Русь и греки в IX веке

Из работы А. Назаренко - «Русь в IX в. обзор письменных источников»

Существует ряд аутентичных византийских источников IX в. о военной активности руси в Южном Причерноморье, которая имела политические и церковно-политические последствия. В этом посте мы рассмотрим некоторые из них.

Сразу же вынесем за скобки «Житие св. Стефана Сурожского» ввиду источниковедческой шаткости его известия о том, что вскоре после смерти св. Стефана, случившейся около 787 г., на крымский Сурож (Сугдею) «приде рать велика русьская из Новагорода, князь Бравлинъ силенъ зѣло» (Васильевский, 1893, с. 95; Ivanov, 2006, p. 16116). Несохранившийся17 греческий оригинал «Жития», сильно расширенный при создании славянского перевода (Васильевский, 1893, с.CCXL–CCLXIII), можно ориентировочно датировать рубежом X–XI вв. (Ivanov, 2006, p. 111), но пояснение, что Бравлин18 возглавлял «рать русь скую» из Новгорода, является, скорее всего, глоссой славянского перевода, который был выполнен предположительно в XIV столетии в колонии русских гостей-сурожан, среди которых новгородцы должны были занимать заметное место (Ivanov, 2006, p. 115).

Прежде чем перейти к менее спорному свидетельству «Жития св.Георгия Амастридского», обратимся к абсолютно бесспорным данным о нападении «русского» флота на Константинополь (рис.2) в 860 г. Оно отразилось в целом ряде, главным образом, византийских источников, которые недавно были собраны и изданы с русским переводом и комментарием П.В.Кузенковым (2003, с.3–172), что принципиально облегчает нашу задачу. Центральное место среди них принадлежит сочинениям константинопольского митрополита Фотия (858–867, 877–886), бывшего современником и свидетелем нападения – двум гомилиям (поучениям) «на нашествие руси» («εἰς τὴν ἔφοδον τῶν Ῥῶς»), написанным непосредственно во время событий19, и окружному посланию 866/867 г.20

У Фотия нападение руси на Константинополь никак не датировано, и по косвенным данным его датировка в науке долгое время колебалась между 859/860 и 865/866 гг. (см. сжатый историографический обзор: Кузенков, 2003, с. 9–11), пока в 1894 г. не была опубликована сохранившаяся в единственном списке конца XIII в. так называемая «Брюссельская хроника» – источник, по всей видимости, середины XI в., поскольку изложение доведено до времени императора Романа III Аргира (1028–1034). Этот текст не был бы ничем особенным замечателен (ибо является достаточно типичным представителем обширного семейства византийских кратких хроник – перечней императоров с отдельными лапидарными заметками относительно того или иного правления), если бы не уникальное, в том числе и для самой «Брюссельской хроники», примечание к правлению Михаила III (856–867):

«В его царствование, 18 числа июня месяца, 8 [индикта], в 6368 году, на 5-м году его правления пришла русь с двумястами кораблями» и т. д. (Anecd. Brux., р. 33; Кузенков, 2003, с. 156 [цитируем этот перевод с минимальной редакционной правкой]).

Все три годовые датировки согласны друг с другом, так что нет никакой причины не доверять и дневной дате21 – тем более, что наиболее благоприятные условия плавания по Черному морю, действительно, приходятся на июнь-июль, и флот князя Игоря под Царьградом, как известно, также появился в июне 941 г. (Theoph. Cont., р. 423.14; Leon. Gramm., р. 323.8). Количество кораблей – именно 200 – совпадает с показанием византийской хронографической традиции, отразившейся у Симеона Логофета (Кузенков, 2003, с. 113–118), что ещё раз подтверждает достоверность информации, содержащейся в краткой заметке «Брюссельской хроники». Эта хронографическая традиция середины Х в., включающая в себя, кроме разных редакций уже упомянутого труда Симеона Логофета22, также продолжение хроники Феофана (Кузенков, 2003, с. 123–124), к которому восходят более поздние сочинения, вроде хроники Иоанна Скилицы (конец XI в.) и т.д. (там же, с. 129–149), единодушно именует нападавших русью (Ῥῶς), что немаловажно, ибо в обеих гомилиях Фотия русь поименована только в заголовках, которые представляют собой наиболее изменчивую при переписке часть текста. В самом же тексте первой гомилии, написанной, когда осада ещё продолжалась, автор выражается метонимически: речь идёт о «гиперборейской грозе», «народе с севера» («ἀπὸ βορρᾶ»: в составе текстуальной аллюзии на Иер. 6, 22–25), «скифском (σκυθικόν) народе, жестоком и варварском» (Phot. Hom. / Laourdas, р.5, 8, 17; Кузенков, 2003, с. 31–32, 36).

