равновесный характер решения обеспечивается предположениями модели: спрос равен предложению, весь выпущенный продукт потребляется, все сбережения реинвестируются и т. п.

Эти предположения, конечно, далеки от истины. Известно, что IS-LM и подобные ей подходы слишком упрощены и в большинстве случаев не дают сколько-нибудь реалистичных описаний и предсказаний. В современных моделях основные переменные и характер зависимостей точно такие же. Однако, в отличие от статических моделей «из учебников», DSGE-модели – динамические, т. е. мы рассматриваем состояния экономики в развитии, по периодам (годам, месяцам и т. д.). Значения одной и той же величины в разных периодах может быть разным (допустим, инфляция в январе π₁ = 8%, в феврале π₂ = 17% и т. д.). При этом экономика стремится к равновесию в долгосрочной перспективе (t → ∞), но выпуск yₜ, инфляция πₜ и номинальная процентная ставка rₜ в каждом периоде t могут отклоняться от целевого (оптимального, равновесного и т. п.) значения. Значимо, что экономические агенты в каждом периоде формируют ожидания выпуска, инфляции и ставки на следующие периоды. С математической точки зрения для некоторой величины f (рассматриваемой как случайный процесс) в периоде t это матожидания Eₜ fₜ₊₁, Eₜ fₜ₊₂ и т. д.

Помимо этого модель опирается на следующие посылки:

экономика закрытая: мы не учитываем экспорт и импорт;
также не учитываются накопления в наличных, вне банковской системы (так обеспечивается равенство I = S);
фирмы-производители не обладают монопольной властью устанавливать цены; их вклад в совокупный уровень цен можно считать равным;
целевое значение инфляции нулевое (π = 0).

В наших целях также дополним модель параметром αₜ, показывающим долю частных фирм в национальном доходе в данном периоде. Т. е. α₁ = 0,4, например, означает 40% национализированных предприятий в первом периоде. При этом мы исходим из того, что госпредприятия действуют на общих коммерческих принципах, т. е. при прочих равных стремятся максимизировать прибыль.

Уравнения модели с учётом эффектов национализации

Итак, первое уравнение модели – т. н. динамическая кривая IS. В «полностью частной» модели оно имеет вид:

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠŷₜ = Eₜ ŷₜ₊₁ – 1/χ (ȓₜ – Eₜ πₜ₊₁)

, где ŷ - процентное отклонение ВВП, т. е. логарифм отношения текущего значения ВВП к целевому, т. е. ln(y/y*). Eₜ ŷₜ₊₁ – ожидаемое отклонение следующего периода, ȓₜ – отклонение номинальной ставки процента от целевой, Eₜπₜ₊₁ – инфляционные ожидания на следующий период. Разность ȓₜ – Eₜπₜ₊₁ следует трактовать как отклонение реальной ставки процента.

Как изменится это уравнение, если мы рассмотрим случай не полностью частного производства? Будем следовать выводу этого уравнения, например, в работе O. Roehe [74], который мы воспоизведём предельно сжато. Совокупный доход домохозяйств можно представить как сумму cₜ = wₜ Lₜ + dₜ, где w – уровень реальных зарплат, L – уровень занятости, d – реальные дивиденды фирм. В «полностью частной» модели дивиденды можно упрощённо представить в виде dₜ = yₜ – μyₜ, где μ – параметр, который можно трактовать как предельные издержки фирм (огрубляя: средний прирост издержек на единицу продукции от расширения выпуска). При этом из условий оптимальности следует, что выпуск должен быть пропорционален совокупным издержкам на рабочую силу: wₜ Lₜ = μyₜ. Следовательно, можно принять, что cₜ = yₜ, т. е. платежеспособный спрос домохозяйств полностью удовлетворяется предложением частных фирм.

