Воспоминания ребенка блокадного Ленинграда Клавдии Петровны Зимогорской

Прорыв Блокады Ленинграда

Ко дню прорыва Ленинградской блокады: «Не знаю, как мы это пережили»

Удивительно, как память сохраняет события. И кажется невероятным, что это было с тобой на самом деле. Десятилетия после войны пролетели молниеносно, а кажется, блокаду сняли совсем недавно.

1941 год. Нашу семью война застала в поселке Кола под Мурманском. Мы с мамой на лето уехали к папе в геологическую экспедицию. В июле срочно вернулись в Ленинград. Все говорили, что война будет недолгой. Вернулся и папа и сразу записался в народное ополчение Дзержинского района. В следующий раз мы увидели его только в октябре - раненого, в полевом госпитале.

В городе зачастили бомбежки, началась массовая эвакуация жителей. Жизнь в осажденном городе быстро изменилась. Появилась острая нехватка еды, дома запасов никаких не было, стали менять продукты, например, сахар на рыбу.

В нашей коммунальной квартире на пятом этаже дома Nº66 по проспекту Огородникова (сейчас Рижский проспект) с осени перебывало много народа. Это были женщины и дети, старые и больные люди, у которых с собой практически ничего не было. Они бежали от быстро наступающей немецкой армии из области в большой город. Думая, что бегут к спасению, они загоняли себя в смертельную ловушку.

Наши соседи - мужчины были на фронте. Осень уже была голодная. Зимовать остались мы с мамой и тетя Настя с двумя маленькими мальчиками. Мне было девять лет. Мы остались в темноте, холоде, без воды и в страхе. Постоянно гремели артобстрелы, на дома гроздьями сыпались зажигательные бомбы.

После первых боев и ранения папа находился в районе Угольной гавани за Кировским заводом. Я ходила к нему пешком. Часовые уже знали меня, пропускали и всегда предупреждали, чтобы я держалась вдоль левого забора, если будет обстрел. Иногда папа меня встречал, передавал что-нибудь от своего и скудного пайка и, главное, махорку. Ее можно было обменять на продукты.

Так протянулась зима. Мама уже не вставала. Приходила врач, приносила хвойные таблетки. Мы заваривали их и пили, иногда делали теплые ванночки от цинги. В эту зиму начала действовать дорога по Ладоге. В январе всем прибавили норму хлеба. Сначала до 200 грамм, потом до 250 грамм, затем норма достигла 300 грамм. К этому времени мы съели старые оленьи шкуры, чудом уцелевшие и покрытые вылезшим мехом. Помню, как варили кисель из старого крахмала и чуть-чуть подсаливали его черной солью.

Соседка тетя Настя тоже из дома не выходила, ходила плохо и старалась обогреть мальчиков. Мне были переданы все продовольственные карточки. Не помню, что из продуктов можно было выкупить в магазине - мы постоянно искали замену еде. Главное - хлеб. Я ходила каждый день в булочную на «толкучку», что образовывалась на Курляндской улице, недалеко от кинотеатра «Москва». Иногда удавалось что-то выменять на папину махорку. А мороз в ту зиму был под 40 градусов. Всегда торопил. Надо было быстрее вернуться домой. Казалось, если задержусь, то кто-нибудь не дождется хлеба и умрет. Страшно было потерять карточки, прийти с пустыми руками. А кусочки хлеба были такими маленькими и липкими. Я заворачивала их в тряпочки и спешила с ними за пазухой домой. На втором этаже нашей лестничной клетки всегда отдыхала на низком подоконнике, разворачивала тряпочки в надежде, что крошечки хлеба отвалились и я могу их съесть. Но хлеб был черный и мокрый, и от него никогда не отваливались крошки. Я быстро заворачивала эти кусочки и спешила к себе на пятый этаж. Меня встречали и радовались, что я приходила не с пустыми руками.

Так тянулась зима. Тетю Настю с детьми вывезли по Ладоге на Большую Землю. Я рада была увидеть их после войны живыми и здоровыми. Мы же с мамой остались в квартире совсем одни.

С приходом весны и тепла все, оставшиеся в живых в городе, вышли на улицы и дворы, чистить город от нечистот и льда. У мамы хватило сил только спуститься вниз. Помню, как она стояла, опершись на лом, а делать что-то так и не смогла.

С приближением лета уже можно было собирать лебеду и варить травяную кашу. Иногда папе удавалось вырваться в увольнение, и он приносил немного рыбы, которую солдаты глушили на Финском заливе. Нас, детей, организовывали в группы и подкармливали в обед в институте «Гипробум». Он находился недалеко от нашего дома. Я съедала какой-то супчик, а второе несла домой маме. Но и это многим уже не могло помочь.

5 августа 1942 года мама умерла. Случайно 6-го пришел папа. На телеге мы отвезли маму в морг в Троицком соборе на Измайловском проспекте. В окошко в заборе сдали паспорт. Когда я вошла в собор, то увидела, что все помещение было заполнено трупами. Почему-то голыми.

Они были уложены штабелями, как дрова. Рабочие поднимались по лесенке и укладывали привезенных все выше и выше. Где были захоронения, я долго не могла узнать. Уже после войны незнакомая садовница, много знавшая и помнившая, рассказала, что массовые захоронения проводились во всех районах города в вырытых котлованах. О кладбищах и речи не было - они были переполнены.

Всю осень я жила одна, ночевала у соседей, которые жили ниже этажом, ходила к папе в Угольную гавань. Иногда ночевала в землянке. Солдаты разбирали и изучали пулемет «Максим», я читала им вслух инструкцию к нему. Солдаты писали письма домой, и я разносила их родным. Хорошо помню деревянный дом за рекой Смоленкой и жену политрука Сущковского. В сентябре начались занятия в школе на Курляндской улице. Это недалеко от Дровяной. Из занятий я хорошо помню, как учились надевать противогазы. А в ночь на 1943 год меня самолетом вывезли к родным в Москву.

Только в 1978 году я получила свидетельство о смерти мамы. В архиве Пискаревского кладбища мне сообщили, что она захоронена в холме Nº30. Ей было 33 года.

Воспоминания ребенка блокадного Ленинграда

Клавдии Петровны Зимогорской