Важнее для нашей темы, однако, те выражения, в которых нападавшие описаны во второй гомилии, созданной сразу после избавления от опасности: «те, кому некогда казался невыносимым один лишь слух о ромеях», и, чуть ниже: «народ незаметный, народ, не бравшийся в расчёт (ἀναρίθμητον), народ, причислявшийся к рабам (ἀνδραπόδοις)23, неименитый (ἄγνωστον) – но получивший имя от похода на нас, неприметный – но ставший значительным» (Phot. Hom. / Laourdas, р. 33, 35; Кузенков, 2003, с.57 [цитируем этот перевод с одной редакционной поправкой]).

К этим риторически несколько заострённым характеристикам следует добавить существенное пояснение из окружного послания: русь посмела «поднять руку на Ромейскую державу», ибо к тому времени «поработила [живших] окрест неё и оттого чрезмерно возгордилась» (Phot. Ep. 2, р. 50; Кузенков, 2003, с.73, 75).

Из сказанного вытекает, что неправы те, кто из уничижительной риторики Фотия, что «обрушившееся» на Царьград «племя» было «незаметно, незначительно и вплоть до самого к нам вторжения неведомо» («μηδὲ <…> γινωσκόμενον») (Phot. Hom. / Laourdas, р. 32; Кузенков, 2003, с. 57), изымая их из контекста (усугубляя ничтожество врага, патриарх подчёркивал глубину падения Константинополя, чтобы с тем большим основанием призвать его жителей к покаянию24), заключали, будто до лета 860 г. в Константинополе ничего не слыхали о руси, и, в частности, о посольстве 830-х гг. было забыто (см., например: Laehr, 1930, S. 127, Anm. 49–50; Ahrweiler, 1971, p. 47–49). Совершенно напротив: к 860 г. русь была уже известна византийским властям как достаточно обширное политическое образование, в которое входили разные народы; более того, она выступала, похоже, и как источник военной угрозы (в представлении патриарха Фотия, она до тех пор не нападала на Константинополь из страха перед славой «ромеев»), но не «бралась в расчёт» из-за своей бесславности, «неименитости».

Таким образом, содержание сочинений Фотия скорее согласуется, чем диссонирует с единственным известием о нападении «русских» кораблей на земли Византийской империи до 860 г. – известием, источниковедчески более основательным, чем данные о нападении «князя Бравлина», но всё же далеко не безупречным.

Речь идёт о разорении города Амастриды (рис.2) на северном побережье Малой Азии, о котором сообщается в «Житии св. Георгия Амастридского». Этот сюжет, обсуждение которого началось ещё до полной публикации памятника В.Г.Васильевским (1893, с. 1–71, по единственной рукописи Х в.) трудами А.А.Куника (Kunik, 1845), долгое время оставался предметом полемики, в последние десятилетия, похоже, затихшей (cм. её ёмкий, хотя и не совсем полный, очерк: Бибиков, 1999, с. 91–92). В «Житии» читаем, что «варвары Ῥῶς, народ, как все знают, в высшей степени дикий и грубый», разорили черноморское побережье, «начав от залива Пропонтиды («ἀπὸ τῆς Προποντίδος <...> τῆς λύμης») и посетив прочее побережье» до Пафлагонии, центром которой была Амастрида, свирепствуя и убивая в силу «сохраняющегося у них древнего таврического избиения чужестранцев» («ἡ Ταυρικὴ ξενοκτονία ἐκείνη ἡ παλαιὰ παρ᾽αὐτοῖς νεάζουσα»)25; однако последовавшее чудо при гробнице св. Георгия заставило нападавших прекратить грабежи и отступить (Васильевский, 1893, с. 64–71; греческий оригинал и русский перевод, который мы цитируем с некоторыми редакционными переменами)26. Согласно изысканиям В.Г.Васильевского (1893, с.XLIV–CVIII), которые, несмотря на скептические отзывы некоторых авторитетов (Beck, 1959, S. 512), были подкреплены новым анализом И.Шевченко (Ševčenko, 1977, p. 120–125), «Житие» было написано известным византийским агиографом Игнатием Диаконом, современником Георгия Амастридского, в период его (Игнатия) сотрудничества с иконоборцами, то есть до 842 г. Так как Георгий скончался в начале IX столетия (между 804 и 811 гг.) (Васильевский, 1893, с.XLIV–XLV; Treadgold, 1990, p. 138– 139), то и создание «Жития», и, соответственно, нападение руси на Амастриду следовало бы отнести к 810–830 гг.27 По мысли В.Тредголда, создание самостоятельной фемы Пафлагония во главе с катепаном при Льве V (813–820) в 819/820 г. (она была отделена от фемы Армениак) явилось следствием нашествия руси, которое, тем самым, и датируется историком примерно 818/819 г. (Treadgold, 1990, p. 139–143); однако настаивать на такой именно датировке нельзя.