С другой стороны, потребители стремятся найти оптимальный баланс между текущим и будущим потреблением (т. е. сегодняшними сбережениями). Не будем утомлять читателя подробным выводом и просто запишем условие оптимальности межвременного выбора: cₜ-ᵡ = βrₜ Eₜ(cₜ₊₁-ᵡ Pₜ / Pₜ₊₁), где P – уровень цен, а параметры β и σ подбираются из предположений о поведении людей на потребительском рынке. Roehe показывает, что при состоянии близком к равновесию β стремится к величине, обратной процентной ставке 1/r. Также выразим индекс потребительских цен через прирост инфляции: Pₜ₊₁/Pₜ = 1 + πₜ₊₁. Тогда, с учетом равенства выпуска и потребления, имеем:

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠyₜ-ᵡ = (rₜ /r*)Et (yₜ₊₁-ᵡ/(1 + πₜ₊₁)).

В логарифмической записи это равносильно:

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ-χ ln yₜ = ln (rₜ / r*) – χ ln Eₜyₜ₊₁ – ln(1 + Eₜπₜ₊₁)

Если мы не ожидаем гиперинфляции, то вспомним, что для малых x выполняется приближение ln(1 + x) ≈ x, и тогда крайний правый член примет вид просто Eₜπₜ₊₁. Разделив обе части на -σ и вычтя из них логарифм оптимального уровня ВВП (ln y*), мы и получим искомое уравнение динамической IS.

С учётом нашего параметра αₜ мы уже не можем записать равенство cₜ = yₜ. Поскольку прибыль госпредприятий не направляется на частное потребление капиталистов, выражение для дохода домохозяйств примет вид cₜ = wₜ Lₜ + αₜ dₜ. Подставив остальные условия, получим cₜ = μyₜ + αₜyₜ – αₜμyₜ. Тогда в логарифмической записи к правой части уравнения добавится член

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠln [μ + Eₜαₜ₊₁ (1 – μ) / (μ + αₜ(1 – μ)]

Учитывая приближение ln(1 + x) ≈ x, разделим числитель и знаменатель под знаком логарифма на (1 – μ), и запишем итоговое уравнение:

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠŷₜ = Eₜ ŷₜ₊₁ – 1/χ (ȓₜ – Eₜπₜ₊₁) + (Eₜαₜ₊₁ – αₜ) / [αₜ + μ / (1 – μ)]

Физический смысл такого «добавления» к динамической IS – это реакция рынка на сигнал о росте доли государства в структуре собственности. Поскольку при увеличении доли государства разность αₜ₊₁ – αₜ < 0, это указывает, что «дополнительная» национализация может стабилизировать ВВП при «перегреве» экономики, если технология производства близка к оптимальной, т. е. средние предельные издержки μ невысоки.

При этом можно ожидать, что поведение средних и малых фирм, а также домохозяйств с умеренным доходом более чувствительно к изменению процентной ставки, чем поведение крупных частных фирм и сверхбогатых лиц (меньшее значение параметра σ). Последние имеют попросту больше ресурсов, чтобы покрыть даже невыгодный кредит (хотя бы в силу отдачи от масштаба); уменьшение их выручки с намного меньшей вероятностью грозит закрытием всего производства и т. д. Чем меньше фирма, тем бо́льшие риски несут для неё дорогие заёмные средства. Таким образом, при прочих равных, монетарное госрегулирование (как стимулирующее, так и сдерживающее) будет иметь более выраженный и предсказуемый эффект.

Второе уравнение – т. н. новокейнсианская кривая Филлипса:

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠπₜ = βEₜπₜ₊₁ + (1 – 𝜂) ŷₜ θ / (1 – θ)

, где параметр θ соответствует вероятности, что некоторая фирма изменит цены на свою продукцию в текущем периоде, а 𝜂 подбирается из предположений о поведении людей на рынке труда. Связь инфляции и занятости в данном случае можно показать, считая, как и выше, что Lₜ = μyₜ /wₜ. Если выводить уравнение стандартным способом (т. н. метод «Calvo fairy») [75], его вид для нашего случая будет таким же, вне зависимости от αₜ.

Однако, поскольку цены госпредприятий определяются в плановом порядке, мы можем считать, что цены большинства из них в краткосрочном периоде неизменны. Следовательно, параметр θ, как доля изменяющих цену фирм, при существенном государственном участии в производстве заведомо меньше (пропорционально 1 – αₜ), чем в преимущественно частнособственнической экономике. Таким образом, уровень цен будет более стабилен (при одинаковых инфляционных ожиданиях).

