Воспоминания жителя блокадного Ленинграда Ники Николаевны Павловой
К началу войны мне было 6 лет. Родилась я 7-ым ребенком у возрастных родителей, имевших уже внуков.
Жили мы на Пороховых, в деревянном доме, построенном отцом. Вокруг дома сад, огород, хозяйство, полный подвал овощей со своего огорода. Но с наступлением блокады запасы очень быстро исчезли. Помню, как всю зиму кипятили одну единственную кость, оставшуюся с довоенного времени, подсаливали воду и хлебали как суп.
Первым умер отец, ему было 56 лет, у него было большое сердце. Трамваи не ходили, а работал он на Ржевке. Путь не близкий для больного истощенного голодом человека.
Хоронили его 15 апреля, в этот день пошли трамваи. Помню, шел один вагон и все время звонил и все с огромной радостью вслушивались в этот звон.
Весной и летом кое-как перебивались лягушками и лебедой. Огород посадить было нечем, ни одного зернышка или семечка не осталось. К осени стало совсем плохо. Мама попыталась отправить меня в эвакуацию. Помню, как я с мамой приехали на Финляндский вокзал. Народу много, все суетятся. Мама оставила меня с какой-то девочкой - старше меня, а сама пошла выяснять обстановку. У девочки была большая кукла. В результате девочку эвакуировали, а меня мама не отправила. Куклу девочка отдала мне со словами - береги ее, крупные игрушки не разрешали брать с собой.
Я была счастлива, кукла оказалась с меня ростом, меня не разлучили с мамой, мы едем в трамвае домой, а мама сидит рядом и у нее по лицу текут крупные слезы. Я тогда не могла понять, почему мама так горько плачет. Куклу я берегла очень долго, связала ей всю одежду крючком, сшила ей школьную форму, вышила нижнее белье. Кукла была из материи набита опилками, голова из папье-маше с раскрашенным лицом и волосами из пакли, но мне она была очень дорога.
Я в то время была очень маленького роста. Сохранились фотоснимки - мне 5 лет, мама сшила мне шубку из черного плюша, шапочку и воротник из серой цигейки и есть снимок - мне 11 лет - я в той же шубке и шапке. Во время блокады я не росла совсем.
К зиме стало совсем плохо. К нам в дом пришла жить бабушка Колпицина, у нее разбомбили дом. Пришла она с огромным медным самоваром. Самовар был почти всегда горячий, топили его деревянными игрушками, кубиками, шишками, щепками. Мы все грелись около него и пили горячую воду, иногда с кристалликами соли на языке. Бабушка была уникальная, она грела еще самовар поменьше, закутывала его в тулуп, ставила его на санки и везла встречать раненых солдатиков возвращавшихся с поля боя на переформирование.
К зиме я ослабла совсем, сидеть было больно, не ходила - ноги были раздуты в черных пятнах. Я лежала на животе на табуретке. У меня была цинга и дистрофия.
Мама из последних сил пошла работать на пороховой завод в цех, где делали тол. Домой приходила поздно ночью вся пропитанная горькой зеленой пылью. Мыться было негде и нечем. Но у завода был детский сад, в которой меня мама привезла на санках по первому снегу.
Впечатление о детском садике было очень ярким: открылась дверь, а там ослепительный электрический свет. Дома давно жили с коптилками. Помещение огромное, в углу стоял рояль и кто-то играет, а девочки танцуют. Я перепугалась, что меня заставят тоже танцевать, а я едва держусь на ногах, но тут подошла женщина и сказала - а ты посиди и посмотри как танцуют девочки, даст Бог и ты еще потанцуешь. Вскоре открылись еще одни двери в огромную комнату в которой стояли маленькие квадратные столики покрытые белоснежными скатерками и на каждом столике стояло по блюду с 4-мя кусками хлеба. Но тут ко мне подошла Стася - девочка соседка, родители ее работали на заводе и она выросла в этом детском саду, ее все знали. Стася говорит мне на ухо - Хлеб не ешь, положи на стульчик и задвинь под скатерть, чтобы никто не видел или будет плохо. Я решила, что плохо - это я лишусь всего этого рая. Сделала как она велела. Хлеб этот я долго нюхала, но откусить не посмела. Мне кажется, что я до сих пор помню запах. А дело было в том, что в группе оказался мальчишка-переросток 11 лет, сын какого-то начальника с завода. Умерла мать, а отец круглые сутки на заводе, школы не работали, вот он и устроил сына в детский сад, а мальчишке не хватало крошечных порций, но слава Богу он назначал каждый день новых жертв.