Совсем условны другие попытки уточнить время нападения, которое либо из общих соображений сдвигается максимально близко к границе указанного terminus ante quem – около 840 г. (Laehr, 1930, S. 19, 22; cp. S. 95), либо, по аналогии с событиями 860 г., коррелирует с известными периодами активных внешних войн Византии, когда сухопутные и морские силы находились вдали от столицы – 809–814, 820–825, 837–839 гг. (Литаврин, 2000, с. 31). Сомнения в достоверности «Жития» основаны, главным образом, на том, что рассказ о нашествии руси содержится в самой концовке его (гл. 43–48). Между тем, она отделена от предшествующего текста словами: «Вот как это было» («καὶ ταῦτα μὲν οὕτως»), которые производят впечатление завершающих (у В.Г.Васильевского они, по недосмотру, остались без перевода), тогда как «русский» эпизод вводится особо: «То, что следует далее, ещё более удивительно». Поэтому не раз высказывалось мнение, что чудо «о руси» является позднейшим добавлением, имевшим в виду либо поход 860 г. (усматривается стилистическое сходство с текстами Фотия), либо даже нашествие 941 г., которое, как известно, захватило и Пафлагонию (Vasiliev, 1946, p.70–89; NystazopoulouPélékidou, 1960, p. 160, not. 1; Markopoulos, 1979, p.75–82; и др.). Однако такого рода сомнения заранее опроверг уже В.Г.Васильевский (1893, с.XLIV– LII), а И.Шевченко подтвердил стилистическое единство последних глав с остальным текстом «Жития».

Приходится констатировать, что в настоящее время гипотеза Васильевского – Шевченко является единственным систематически обоснованным суждением о «Житии св. Георгия Амастридского» и содержащемся в нём свидетельстве о руси (Литаврин, 2000, с.25–32). Максимум, на что решаются скептики, – это настаивать на невозможности с полной определённостью решить проблему авторства Игнатия Диакона применительно к «Житию св. Георгия» (Каждан, 2002, с.456–468). Заметим в заключение этого несколько затянувшегося экскурса, что не совсем уместно признавать атрибуцию «Жития» в целом Игнатию Диакону и одновременно отодвигать его создание на период после 860 г. (Schramm 2002, S.249–250), ввиду того что Игнатий родился не позднее 770-х гг. и умер, вероятно, не слишком много позднее 845 г. – признанного terminus post quem для его кончины (Kazhdan, 1991, p. 984).

Итак, есть достаточно серьёзные основания считать, что «русское» посольство в Константинополь около 836/838 г., преследовавшее цель заключить с Византией мирный договор, должно было подвести черту под периодом военных нападений на Империю; свирепость руси, напавшей на Амастриду, была, согласно «Житию св. Георгия», общеизвестна («ὡς πάντες ἴσασιν»). Иными словами, то политическое образование, которое во второй половине 830-х гг. возглавлялось «каганом» «народа Rhos», имело определённую предысторию – что, собственно, диктуется и соображениями здравого смысла, ибо посольство в Византию, разумеется, не могло быть первым политическим действием новорождённой Руси. Уничижительная для неё риторика патриарха Фотия не может скрыть того факта, что после мира второй половины 830-х гг. при Феофиле и до войны 860 г. при его сыне Михаиле III эта прото-Русь занимала определённое место в политическом кругозоре византийских властей28, продолжала государственно созревать, так что новый мирный договор 866/867 г., имевший, среди прочего, следствием учреждение «Русской» епархии, стал естественным завершением определённого этапа такого созревания.

Договор был заключён ещё при Михаиле III и патриархе Фотии, но и свергнувший в 867 г. Михаила Василий I, основатель новой, Македонской, династии, не преминул воспользоваться в своей политической переписке ссылкой на хорошо ему известного «кагана» «норманнов»-руси.

Смена власти в Константинополе, очевидно, не привела к переменам в отношении к новому политическому партнёру. Более того, в историографической традиции, связанной с Македонской династией, усматривают тенденцию приписать заслугу этого первоначального крещения Руси, игнорируя его «аморийское» начало, Василию I и его ставленнику патриарху Игнатию (867–877; это было второе патриаршество Игнатия, первое приходилось на 847–858 гг.).