Глубже в лес: интервью с Ниной Потехиной (без цензуры)
Беседовала Ира Рабинович
Считается, что древнеегипетские храмы строились в расчете на взгляд, обращенный сверху, то есть на божественный взгляд. Восприятие со стороны простых смертных было не столь существенно; более того, подобный зрительный ракурс был попросту недоступен их взору. Похожее чувство возникает при прослушивании треков новосибирской рэп-исполнительницы Нины Потехиной. Слушатель оказывается как бы выброшенным за борт, изолированным от диалога автора с Божественным, но что-то долетает, какие-то искорки – долетают и воспламеняют. Особенно это касается последнего альбома «Детский сад Афродиты», выпущенного в конце 2021 года.
Всё, что во мне от человека – никогда не любила,
Всё, что во мне от женщины – выебла и забыла,
Всё, что во мне от божьего пупа – смешно и грустно,
Гори без времени во мне всё, что во мне.
В этих строках - налицо штурм метафизического горизонта, и вся лирика Нины Потехиной напоминает движение в темноте, это своего рода поэзия на ощупь, но движение – в строго заданном направлении. В безначальное, бесконечное, надындивидуальное. Возникает соблазн сопоставить эффект от прослушивания с явлением чистого света в первом бардо, настигающем человека сразу вслед за моментом смерти, если верить Тибетской книге мертвых. Свет этот такой силы, что почти никому не под силу его вынести, и человек инстинктивно уворачивается, чтобы примагнититься более привычным тусклым светом, после чего добро пожаловать в очередное воплощение… Способность воссиять этим безжалостным светом, собственно, и выделяет Нину на фоне прочих рэп-исполнителей. От рэпа, впрочем, Нина берет лишь необходимое лично ей – магию речитатива, гипнотизм заклинания. Можно вспомнить Александра Башлачёва, сетовавшего тридцать с лишним лет назад: «Мы путаемся в рукавах чужой формы. Зачем играть реггей, если ты живешь в Норильске? Нет, уж ты пой песни вот этой ушаночки и этого тулупчика». Кое-кто, впрочем, в рукавах не запутался, перекроил чужеродное на себя – достаточно вспомнить сибирский панк, вполне по духу «аутентичный». Та же подлинность и аналогичный градус экзистенциальной ярости ощущается в песнях Нины. 2 апреля в московском клубе «Бумажная фабрика» Нина Потехина впервые выступит за пределами родного Новосибирска.
Ира Рабинович: Когда я слушаю твои песни, у меня возникает двоякое ощущение - с одной стороны, радость солидарности, хочется воскликнуть: «Блядь! Точно! Так и есть!» - и в то же время ощущение отчета изнутри пиздеца. Есть что-то, что ему противостоит? Вообще, мир для тебя дуален?
Нина Потехина: Пиздец – это прекрасно. Ни во мне, как в человеке, ни в языческой парадигме, которой я следую, дуализм не уживается. Понимаешь?
- С одной стороны, да. Но разве сам пиздец не пугает?
- Конечно, пугает. Но тьма пугает не грязью и грехами, а тайной, неизвестностью, знаниями, обнаженной Исидочкой. Где-то я слышала предложение пожить только ночью или только днем.
- Одно неполно без другого?
- Скорее, разные состояния одного и того же. Мне близко древнее представление о том, что все имеет единое начало, но разные воплощения.
- Как происходит переход от бытового состояния к трансцендентному?
- Как правило, в ритуале. Но вообще, кто как себя смог раскачать, со временем этот переход может осуществляться где угодно. Но к тому времени уже и быт становится священным. До такой степени, что идешь пить пивко с пацанами, лишь бы земного, человеческого вдохнуть.
- Прикольно. Сознательное заземление.
- Да. Я как-то зожничила пять лет, и так охуенно преисполнилась в этом, смотрела на людей исключительно как на унтеров и вату, спасли меня только две четушки и сон в обнимку с унитазом. Утром на солнечный свет намолиться не могла, с каждым жучком-паучком миловалась, выгул собаки мне показался каким-то, блять, путешествием в иной мир, так уж меня колдоебило сказочно, освободилась. Водочка оказалась спасительницей.
- Тот путь был не совсем верный?
- Про ЗОЖ-то? Конечно. Аскет позволяет себе столько же, сколько и запрещает. В моем окружении есть люди совсем непьющие, я к ним отношусь точно так же, как и к выпивохам, это не основной критерий для человека. А все эти зожи, экологические акции, праздники урожая от местной администрации мне неинтересны. Больше социальщина.
- «Новая этика»?
- Социальные движения сейчас клеенчатые, просто ах. Светская мораль удобна, но совершенно пуста, в нее сложно верить. Наверно, я могу сказать, что не ассоциирую себя с обществом вообще. Поезд, пиздующий в ад, не остановить и не развернуть. Тем более, игрушечными методами.
- Получается, нужно действовать вне его рамок?
- Мне нужно. Мне сложно в содружествах, в течениях. Я только в прошлом году нашла друзей. В каком-то смысле, люди вернутся к общинному строю, думаю, где будут небольшим числом объединяться «по интересам», помогать друг другу морально и материально, быть друг для друга и Семьей, и Родиной. Большой мир себя исчерпал.
- А раньше…
- Я предвзята к людям, зачастую мне бывает скучно с ними. Я бы в любом обществе была маргиналом, и даже в стране своих грез я живу на периферии. Так что просто не имею права решать судьбы мира. У меня есть ЕР, называется «Вечно недовольная».
- Очень классный.
- Недовольство однозначно про меня. Никогда нельзя сказать «ну наконец-то». Жизнь не должна быть удобной. Жизнь всегда жертвоприношение. Своего невежества, страха, слепоты, гордыни, денег, времени, крови – гони, чо есть. Внутренний мир слишком текуч, переливист, игрив, как танцующий Пан. При жизни этот путь (танец) нельзя закончить, дальше не знаю. (в детстве меня дразнили ебаной патетикой, кстати. так и называли)
- Ты всегда была на этом пути?
- Недавно сидела в метро, ждала поезд, наслаждалась своей сексуальностью, пока она моя. И ушла во времена, когда где-то на лугу сидела такая же Нина Потехина, в ее мышцах было столько же силы, в голове столько же ума, и смотрела она на мир моими глазами, а я теперь ее глазами смотрю, потом мы эти глаза, этот ум, стихи, любовь передадим дальше. Дух меняет тела. В современном же смысле можно сказать да, вот тебе дата, штамп, документируй. Но это очень условно. По правде же, не помню свою жизнь без Бога, хотя помню себя с раннего возраста.
- А тебе жаль, что ты не родилась в традиционном обществе? Ведь в современности сложнее выполнять свое призвание?
- Сложнее и легче. Что мне нравится – всем похуй на Бога. Никакой конкуренции между монастырями, орденами, общинами, никаких экономических факторов, никакого принуждения, то есть никаких вторичных причин и выгод. Бог сейчас для большинства ничем не отличается от тамагочи. Типа играли, помним, было весело, ностальгировать можно, но относится серьезно к тамагочи, когда у тебя есть смартфон – средневековье. Остались избранные, те, кто иначе не может. В традиционном мире я бы неизбежно делала то же самое, колдовала и читала рэп. Просто в традиционном мире у тебя есть какая-то паства. Крестьяне бы ходили за приворотом/отворотом/советом. А тут всем поебать, понимаешь? Есть ты и Бог. И всё. В этом плане меня все устраивает. Из минусов: на выкорчевывание светского воспитания уходят годы.
- Ты можешь подробнее рассказать о своей религии?
- Сибирский шаманизм. Я появилась где-то в лесу совсем голеньким первочеловеком и пошла нащупывать. Ушла в те пространства, где у богов еще нет имен. Богословия, как такового, нет. Но основные мифологические категории в шаманизме схожи везде. Шаманизм как законченная этническая религия у конкретных народов появился позднее, но как этап, был пройдет всеми народами, наряду с анимизмом или тотемизмом. Элементы экстаза, измененного состояния сознания, трехчастное деление мира и души, танец как ритуал, нарочито театральное чтение славлений и молитв, почитание предков, путешествие по мирам, солнцестояния и равноденствия – это и многое другое, как говорится, встречается в разных вариациях везде. Для шаманизма, например, характерен анимизм, это значит что все живо, ибо все есть дух, врубаешь? К тому же, мне по характеру близко выйти в поле, отпидорасить врагов и перетрахать любимок, в афро-бразильских культах я бы и дня не продержалась. Ладно, день бы продержалась. Пою, праздную, веселюсь.
- Лес – площадка для опытов?
- В современном мире – да. В городе ты блюдешь образ самого себя даже наедине с самим собой. Лес позволяет увидеть себя оголенным или вообще перестать себя видеть. Это страшно. Инициация – это всегда болезненно. Лес и раньше был пограничной зоной, сейчас его «пограничность» увеличилась в разы.
- С чего это началось? Ты куда-то пришла, что-то поняла?
- Тотальная неинтересность и скука современной игры, банальный духовный поиск, абсолютно тюремный по своей сути материализм, ощущение, что за каждой вещью стоит что-то еще, кроме нее самой, ощущение присутствия – все это и многое другое в одну копилку. Механически, как у всех, тут подсказали, там намекнули. Ушла в леса, потом в книги.
- Выезжаешь в одни и те же конкретные места? Или в разные?
- В разные. В основном по Новосибирской области. У меня, к сожалению, нет средств, чтобы ездить на Алтай, который близко, или в Тыву. Некоторые язычники покупают просто дом в деревне. Я в деревне, пока что, больше гость. У друзей там частенько бываю.
- Про путешествия между мирами можешь рассказать?
- Я еще шаманствующий неофит, слишком плавные неконтролируемые переходы.
- Ты сталкивалась с недоверием со стороны других людей?
- Я готова быть лапотницей. Ты же видишь, как живет сейчас человек. Так вот лучше сдохнуть, чем так жить и, тем более, слушать его примитивные аргументы типа «ты сама себя в этом убедила, тебе хочется в это верить». Совсем тупых и наглых можно смело на хуй посылать. Каждый сквозняк не отрефлексируешь.
- Как рождался твой последний альбом «Детский сад Афродиты»?
- В 2020 году я работала дворником. За работой часто приходят дельные мыслишки. Даже не образы появились, но будто приливом сил меня окатило в процессе уборки. Думаю, ну значит, это будет большой альбом, про любовь. За год мы его «наебли и народили», как говорила моя бабушка. Над тетрадями я обычно не чахну, дело неблагодарное и горделивое. Напишется – во славу, нет – так и похуй.
- А мелодия cразу появляется? Ты заранее знаешь, как это будет звучать?
- Да, сразу.
- В песне «Потому я и не сдох» первая строчка припева звучит от женского лица, а дальше – от мужского. Тебе интересна андрогинность?
- Вопрос об андрогинности – о мужском и женском – часть общего вопроса о противоречиях. Божественному несвойственно противоречие. Вот это мне интересно очень, да. Я говорю за рамками гендерного баловства. Становление женщиной, как и мужчиной тоже путь. Вечное постижение издевается, как хочет.
- В чем заключались, условно говоря, эти шаги?
- К вопросу о механизмах. Я не знаю, сейчас любой порыв души кладут под скальпель, современный мир не позволяет свершиться чуду. Не мешай, оно само знает. Религиозный путь помогает, но я не знаю, и знать не хочу, как он выстреливает.
- То есть он вообще на все сферы может повлиять?
- Ага. Я не приверженец современного подхода, где мы решаем конкретную проблему.
- Как в психотерапии?
- Да! Необдуманно забытое сейчас явление, которое должно стоять во главе угла, по-хорошему – смерть. Со смертью своей надо дружить, целовать ее в пупочек, жаловаться ей, засыпать и просыпаться с ней. Вокруг этого строится все остальное. Мне нравится выражение «твоя смерть одновременно везде и нигде», я сама себя так часто чувствую. Не нужны никакие кумиры, мудрецы, психологи, волхвы, список любимых авторов и музыкантов. У тебя есть твоя смерть, она тебе и мама, и папа, и мерило всего вообще. «Ты умрешь» - поет метафизика, подпевай ей, другого я не знаю. То, что тебя беспокоит, само отвалится.
- Благодаря духовному пути?
- Ну. Индивидуальность, «я», поставленное в центр внимания, разлагает. Должна быть вертикаль. Я просто очень ленивая, пиздец, по своей природе. Я не знаю, что в мире есть такого, за что бы я могла, к примеру, умереть. Ладно, умереть, нахуй, да хотя бы встать с дивана. Если это не «второе пришествие» – отвали. Меня не пугают голод, холод, одиночество, проходили, ничего там страшного, только окно закрой, пожалуйста, мне дует. Но вот что меня пугает, так это люди, способные очень серьезно относится к своим бирюлькам.
- А почему люди всем этим заняты? Как ты думаешь?
- Кали-юга, последние дни (смех). Я не знаю, но я ебала в рот держаться за такую реальность, пусть рушится.
- Мнение аудитории тебе важно?
- Меня может ранить только мнение близких людей. Так что нет. Когда-то я пришла к идее, что хочу делать такой рэп, который сама хотела бы слушать. Самодовольство, как и самобичевание пока берегут.
- У тебя не так много прямых отсылок к политической повестке, но, тем не менее, в текстах упоминаются Pussy Riot, Центр «Э», Чечня, «Норд-Ост». Учитываешь ли ты политический климат, когда пишешь песни?
- Нет. Единичный случай – единичный случай.
- Когда и как ты начала сочинять рэп?
- Давай тогда ещё раз организуем покурить и чаёк. Пять минут, ладно?
- Я тогда тоже себе чаёк организую…
- Скучная история. Школьная подруга решила податься в операторы, а снимать было нечего. Предложила мне песню написать, в школе, говорит, ты же читала как-то рэп. Посвященный школе, блять (смеется).
- У тебя был такой рэп?
- Один раз было, она запомнила. Короче, я написала песню, мы сняли клип, она ночь посидела за монтажом и поняла, что не ее это дело. А я так и осталась со своим любимым мальчиком хип-хопом.
- Та первая песня сохранилась?
- Удалила, потерялась. Карандашный набросок теряется под слоями краски, много лет уже прошло.
- С какого-то момента, года с 2019, в твоих песнях всё больше фольклорных мотивов, интонаций, речевых оборотов. Что-то изменилось в мироощущении?
- Глубже в лес. Звук бубна, народное пение, горловое пение, духовные стихи, старообрядческие песни, всяческие ритуальные вопли когда-нибудь сведут с ума моих терпеливых соседей и собаку, но не меня. И бабушка, в первую очередь. Мой хип-хоп достался мне от моей бабушки. У меня бабка настолько была аутентичная… Она говорила всё время только какими-то прибаутками матершинными, замысловатыми, до безумия непристойными, притом, что она городской была житель. Такая, знаешь, бабка-трикстер. Она уже умерла, земля пухом. Очень много в ней было какой-то свободы народной.
- Нина Потехина – настоящие имя и фамилия?
- За этот вопрос вообще спасибо. Сейчас настоящее, я поменяла паспорт, всю херню. От рождения меня звали Балаева Юлия Андреевна.
- Ого, совсем по-другому…
- У меня чеченская фамилия от деда, чем я нисколько не горжусь. Помню, что мыла пол, я еще с матерью жила, какими-то бытовыми делами занималась, и думаю: «Нина Потехина». Угар. Надо. Помню, потом пару дней ходила: «Мам, тебе бы понравилась Нина Потехина?». Сестру доебывала: «А вот если бы человека звали Нина Потехина, как бы ты относилась к ней?»
- И что они говорили?
- Что я их заебала со своей Ниной Потехиной (смех). Всегда говорят, что я мертвого из гроба подниму. Я поменяла имя в социальных сетях в 2015 году, думаю, для рэпа пойдет. В 2017 я поменяла все документы, потому что Нина сильно начала вытеснять конкурентов. Доходило до путаницы среди однокурсников и преподавателей, стало неудобно.
- Когда меняла документы, тебя не спрашивали, почему ты берешь новое имя?
- Я сказала, что это мой сценический псевдоним, а мне говорят: «давай напишем, что в честь бабушки». Для официальной версии так лаконичнее, я и не сопротивлялась. Теперь у меня есть еще мифическая бабушка, в честь которой я названа.
- А как относишься к коммерческой составляющей? Раскрутка, известность?
- Прекрасно, пусть поют. Мне предложат выступать за бабки, если чуйка не будет сопротивляться, я пойду. Но по контракту мне было бы грустно. Я, скорее, готова смириться с тем, что сейчас нищенствую и живу от копейки до копейки, чем с тем, что надо сидеть во дворце, за который ты платишь своим горбом, слезами или писей. Я бы очень быстро умерла.
- А на работах ты работаешь? Как это у тебя обычно устроено?
- Проводила экскурсии в музее. Последние два года перебиваюсь подработками. Заборы красила, дворы мела, за собаками убирала в приюте, сейчас вот пробую устроиться церемониймейстером (ведущий похорон). Недавно две недели проработала в офисе, друзья позвали. Я ушла, меня заебало, и я не подходила. Мое окружение знает, что я распиздяйка, и периодически мне чего-то подбрасывает – Нин, вот есть какой-то проект, подработка. От постоянной работы мое нутро отплевывается. Это кабала, ёбаное рабство, так невозможно жить. Люди терпят. Я начинаю сразу ныть и разлагаться, умирать, конфликтовать. Больше всего мне нравится вообще не работать. Я в деревне выхожу с утра, наливаю себе кофеёк, там участок огромный, полгектара, и лес рядом. И я прям с кофейком хожу, на этом пеньке посижу, на другом. Советский человек сказал бы, что я тунеядец. Внешнее бездействие обманчиво. Я это называю «графские прогулки» (смех).
- Многие люди в такие моменты, мне кажется, начинают суетиться и переживать, что они не при деле… Ты ходишь в офис, зато избавлен от внутренней паники.
- Я не осуждаю людей в офисе, я осуждаю офис в людях (смеется). Тут не поможешь. Я потому и не веду за собой никого. Слишком личные дебри.
- Научиться у кого-то таким вещам невозможно?
- Бля, все хотят сразу волшебных даров, избавления от всего и приобретение всего. С потребительским отношением не надо идти даже в эзотерику самого низкого сорта. Вот, я замечаю, что люди интересуются тюрьмами, маньяками, копрофилами, извращениями, нетривиальными ситуациями или событиями, всем, что вызывает сильные эмоции. Но они этим именно интересуются, врубаешься? Они пытаются к этому приблизиться, как бы говоря: «ну я-то не такой. мне вот интересно, но сам я не такой». Через фильтры, через интервью, через статьи, через какой-то продукт они проживают то, чего и близко не могут себе позволить. Смотрит она, блять, кино свое, плачет, иди у матери своей на плече поплачь. Человеку ох как хочется полного волеизлияния, так и пора бы.
- То есть, не обязательно действовать супер-радикально?
- Радикализм приходит со временем, я не знаю людей, которые сразу бросались бы в радикализм. До него нужно дорасти. Там, где в мышлении присутствует радикализм, там настолько забвенное одиночество, что не каждый, думаю, сможет это вынести.
- Но тебе ведь близок такой подход.
- Страстное, полярное, насыщенное и очень категоричное. Басни про уравновешенность и золотую середину посылаю в середину. Либо будет, как я хочу, либо не будет вообще, костьми лягу.
- Какие для тебя это открывает возможности, что дает?
- Не думаю про возможности. Не люблю осторожничать.
- Расскажи, пожалуйста, про детство. Как было в детстве?
- Были двухэтажные дома. Сараи. Была рощица небольшая возле дома, был храм. Круглосуточные киоски с пивком, игровые автоматы. Дворовая российская эстетика – мать родная, я с данью уважения к ней отношусь. Все эти пьянки, безумные женщины, героинщики-убийцы, онанисты по кустам. Открещиваться от этого не стану, творческой интеллигенцией, замурованной в Хюгге себя не считаю. Был тот уровень кошмара, при котором уже весело. Переехать на другой район хотелось, но только потому, что это открывало больше возможностей. Творчество, например, только с переездом пришло. А страх ушел. На районе было небезопасно, никогда не знаешь, откуда прилетит: менты заявятся, пацаны предъявят, или мамка отругает в конце концов (смеется). Сейчас, правда, все уже померли или сидят.
- Сейчас этого нет?
- Дверь даже на ночь не закрываю, вдруг кто-то придет (смех).
- Поэтому в песнях так много страха и мотива борьбы с ним?
- Смешит то, что содержание связывают исключительно с личностью автора. Будто бы это не про вас (смеется). Боятся все. Из дихотомии «свобода – страх» каждый выбирает свое.
- Ты один раз выбираешь или всегда?
- Всегда. Страх же любит щекотать животик регулярно, я ему отвечаю тем же.
- Я вот много всего боюсь...
- Люди почему-то не подвергают сомнению свой взгляд на мир, даже когда этот взгляд, очевидно, мешает жить. Выдвигаются тезисы типа «я такой». Я там меланхолик, или водолей, боюсь вот этого, люблю вот это. Мыслить себя как некий завершенный, даденный набор с инструкцией пизда как скучно. Но инаковость требует усилий, а обыденность нихуя не требует. Я, кстати, Овен.
- Как ты относишься к смерти?
- Меня в детстве всегда много смертей окружало. Даже сейчас, когда мать звонит, это такая рядовая новость - о, вот этот умер. А этого помнишь, одноклассник мой? Помер. У меня никогда смерть не вызывала особого страха. Привыкла еще в детстве провожать людей. Я видела агонии, видела героиновые ломки, людей в гробу. И мне это нравилось. Мне нравилось ездить на кладбища, провожать людей. Мне нравилось, что всё меняется. Я не имею в виду момент умирания, его загадку, это пришло позднее. Я замечала, что все люди, которые меня окружали, становились другими, когда кто-нибудь умирал. Становились добрее, нежнее, внимательнее, как-то степенно начинали разговаривать. Смерть будто разрушала весь этот бесконечный пиздец. Делала всех благороднее. Вплоть до того, что какой-нибудь зек, забулдыга и наркоман, который обычно просто всех на хуях таскает – когда приходила смерть, замирал и обретал людское. С приходом смерти, на район нисходила святость. На кладбищах было всегда тихо. Духовитая такая атмосфера была. Мне нравилось разглядывать памятники, и я помню, что меня никогда это не пугало. Не пугало и то, что я сама умру. Поставь мне нож к горлу, я, конечно, побарахтаюсь, но боятся даже образа смерти – богохульство. Знаешь, есть фраза детская: «Я не просил меня рожать». Если копнут, она очень философская. Чистая лотерея. Я не просила меня рожать, как и не просила путевку в ебаный детский лагерь. Меня отдали, потом заберут.
- Слушай, а заберут – куда?
- У шаманов считается, что душа делится на три части. Одна часть перерождается, одна уебывает в мир предков, последняя остается на земле в качестве духа местности. Не противопоставляю «живо-мертво», скорее «живо-вечно». После смерти бабушки рыдала год, пока однажды не ощутила, что мы не так уж далеко друг от друга. При этом, не склонна считать, что сознание, личность, имя останутся прежними и где-то в раю паренек, перебирая четки, заправив карманы, предъявит Гегелю за базар: «ну и где твой абсолютный дух, сучара».
- То есть такого не будет, что умер и врубился: «Ага, вот оно как, оказывается!»
- Слушай, ну в средневековых гримуарах духи описываются вполне явно. Вплоть до мелочей во внешности, в одежде, в характере. Современные практики это подтверждают. Но я думаю, что они просто принимают удобную для нас, низших созданий, форму (смеется).
- Но ты думаешь, что это, скорее всего, не соответствует действительности?
- Нет, я думаю, что я не дошла до этого в нужной степени.
- То есть, вполне возможно, что это так?
- Да, конечно.
- Какая тебе близка философия?
- Философия мне интересна, но я не приверженец и не последователь, скорее любитель. Я не могу про себя сказать: «я экзистенциалист» или «я стоик». Сейчас занимают Жорж Батай и Мартин Хайдеггер. Хайдеггер – лапуля, его не перелопатить. Если говорить о самом принципе, мне чуждо вечно опираться на кого-то, показывать пальцем на титанов за моей спиной, ссылаться и раболепствовать. Кто-то когда-то уходил в пустыню, в лабораторию, в бордель, в библиотеку. Ты чем хуже? Они-то свою жизнь прожили, и свое знание выстрадали и отвоевали.
- Но восхищение чужим творчеством тебе свойственно?
- Конечно. Но это и остаётся на уровне восхищения. Например, Головин (Евгений Головин, поэт, мыслитель, переводчик, один из лидеров «южинского» кружка) – один из немногих деятелей в культуре, который мне очень близок. Его дух очень близок моему духу, я это сильно ощущаю. Но я не могу сказать, что вот Головин повлиял на мое творчество и сформировал меня как личность. Он бы и сам с такой чепухи занемог.
- Сорокин? Елизаров?
- В один присест и того, и другого прочитала. Мне всегда казалось, что реальность в таких книгах гораздо правдивее, чем декорации той реальности, которую люди пытаются удерживать и сохранять. Обычно считается, что есть наша благолепная реальность, а вот эти все книжки и песенки – это фантазии. Выдумки разной степени ужасности. Я думаю, наоборот. Пиздец, у меня полный набор правоконсервативного интеллектуала и мистика, аж тошно (смеется).
- А Янка?
- Да, мне нравится. Я хоть из хип-хоп культуры (усмехается), больше слушаю как раз авторской песни. Очень мало слушаю рэп-музыки. И в контексте авторской песни – конечно, мне нравится Янка.
- А ещё?
- Олег Медведев, Веня Дркин, Корней, Бранимир, Алексей Вдовин, Саша Башлачев, группу «Пикник» люблю. Сплошная классика, не знаю, где находят андеграунд. Человек с гитарой, который рвет глотку, ну. Но при этом я до сих пор основательно не познакомилась с Егором Летовым. Несмотря на то, что нас часто сравнивают. Есть мем, где нарисован Есенин и написано: «Будь ты проклят, Безруков!». И я могу то же самое сказать про Летова (смеется). Подростком я обожала «Ночных снайперов», но никто не говорит: «вот тут у тебя слышно что-то снайперское». Из Летова знаю основные песни, которые знают все. Не читала его интервью, не смотрела его выступления. Он меня не привлекает. Я понимаю, что это громадный человек, но у меня нет желания погрузиться. Хули поделать, сравнивают. Даже чаще, чем с Янкой.
- Знаешь, когда я услышал твои песни, у меня тоже возникло ощущение, будто вы подключены к похожему источнику…
- Хорошая формулировка. Надо сказать, люди постмодерна или метамодерна (их не разобрать) буквально повернуты на заимствовании, на преемственности, на отсылках. Цитата убивает всякое творчество как откровение, а сама ничего не значит. Ну, значат только то, что автор читал ту же хуету, что и ты. И вы вместе оргазмически содрогаетесь от своей уникальности и от чужого невежества. Меня, возможно, сформировали автоматические стихи Бориса Поплавского или Пригова (люблю, кстати), или японские авторы, или те же средневековые гримуары, южноамериканский шаманизм, пиздюли в подъезде. Это как определять и главное – зачем? Человек сейчас, явно, не там ищет. Тексты становятся бюрократическими.
- Твой ранний альбом называется "Как живопись, только рэп". Насколько важна для тебя живопись? Много ли ты рисуешь?
- Я художник и есть. Угораю с того, что я творец, надо же такой колхоз в тонкие материи погружать.
- Сама рисуешь?
- Периодами. Обычно под настроение беру коробки в магазине по пути домой, разрываю их и на картоне рисую. Не настолько увлекаюсь живописью, чтобы тратить деньги на холсты, но коробки – это удобно. Они плотнее, чем бумага.
- У тебя на страничке в вконтакте есть фото выставки с акварельными хуями, расскажи.
- Акварельная сказка. Обожаю делать такие местечковые акции, на которые приглашены только мои домочадцы.
- А где это было и как это было?
- У меня дома. Очень элитарная была выставка, закрытая (смех).
- Сколько человек ее увидело?
- Один. Или два, я не помню...
- Самый последний вопрос - про надежды.
- Ветер подует – я за ним. Планов нет.
- Дальше будет что-то еще более трансцендентное?
- Может наоборот. Не люблю самой себе подыгрывать. Но и люблю тоже.
- Будут другие темы?
- Желательно.
- Слушай, ну здорово, круто. Спасибо за этот мощный разговор.
- Три часа залпом. Спасибо!