От садика я была в восторге. Старшей группе поручали заправлять кроватки в младшей группе. Мне это занятие очень нравилось крохотные подушечки, одеяльца - я мечтала поспать в такой постельке и это очень скоро случилось. Мама не пришла за мной в садик и я осталась ночевать. Поздно вечером мы сидели на кухне у плиты и дежурная повар угощала нас крохотными сухариками. Мама в тот вечер не пришла и домой - умерла на улице. Ее нашли на крыльце соседнего дома жильцы которого все умерли. Мама умерла 22 декабря 42 г. Мне ее не показали, потому что крысы попортили ей лицо. Сестры зашили ее в простынь и на санках отвезли на Пороховское кладбище, похоронили рядом с отцом в могилу бабушки.
От детдомовского лиха меня спасли сестры, оформили опекунство. Марии было 18 лет, а Ольге 24 года. Больше всех я любила Марию, она была добрая и веселая, очень любила петь, но почему-то не разрешила мне называть ее мамой? Отработав смену на заводе она шла дежурить на МПВО. Меня брала с собой. В перерывах между бомбежками девчонки заводили патефон, к ним на огонек приходили молодые лейтенанты из полка формировавшегося на Пороховых.
Там сестра познакомилась с молодым гвардейцем, который прорывал блокаду и снимал блокаду, был ранен и чудом остался жив. Так что о событиях тех дней я знала из первых уст.
В дальнейшем Семен Иванович заменил мне отца. Они поженились, и в 44 г у них родился сын Борис.
В детском саду я была всего полгода.
В мае 43 года мы всей старшей группой пошли записываться в 1 класс 133 женской школы Красногвардейского р-на. Район наш бомбили очень жестоко, было много заводов.
Не успевал прозвучать звонок на первый урок - выла сирена, мы одевались и бежали в бомбоубежище, которое находилось в доме напротив школы. Иногда не успевали добежать до бомбоубежища - гремел отбой.
Помню первую учительницу Марию Семеновну - маленькая хрупкая и очень отважная женщина, сумевшая нас, одичавших за годы блокады, детей отогреть и научить писать, читать, любить школу. Не было ни букварей, ни тетрадей, ни карандашей. Занимались по пять человек по одному букварю. Зима была холодной, снежной и голодной. До школы было километра 2-3, одежда ветхая, обуви не было. Сестры шили мне тряпошные сапожки с галошами.
Однажды я чуть не погибла. Была метель, снегом замело все. Перед домом огромный сугроб на который я никак не могла забраться, выбилась из сил, свернулась калачиком и уснула. Нашла меня Мария - возвращавшаяся с работы, притащила меня домой. Я очнулась от страшной боли в ногах и руках, которые мне отогревали сестры в ледяной воде. Я орала от боли, а они радовались, что я чувствую боль. Так они спасли мне руки и ноги. Но ходила я наверное не очень хорошо, потому что иногда учительница физкультуры Антонина Васильевна - совсем молоденькая, подхватывала меня подмышку и тащила в школу. Я пыталась сопротивляться, а она приговаривала - не бойся, я тебя перед школой спущу, никто не увидит.
Иногда по дороге в школу нас обгоняли возницы, бывало даже подвозили, а на прощание давали плитку дуранды. Это жмых, получающийся после отжима масла из семечек или гороха. Мы тащили эту дуранду в школу, поленьями разбивали на кусочки и лакомились всем классом. Дуранда - корм для скота, а для нас ‘’Ленинградский козинак’’.
В мае 1944 года я закончила 1 класс. Не помню - умела ли я читать, но мне выдали похвальную грамоту, которую храню до сих пор.
В январе 1945 года мне исполнилось 10 лет. Ко мне в гости был приглашен весь класс. Стояла живая елка наряженная игрушками. Тетя Маня (мамина сестра) умудрилась размочить макароны, полученные по карточкам, замесить тесто и испечь 33 шара, обсыпанные сахарной пудрой. После окончания школы мы очень долго встречались с классом, обычно 27 января и все каждый раз вспоминал эти шары.
В мае 1945 года закончилась война, но еще очень долго продолжался голод и холод и нехватка одежды, обуви и всего остального.
Меня спрашивали - чувствовала ли я голод во время блокады? Я не помню. Помню, как мечтали - вот кончится война - наварим огромную кастрюлю чечевичной каши и всем по буханке хлеба. Я приставала к взрослым - и мне целую буханку купите?
Но я отлично помню, как очень долго мне постоянно хотелось есть, я не испытывала чувства сытости, это продолжалось лет 50 - и это ужасно.
Павлова Ника Николаевна