Веркола (архив)
Каким-то чудом я однажды оказалась в Верколе: в Артемиево-Веркольском монастыре, в заброшенном старообрядческом поселении, в уютных жилых избах самой Верколы, в лесу и на реке. Родина писателя Федора Абрамова, с прозой которого я всё также незнакома, родина Артемия Веркольского, святого отрока, в честь которого назван мужской монастырь рядом с деревней. Это там, на севере, может вы не знаете, где неперестающая промозглость компенсируется совершенной свободой. На реке Пинеге, в местах, где финно-угорский дух не изгнать из кудрявого ягеля, а уснея и в далеком будущем, лишенном всяких суеверий, будет напоминать клок волос мертвой старухи, припугивая. Но в каждом доме, не удивлюсь, по одной-то иконе, имеется.
Современный человек как? Как я. Сначала читает о настоящей деревне, а уж потом только, если повезет, оказывается в ней.
Ведро с голубиными перьями мне запомнилось не само собой, я намеренно и охотно запомнила его, специально. Моргала, прочищала глаза и смотрела вновь. Голубей тут ел монах, которого погнали из монастыря за провинности. Хорошее хозяйство, не требующее постоянного ухода. Молился да ел голубей. Он жил в старообрядческой заброшке, напротив Верколы, в доме где капало, где бегало, где скрипело. Кругом крестики, травы и одиночество. Более христианский быт представить сложно, следующий уровень - царствие небесное.
В эти два дня вылился весь возможный на небе дождь. В индастриал пространстве я привыкла ко всесезонным кроссовкам. Зачем. Верну однажды валенки, резиновые сапоги и сандалии. Земля усыпана маслятами, такие липкие желтые грибы. Хозяйка выходит и тут же за домом набирает горсть крохотят для жарки на завтрак. Всегда мягко идти, перинами выложенные пути расслабляют тело, успокаивают. Глаза возмущаются отсутствием берез, вопросительно заглядывают внутрь, спрашивают. Глазки, привыкайте, север хвойный. Нос привыкнет к воздуху, ушам полюбится говор. В домах, где нас взяли гостьми, пахло сушеными травами, грибами и деревянной стружкой, так обыденно, не музейно. Все, что я привыкла видеть в городских музеях, в разделе «этнография», от прялки до берестяных туесков, у каждого тут живёт, а не экспонирует.
Сложно сказать, ушли ли монахи из мира, когда у них на неделе больше мероприятий, чем у худрука ДК. Экскурсии, лекции и встречи. Полно детей, кто любопытничает найти мощи Артемия, пропавшие во время войны. В Артемия молния дала, он и стал святым. Как размоет кладбище, тащат свежие кости в кельи, улыбаются: мощи нашли! нашли мощи! Монахам обратно закапывать смиренно, за что тут мальчишек ругать, если они к свету тянутся. Я улыбалась, узнав, что на территории монастыря есть «любимые» деревья, к которым часто приходят ищущие отдохновения. Место-то в честь подростка названо, все с потомством сюда и съезжаются. О здравии чадовом молиться, о спасении просить. Где дети, там и женщины. На миг мне показалось, что от мужского монастыря остается только крепость духа. Но это я придираюсь по вредности.
А я еще, заходя в старую баню, слушала внимательно, что Банник на севере зовется Обдерихой, и шибанулась хорошенечко головой об косяк в этот момент. В ответ поздоровалась. Лес такой, что палатку поставил и живи, собрал росу со мха, умылся. Нижних веток еловых надергал для костра и брусники в чай. В Сибири моей трава в лесу выше возможностей человеческих, не продраться, а на кладбищах могилки часто глиняные, рыхлые, проваливается бугорок туда, к покойничку поближе. Удивили меня захоронения на деревенском погосте Верколы. Заправленные словно руками молодой старательной женщины. Не похожие на городские склепы и памятники из мрамора, благородные иначе.
Что запомнила. Вроде как, мирная, очистительная жизнь. Всему северу раскатистое привет!