Наконец, третье уравнение, т. н. правило Тейлора (заменяющее кривую LM), задаёт оптимальную политику центрального банка. Оно по определению никак не должно зависеть от доли государства, поэтому мы принимаем его без изменений:

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ ȓₜ = ω₁πₜ + ω₂ŷₜ

, где ρ, ω₁ и ω₂ – некоторые независимые параметры, подбираемые ЦБ эмпирически.

Реакция на шоки

При решении системы трёх этих уравнений в динамике также учитываются внешние по отношению к модели, плохо предсказуемые события, вызывающие отклонения от равновесия. Это т. н. шоки предложения, шоки спроса и монетарные шоки. К первым относятся изменения цен и издержек предприятий (в т. ч. из-за внешнеторговых факторов), ко вторым – изменение поведения потребителей (например, их покупательной способности), к третьим – изменения политики центрального банка. С учётом шоков система уравнений примет вид:

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠŷₜ = Eₜ ŷₜ₊₁ – 1/χ (ȓₜ – Eₜπₜ₊₁) + (Eₜαₜ₊₁ – αₜ) / [αₜ + μ / (1 – μ)] + 𝜀ᴰₜ

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠπₜ = β Eₜπₜ₊₁ + (1 – 𝜂) ŷₜ θ / (1 – θ) + 𝜀ˢₜ

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠȓₜ₊₁ = ω₁πₜ + ω₂ŷₜ + 𝜀ᴹₜ

, где 𝜀ᴰₜ – шоки спроса, 𝜀ˢₜ – предложения 𝜀ᴹₜ – монетарные. Как правило предполагается, что эффект первоначального шока затухает пропорционально:

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠЕₜ(ln 𝜀ₜ₊₁) = ρ ln 𝜀ₜ

, ρ < 1. Тогда для анализа отклика модели на шоки достаточно рассмотреть динамику в случае произвольного начального значения 𝜀₀ и равновесных y₀ = y*, r₀ = r*, π₀ = 0.

Анализ поведения трёхуравненной новокейнсианской модели, проведённый Poutineau et al. показывает, что если при θ = 25% отклонения инфляции от целевого значения объясняются на 48% реакцией на шоки предложения и на 51% на шоки спроса, то при θ = 5% – уже почти на 97% и 3% соответственно. Отклонения ставки процента – на 63% объясняются шоками предложения и на почти на 37% шоками спроса в первом случае, на 99% шоками предложения во втором [76].

Таким образом, поскольку θ в наших предположениях тем ниже, чем меньше αₜ, то мы можем ожидать, что прогрессирующая национализация существенно снизит роль колебаний спроса. Шоки предложения на практике должны быть сравнительно более управляемы – хотя бы потому, что поведение реальных фирм в большей степени продиктовано экономически рациональными мотивами, чем поведение конечных потребителей, и сильнее зависит от правовых и политических решений.

Более того, огрубляя, мы можем рассматривать как шок предложения и наше дополнение к IS, возникающее при ренационализации и зависящее от αₜ, что ещё раз говорит о возможности использовать национализацию как инструмент регулирования.

Конечно, с другой стороны, к таким шокам однозначно относятся и любые колебания экспорта и импорта. С этой точки зрения чем более стабильны будут внутренние цены, тем более значительным будет влияние торгового баланса. Но необходимость смягчение такого влияния ещё раз подчеркивает значение модернизации и достижения импортонезависимости в разумные сроки. Остальных внешнеэкономических факторов мы коснёмся в следующем разделе.

Оговоримся, что подобная модель, конечно, основана на крайне упрощённых предпосылках. К тому же ряд этих предпосылок критикуется даже в среде буржуазных экономистов. Тем не менее, в качестве первого приближения, предварительной грубой оценки она уже показывает определённые качественные различия. Эти различия в основном сохранятся и в большинстве альтернативных DSGE-моделей (в частности, с заменой «новокейнсианской» кривой Филлипса на SIPC [77] и т. п.). Вопросы же более полного приближенного к реальности моделирования выходят за рамки данной статьи, хотя мы и надеемся вернуться к ним в будущем.

(продолжение следует)

Источники: