Глава 2. Адаптация

Распорядок дня нас троих — тети Чжоу, Чжоу Хайяня и меня — пересекался, но никогда не совпадал полностью.

Я ложилась спать и вставала рано; тетя Чжоу ложилась рано, но вставала поздно; Чжоу Хайянь ложился поздно, но вставал рано.

Тетя Чжоу страдала от сильной бессонницы, поэтому каждый вечер перед сном принимала снотворное. Обычно она просыпалась в девять утра, ходила на рынок за продуктами, а вернувшись домой, принималась за готовку.

В оставшееся время она любила читать: от «Ста лет одиночества», «Любви во время чумы» и «Отверженных» до романа «Жить»*. Она бралась практически за любую книгу. Иногда она смотрела шпионские фильмы, хотя чаще всего пересматривала одни и те же картины. Она была очень чутким человеком и часто настолько погружалась в сюжет, что беззвучно проливала слезы.

Когда чтение ей надоедало, она садилась у входа и подолгу смотрела на тот османтус во дворе. Ровно в девять она уходила к себе в комнату на ночной отдых.

Чжоу Хайянь был тату-мастером со свободным графиком работы, а правая часть первого этажа служила ему мастерской. Он вставал ровно в шесть, делал всю работу по дому и уходил на тренировку, возвращаясь около половины восьмого с завтраком. Оставшуюся часть утра он посвящал эскизам или упорядочиванию рабочих материалов.

С обеда и до глубокой ночи к нему приходили клиенты. Он, видимо, был настоящим мастером своего дела: даже крепкие, суровые мужчины, которые во время сеанса орали как резаные, уходя, поднимали большой палец вверх и обещали вернуться к нему снова.

Конечно, бывало, что он засиживался за работой допоздна — в таких случаях на следующий день он спал немного дольше.

Я же в этом доме исполняла роль бездельницы: они твердили, что ребенку не нужно заниматься домашними делами, — моей единственной обязанностью было помирать от скуки. Поскольку электронные устройства меня не привлекали, я либо проводила время за выполнением домашних заданий, либо сидела у порога и витала в облаках вместе с тетей Чжоу, либо же помогала Чжоу Хайяню приводить в порядок его рабочее место.

У меня отличная память: достаточно было один раз увидеть, куда он кладет инструмент, чтобы запомнить, где именно и в каком виде он должен лежать.

Если уж говорить о любимых развлечениях, то, пожалуй, это созерцание рук Чжоу Хайяня.

У него поразительно красивые руки — широкие в тыльной части ладони, но изящные, с четко очерченными суставами пальцев. В них есть какая-то особая, естественная притягательность — особенно когда он работает в черных нитриловых перчатках.

Каждый день во время еды он спрашивал меня, достаточно ли мне порции или мало.

Поначалу мне было трудно говорить правду, и я машинально лгала, но, к моему изумлению, он каждый раз безошибочно видел меня насквозь и в наказание щелкал по лбу.

Так, шаг за шагом, он разрушил мои защитные барьеры.

Он сказал мне, что все, чему меня учили родители, — полная чушь; что любой, кто в такое верит — тупица, который будет ложиться спать голодным, не в силах ни уснуть, ни вырасти.

Перестав быть тупицей, я узнала, как чудесно чувствовать сытость. Даже сон стал намного лучше.

В тот период я однажды днем, пока еще было светло, тайком пробралась домой, чтобы забрать свою копилку.

Отца, как я и ожидала, на месте не оказалось.

Соседи сказали, что в последнее время ему везет — он загребает кучу денег, — поэтому дома его почти не видно.

Что ж, тогда надеюсь, удача и дальше будет ему сопутствовать: тогда он не вспомнит, что у него есть дочь, на которой можно сорвать злость.

В ту ночь я лежала в постели, снова не в силах уснуть.

Но на этот раз причиной тому была радость.

Сегодня тетя Чжоу попросила меня походить с ней по магазинам. Чжоу Хайянь хотел пойти с нами, но она велела ему найти себе другое занятие.

Затем она отвела меня в магазин женского нижнего белья — место, где я прежде никогда не бывала.

Тогда я впервые узнала, что женское белье бывает самых разных фасонов и расцветок, что на разных этапах взросления требуются разные модели бюстгальтеров и что чашечка не должна «отставать» от тела — ткань должна плотно прилегать к коже.

Тетя неутомимо помогала мне примерять одну модель за другой, пока мы не нашли те, что сидели на мне лучше всего.

Она шаг за шагом показала мне, как правильно надевать белье и застегивать бретельки на спине.

Она сказала, что развитие груди — это естественный физиологический процесс, признак того, что я взрослею, и что мне не стоит стесняться, что мне нужно держать голову высоко и грудь прямо.

Она сказала, что неправильно подобранный бюстгальтер может привести к проблемам с грудью, например, к появлению некрасивых, жировых складок под мышками.

Так в тот день у меня появились две первые в моей жизни вещи девичьего белья — подарок от тети.

Она была так внимательна и заботлива, что продавщица даже заметила, как сильно она лелеет свою дочь.

Тетя не стала спорить — она просто обняла меня.

Улыбаясь, она сказала:

— Как же не лелеять такую хорошую девочку?

Тетя Чжоу стала для меня даже большей матерью, чем была моя собственная.

Я уткнулась лицом в мягкое одеяло, чувствуя, как кружится голова от чистого счастья.

Теперь я тоже стану девочкой с красивым и удобным нижним бельем!

Бельем…

Минуточку!

Внезапно меня осенило, и я резко села в постели.

Новое белье так и осталось лежать на диване внизу! Тетя сказала, что его нужно постирать вручную, прежде чем надевать.

Натянув тапки, я на цыпочках спустилась вниз, собираясь постирать его прямо сейчас.

В гостиной горел тусклый янтарный свет, и оттого мужчина на диване был наполовину скрыт тенью. Тонкие струйки белого дыма медленно вились от его длинных худощавых пальцев, но сам он оставался неподвижным — словно душа покинула его, оставив лишь пустую оболочку, поглощенную полумраком.

Я замерла на месте.

Он, словно почувствовав мое присутствие, затушил сигарету.

— Проголодалась?

Я покачала головой, но, осознав, что он меня не видит, добавила:

— Нет, я пришла за пакетиком — забыла постирать одежду, которая в нем.

— Ты про те две маечки? Я их уже постирал и повесил сушиться.

— А?

Я вздрогнула.

Краем глаза бросив взгляд на веранду, я увидела их аккуратно развешанными на сушилке — влажные и слегка помятые, явно после ручной стирки.

Странное, необъяснимое чувство шевельнулось у меня внутри.

С чего он вообще так усердствует? На его фоне я выгляжу какой-то лентяйкой.

Он похлопал по месту рядом с собой, приглашая меня присесть.

С недоумением спросил:

— Разве их нельзя стирать вручную?

Я подперла щеки руками, кивнула, потом качнула головой:

— Не то чтобы нельзя, просто у тебя сильная рука — испугалась, что ты их порвешь.

— … В следующий раз буду осторожнее.

В то время он видел во мне лишь не повзрослевшего ребенка и воспринимал меня как младшую сестру, а я, не имея особого опыта общения с мужчинами, воспринимала его как старшего брата, и никто из нас не замечал ничего странного в таком положении дел.

Ближе к полуночи он стал подгонять меня, чтобы я вернулась к себе и ложилась спать.

Я отказалась.

Из-за семейных обстоятельств, сложившихся с детства, чтобы реже подвергаться побоям, я привыкла ориентироваться на настроение отца, и со временем научилась тонко чувствовать эмоции окружающих.

Чжоу Хайянь был в тяжелом состоянии.

Он был похож на отчаявшегося узника — ожидающего, высматривающего что-то.

Мне показалось, что в тот самый момент я должна быть рядом с ним.

Позже, вспоминая ту ночь бесчисленное количество раз, я всегда была благодарна судьбе за то, что моя интуиция меня не подвела.

Пробило двенадцать.

Внезапно сверху донесся звук открывающейся двери. На первый этаж спустилась тетя.

Но она, казалось, не заметила нас, прошла прямо через гостиную, вышла во двор и остановилась под тем самым деревом османтуса.

Подумав, что она ходит во сне, я не смела издать ни звука, боясь ее спугнуть.

Ночь стояла тяжелая и безмолвная. Когда ветер шевелил листву, подвешенные к ветвям колокольчики начинали раскачиваться, и в воздухе отчетливо звучал их перезвон — мягкие, ритмичные удары, эхом разносившиеся в ночной тиши.

Хрупкая фигурка обернулась, бросила взгляд назад и, шагая в такт звону колокольчиков, затанцевала, вкладывая все свои силы в каждое движение.

Словно вся жизнь и все надежды пылали ярким пламенем, а она — словно мотылек, добровольно летящий на огонь, — погружалась в это огненное море с душераздирающей, трагической грацией.

Дул холодный ветер, вокруг царила мертвая тишина, а мы с Чжоу Хайянем сидели у порога, молча наблюдая за этим танцем жизни.

Когда танец подошел к концу, она выгнулась назад, словно отдаваясь чьим-то объятиям.

Но вслед за столь огромной надеждой пришли сокрушительное разочарование и отчаяние.

Позади нее не было ничего, и она жалко рухнула на землю, исступленно колотя по ней кулаками и плача навзрыд.

— Почему? Почему ты ни разу не явился, чтобы увидеться со мной? Я боюсь призраков, но тебя я никогда не боялась. Когда тебя нет рядом, они все меня обижают.

Я хотела подойти и утешить ее, но меня крепко удержала на месте большая ладонь.

Голос рядом прозвучал хрипло и устало:

— Даже если ты подойдешь к ней, она все равно не проснется.

Страдание приходит ко всем одинаково, но каждый проходит через эту реку боли по-своему: одни тонут в ее глубинах и засыпают вечным сном, а другие несут свою ношу и идут дальше — одинокие и стойкие.

Путь к душевному покою каждый должен пройти сам.

В ту ночь Чжоу Хайянь подошел к тете и отнес ее в комнату лишь тогда, когда она выплакала все слезы и совершенно обессилела.

Я взяла теплое влажное полотенце и осторожно протерла ей лицо и руки, смывая следы слез и грязь, но я знала, что шрамы с ее сердца я стереть никогда не смогу.

Когда она уснула, Чжоу Хайянь снова сел на диван, а я осталась сидеть рядом с ним в тишине.

В свете лампы мужчина, запрокинув голову, смотрел на потолок, глаза его были покрасневшими.

— Испугалась? — помолчав, спросил он.

— Нет, — ответила я.

Говорят, что если повесить на дерево колокольчики, то их звон на ветру укажет духам умерших путь домой.

Когда мама только умерла, я каждую ночь вешала у входа связку таких колокольчиков.

Но за целых два года она мне ни разу не приснилась.

А вот отец разбил их вдребезги и запретил мне заниматься этой ерундой, утверждая, что звон тревожит его и каждую ночь насылает кошмары.

Так чего же бояться?

Меня должно было испугать то, что другие жаждут увидеть, но не могут, как бы сильно они этого ни желали?

Мне не было страшно, но сердце мое разрывалось от боли.

Разрывалось оттого, что они, даже едва пытаясь справиться с собственными невзгодами, все равно изо всех сил старались согреть меня.

Разрывалось оттого, что этот мир, изрешеченный и израненный, был полон дыр, но при этом все равно находились люди, пытающиеся его залатать.

Разрывалось оттого, что каждого из нас терзают свои беды, пока мы, спотыкаясь, бредем по одной и той же бренной земле.

В сердце Чжоу Хайяня было так горько, что, даже просто сидя с ним рядом, меня окутывало его невыразимой тоской и одиночеством — будто стоишь на грани жизни и смерти, но отвергнут и той, и другой.

И все же я ничего не могла с этим поделать.

На следующий день тетя Чжоу пришла в себя и вспомнила события минувшей ночи.

С виноватым выражением лица она попросила меня не бояться, заверив, что не причинит мне вреда.

В этот момент она была так похожа на Ань Ци — такая же осторожная и мягкая.

К горлу подкатил ком, но в глубине души я понимала: ни Ань Ци не был глупым, ни тетя Чжоу — безумной. Они просто несли бремя боли, непостижимой для других.

Я сказала: «Тетя, вы так красиво танцевали. Вам не сложно будет научить и меня?»

Ее глаза тут же наполнились слезами. Она вытерла уголки глаз и кивнула.

С тех пор фигура под османтусом перестала быть одинокой, теперь их стало двое: одна высокая, другая — маленькая.

Беда была лишь в том, что Небеса не открыли для меня окно не только в мир живописи, но и танца.

У меня попросту ничего не получалось, как бы я ни старалась. Тетя терпеливо учила меня, шаг за шагом направляя мои движения, повторяя все снова и снова, пока я наконец не научилась двигаться более-менее прилично.

Она рассказала, что встретила отца Чжоу Хайяня именно благодаря этому танцу — он больше всего на свете любил смотреть, как она танцует.

Поскольку она любила цветы османтуса, именно оно при жизни было его любимым деревом. Но теперь, когда его не стало, он вдруг решил, что оно ему не нравится.

Голос ее звучал спокойно.

В нем звучал оптимизм, который зеркально отражал пессимизм: один вырывался наружу при дневном свете, другой был заперт в ночной тьме.

……

В таком маленьком городке практически невозможно было что-либо скрыть.

Слухи распространяются мгновенно, а людская молва страшна.

Поэтому, когда тетя собралась на рынок за продуктами, я настояла на том, чтобы пойти с ней.

В городе у нас было два рынка: наша семья жила на западной окраине и ходила на Западный рынок, а семья Чжоу жила на восточной — и посещала Восточный.

Городок наш был небольшим, но и совсем крошечным его тоже не назовешь, и мне почти не доводилось бывать на Восточном рынке.

Восточный рынок был больше Западного, а толпа там — шумнее.

У входа стоял мужчина средних лет с велосипедом с односкобочной рамой, по обе стороны от которой свисали большие тканевые мешки, а к рулю был привязан видавший виды громкоговоритель:

— Покупаю волосы! Покупаю длинные волосы! Стригу длинные косы — плачу дорого! Здесь можно продать волосы.

Его глаза загорелись, когда он увидел меня; он схватил меня за руку и спросил:

— Девочка, не хочешь продать волосы?

Мама всегда говорила, что длинные волосы забирают у организма все питательные вещества, поэтому все детство я носила короткую стрижку от мамы — неровную, рваную, — и выглядела точь-в-точь как пацанка.

Но на самом деле я любила длинные волосы, поэтому после смерти мамы перестала их стричь.

За последние четыре года сама я не особо вымахала, зато волосы отросли неплохо — до самой талии.

Его внезапный рывок застал меня врасплох.

Тетя инстинктивно заслонила меня собой.

— Волосы моей дочери не продаются, — махнула она на него рукой.

Затем она потянула меня за собой, намереваясь уйти.

Мужчина поспешно преградил нам путь:

— Э, погодите-погодите, я предлагаю высокую цену! Как насчет двухсот? Триста! Триста — этого ведь достаточно?

Тетя нахмурилась и, не раздумывая, ответила:

— Мы не продадим их ни за какие деньги. Она порядочная девушка, так что даже не думайте лезть к ней с подобными мыслями.

— Цена и так отличная! Нигде больше такой не найдете!

Не успели мы оглянуться, как вокруг собралась толпа зевак, наблюдавших за происходящим.

— Поглядите-ка, это же та самая сумасшедшая вдова из переулка? С каких это пор у нее появилась дочь?

— Муж-то у нее когда помер — небось, не вынесла одиночества, ха-ха-ха-ха.

— А я слышала, муж ее бросил давным-давно — может, у него там третья-четвертая завелась.

— А девчонка с ней рядом кажется знакомой… Это разве не дочь проходимца Тана? Та, чья мать сбрендила и покончила с собой?

— Слушай, и правда похожа...

— Ну надо же, какая компания — двое самых жалких людишек с разных концов города сошлись здесь вместе.

— Триста — и тебе все еще мало? Бери, пока дают, и уходи, пока не поздно! Жадность до добра не доведет!

— А позавчера вечером я опять слышала, как эта ополоумевшая баба буянила. Кто-нибудь еще слышал?

— Тише, не говори об этом. Не боишься того мелкого бандита?

Сначала залаяла одна собака, потом две, затем целая свора — хотя они понятия не имели, на что именно лают.

Толпа любителей совать нос в чужие дела выстроилась непроницаемой стеной, скаля клыки и выпуская когти. Совершенно незнакомые друг с другом, они с легкостью сыпали оскорблениями и клеветой и всего парой фраз так непринужденно выносили приговор человеку.

Губы тети Чжоу были плотно сжаты, а рука, державшая мою, дрожала.

В одно мгновение мое сердце словно сдавило чем-то, и ярость хлынула из груди прямо к горлу.

Хотите оскорблять — оскорбляйте меня, но зачем впутывать тетю?

Ей и так невыносимо тяжело — к чему ей терпеть эту безосновательную злобу?

Я сжала кулаки, по очереди оглядывая их отвратительные рожи, затем вырвалась из хватки тети и бросилась вперед, изо всех сил расталкивая всех в стороны.

— Проваливайте! Убирайтесь! Катитесь все вон отсюда! Свора ублюдков! Скотов! Мразот! Чтоб у вас языки отсохли, а задницы сгнили! Это вы — сумасшедшие! Вы хуже собак!

Я никогда раньше не ругалась и не знала, как это делается; на ум приходили лишь те слова, которыми крыл меня отец.

Но та грязь, что лилась из их уст, была куда страшнее моих слов.

Стоило только подумать о том, как тетя раньше в одиночку, без всякой поддержки, противостояла им…

И гнев в моем сердце разгорался еще сильнее.

Люди все одинаковы: робкие боятся сильных, сильные — безрассудных, а безрассудные боятся тех, кому уже нечего терять.

Я бросалась во все стороны, вцепляясь в каждого, кто оказывался в пределах досягаемости, визжала на них во весь голос и ругалась, швыряла им в лицо их же оскорбления — слово в слово.

В этой суматохе у меня вырвали клок волос, а лицо исцарапали так, что оно горело огнем.

Тете, пытавшейся меня защитить, порвали пальто и исщипали руки до синяков.

Они назвали меня мелкой психопаткой.

И я решила показать им, как выглядит настоящее безумие.

Я плевала во всех, до кого могла дотянуться, разбрызгивая слюну вокруг; на мгновение они замерли, продолжая кричать и ругаться, но не решаясь подойти ближе.

В памяти всплыла та ночь, когда Чжоу Хайянь избил моего отца.

Тело среагировало быстрее, чем мозг.

Все произошло так стремительно, что я даже не осознала, как подражаю ему.

Я злобно сплюнула в их сторону, с яростью на лице бросив:

— Если вы еще хоть раз посмеете полить грязью мою мать, можете попрощаться со своими языками — я их вам отгрызу!

Люди по своей природе всегда равняются на сильных, а первый шаг к этому — подражание.

Всю обратную дорогу я сохраняла свирепый, воинственный вид.

Только у входа в переулок у меня подкосились ноги.

Это была моя первая драка, я впервые проявила такую смелость.

Тетя тут же подхватила меня.

Ее губы, бледные, слегка дрожали, как ивовые листья.

— Больно, Цин-Цин? Это все из-за меня, я ни на что не гожусь.

— Такие царапины меня даже не впечатляют! Я толстокожая, и такое уж точно в состоянии выдержать.

Я выпрямилась и постучала себе кулаком в грудь:

— Тетя, отныне я буду вас защищать!

Она обняла меня, смеясь и плача одновременно.

Когда мы вернулись домой, лицо Чжоу Хайяня помрачнело, как только он увидел, в каком жалком и растрепанном мы виде.

Он спросил тетю, что случилось, но она не проронила ни слова.

Я не выдержала и рассказала ему все как есть: как они над ней издевались.

Не говоря ни слова, он схватил деревянную дубину и направился к выходу.

— Чжоу Хайянь, вернись! Не смей никого трогать! — резко и строго сказала тетя.

На его лбу вздулись вены, он обернулся и в гневе крикнул:

— Одно и то же каждый раз! Я должен просто стоять и смотреть, как вас унижают?

Она медленно закрыла глаза, и по ее щекам потекли слезы.

— Пожалуйста, я очень тебя прошу, хорошо? Просто... не ввязывайся в неприятности.

В этой безмолвной схватке мужчина в конце концов уступил.

Едва ли найдется ребенок, способный устоять перед слезной мольбой матери.

Я не смогла — и Чжоу Хайянь тоже.

Когда тетя вернулась к себе, Чжоу Хайянь сел у порога и, не мигая, уставился на растущий во дворе османтус. Лицо его не выражало никаких эмоций.

Я присела с ним рядом.

И прошептала ему на ухо:

— Чжоу Хайянь, мудрый человек знает: у мести нет срока давности. Я запомнила лица всех, кто обижал тетю!

Опасаясь, что он мне не поверит, я стала перечислять обидчиц по пальцам:

— Была там одна лет сорока — короткая стрижка, торчащие передние зубы, похожа на головку чеснока, — это она начала сыпать оскорблениями. Потом та, что в розовом: длинные волосы, верхнее веко без складки, держала на руках мальчишку ростом с пучок зеленого лука, — она воспользовалась моментом и несколько раз больно ущипнула тетю! А еще тетка средних лет, вся из себя важная такая — голос громкий, как взрыв петарды, а ругалась грязнее всех! Еще была… И еще… И, наконец, та, с длинными волосами и приплюснутым носом, с таким густым гримом на лице, будто сбежала из китайской оперы, — это она меня и поцарапала, и за волосы дернула!

Видимо, что-то в моем рассказе показалось ему забавным: он отвернулся, не в силах сдержать смех.

— Не знал, что ты такая злопамятная.

Он протянул руку и осторожно коснулся моего лба, где отчетливо виднелись три царапины от ногтей.

— Больно?

Я хотела ответить «нет», но, когда слова сорвались с губ, они превратились в правду:

— Больно, до смерти больно. К тому же они выдрали у меня целый клок волос!

Чжоу Хайянь загреб меня в охапку, усадил к себе на колени и положил мою руку себе на макушку.

— Тогда можешь в ответ выдрать немного моих.

Под рукой я почувствовала мягкость, и, пощупывая его голову, покачала головой:

— Кто виноват, с того и спрашивать — я хочу вырвать волосы той, что сбежала из оперы.

— Хорошо, — ответил он.

Не знаю, что именно предпринял Чжоу Хайянь, но в следующий раз, когда мы с тетей пришли на рынок, все вели себя с нами подчеркнуто вежливо. Никто больше не смел оскорблять нас в лицо — хотя что они говорили у нас за спиной, это уже другой вопрос.

Позже я узнала, что он навел кое-какие справки — разыскал и выставил напоказ грязные тайны всех, у кого имелись «скелеты в шкафу».

Та, что заклеймила тетю за распутство, сама же и попалась своему мужу с поличным во время измены. Та, что насмехалась над ненужностью тети, была с мужем, который ночевал вне дома и имел на стороне пять-шесть любовниц. Та, что обвинила мужа тети в измене, сама в итоге заразилась СПИДом, так как ее собственный муж спал с проститутками.

Он ходил по улицам и переулкам с громкоговорителем, из которого непрерывно звучала одна и та же записанная фраза.

Он заявил, что если в этом городе найдется хоть один человек, не узнавший обо всей этой грязи, значит, он плохо выполнил свою задачу.

В общем, карма настигла их всех. Теперь каждая была настолько поглощена собственными бедами, что ей не было дела до остальных.

Если провести аналогию, то мне всегда казалось, что тетя — это невысокое и неокрепшее деревце. Она видела следы прошедших лет, пережила радости и печали, разлуки и воссоединения, сохранив при этом спокойное, всеобъемлющее достоинство. И пусть она кажется столь хрупкой, что ее может повалить легкий ветерок, корни ее уходят глубоко — переплетаясь и надежно цепляясь за землю, — делая ее непоколебимой перед лицом ветра.

Чжоу Хайянь, напротив, был подобен дикому волку, удерживаемому крепкой лозой. Он временно спрятал когти и клыки, а первобытный хищный инстинкт в нем постепенно уступал место мягкой, но стойкой натуре этого дерева. Впрочем, это было лишь прикрытие, ибо под этой оболочкой все еще едва угадывалась скрытая, неиссякаемая энергия его необузданной, свирепой натуры.

Дни страданий тянутся мучительно долго, тогда как мгновения радости исчезают в одночасье.

Чем ближе было начало учебных дней, тем сильнее становились моя тревога и беспокойство.

Жизнь здесь дарила мне счастье.

И все же это счастье казалось украденным — особенно теперь, когда мое здоровье полностью восстановилось.

Возвращение к учебе воспринималось как предвестие конца, как угроза разрушить тот хрупкий, пусть и импровизированный, островок уюта, который я успела создать за эти несколько дней.

Мне очень хотелось найти способ укрепить связь между мной и этим домом.

Поразмыслив, на следующий день я встала в пять утра и тайком переделала все домашние дела.

К тому времени, как Чжоу Хайянь спустился вниз, я уже накрыла на стол завтрак.

Он окинул комнату взглядом, а затем посмотрел на меня.

— Ты сделала мою работу... А мне что теперь делать?

Я указала на стоящий перед ним жареный рис с яйцом и широко улыбнулась:

— Завтракать.

Он хмыкнул и отодвинул табурет, чтобы сесть.

Он быстро проглотил пару ложек, но затем стал жевать все медленнее и медленнее.

Подняв взгляд, он неуверенно спросил:

— Сама как считаешь, это вкусно?

Я опустила взгляд на свою уже съеденную наполовину порцию риса, не понимая, в чем дело.

— Очень вкусно!

Я непривередлива в еде: если блюдо уже готово, оно кажется мне вкусным, как бы его ни приготовили.

Рука, державшая палочки напротив меня, слегка дрогнула, когда он спросил:

— Ты серьезно?

— Конечно! Вообще-то, в нашей семье я всегда готовила лучше всех.

Мама просто сваливала все что ни попадя в одну кастрюлю и тушила, а папа вообще не готовил.

Можно сказать, я была главным кулинаром в доме.

Даже когда отец напивался и кричал на меня, оскорбляя по любому поводу, он ни разу не раскритиковал мою стряпню.

Чжоу Хайянь резко втянул воздух:

— Значит, чувство вкуса у вас просто сбежало из дома. Назвать это блюдо вкусным — значит покривить душой, а сказать, что невкусно, — значит ущемить твою самооценку. Скажем так: твои кулинарные навыки пригодились бы в голодные времена.

— Чего?

— Твоя стряпня помогла бы отбить аппетит, — многозначительно добавил он.

— ...

Если слова Чжоу Хайяня еще можно было назвать тактичными, то тетя выразилась как нельзя прямо.

Она попробовала кусочек и нахмурилась:

— Сынок, этот твой жареный рис с яйцом никуда не годится. Больше его не готовь.

Чжоу Хайянь промолчал.

Я тихонько вступилась:

— На самом деле, не так уж и плохо — по-моему, даже довольно вкусно.

Она ответила:

— Цин-Цин, не нужно его выгораживать! Блюдо провальное по всем фронтам — вид, запах, вкус — все мимо. Если бы свинья попробовала хоть ложку, она бы удрала за десять ли.

— …

Я потерла нос.

Мой папа обожал рис с яйцом в моем исполнении и никогда не убегал после еды — выходит, он хуже свиньи?

В тот момент я впервые осознала, что мои кулинарные навыки действительно оставляют желать лучшего.

Мне не оставалось ничего иного, как оставить попытки готовить.

Итак, днем тетя в очередной раз пересматривала какой-то шпионский сериал.

Когда она, затаив дыхание, переживала за главного героя, я успокаивала ее, опираясь на то, на что она жаловалась раньше:

— Не волнуйтесь, его вот-вот спасут.

Когда она кипела от возмущения, наблюдая за тем, как злодей достигает своей цели, я хлопала ее по плечу и добивала:

— Не переживайте, в следующей серии он все равно умрет.

Она:

— …

Поняв, что еще одно слово — и она расплачется, я поспешно ретировалась.

В студию.

Чжоу Хайянь делал наброски, а я подавала ему ручки; когда он хотел пить, я наливала воду, а когда уставал — похлопывала его по спине.

Когда я потянулась, чтобы в десятый раз наполнить его стакан, он внезапно крепко придержал меня за руку.

— Серьезно, я больше не могу пить.

Я поставила кувшин с водой и повернулась, чтобы взять тряпку и протереть стол.

— Так ты и покрытие со стола скоро сотрешь.

Он перенес меня на лежавший рядом татами и укрыл одеялом.

Погладил меня по голове:

— Будь умницей. Спи.

— …

За ужином в тот вечер...

Тетя спросила, пойду ли я завтра в школу.

Я кивнула поникшей головой.

— Хочешь, я подвезу тебя? — спросил Чжоу Хайянь.

С трудом сдерживая щемящее чувство в носу, я медленно произнесла:

— Нет... не нужно. Школа совсем рядом.

Лишь когда настал момент прощания, я поняла, как не хочется мне уходить.

И все же, как ни ломала голову, я не могла придумать ни одного веского повода, чтобы остаться.

После долгой паузы тетя тихо спросила:

— Тогда, что бы ты хотела на обед, Цин-Цин?

Я шмыгнула носом, уставившись в свою миску, и принялась торопливо отправлять еду в рот.

Мать и сын обменялись едва заметным взглядом.

Чжоу Хайянь небрежно заметил:

— Ребенок ведь не перестанет приходить домой только из-за того, что пошел в школу, верно?

Услышав это, тетя вздохнула, сетуя:

— Эх, ну тогда некому будет составить компанию такой старушонке, как я, на танцах или на рынок. Бедная я!

— И бедный я! В месте, где никого не знаю, где еще мне найти другую такую же помощницу — такую послушную и смышленую, которая всегда содержит инструменты в идеальном порядке?

Услышав это, я резко вскинула левую руку над головой, высоко-высоко, и поспешно проглотила набранный в рот рис.

— Я... я согласна!

Я была согласна делать для них все.

Должно быть, я не сумела сдержать эмоции: у меня из носа надулся пузырь, и, когда я попыталась втянуть его обратно, он стал только больше.

Чжоу Хайянь, с трудом сдерживая смех, протянул мне салфетку, чтобы я могла вытереться.

— Ты просто слишком мало ешь и слишком много думаешь. Не думай о том, уходить тебе или нет, живи спокойно — семье Чжоу с лихвой хватит средств, чтобы содержать ребенка.

Тетя Чжоу сказала мне, что с самого первого дня, как я поселилась у них, она и не собиралась меня отпускать.

Я слушала каждое ее слово, будто в оцепенении.

В тот день меня захлестнула невиданная доселе волна доброты, и я почувствовала себя* такой мягкой и уязвимой.

Кто-то говорит, что истинная суть жизни — это пощечина, за которой следует сладкое угощение.

Только для меня, скорее, наоборот: сладкое угощение, за которым следует пощечина.

Перед сном я все размышляла, как извиниться перед учительницей Ли и как постоять за себя, если мне снова придется столкнуться с травлей в школе.

Однако на следующий день в школе я узнала, что учительница Ли уволилась.

Ходили слухи, что она была на третьем месяце беременности, но вынашивание проходило тяжело, поэтому муж настоял на том, чтобы она сидела дома и соблюдала покой.

Нашей новой классной руководительницей стала женщина средних лет — мягкая, но не внушающая страха.

В итоге после уроков меня загнали в угол прямо в классе.

Они с силой швырнули в меня метлу.

Грязный веник задел мою ногу и отлетел в сторону, тут же оставив черное пятно на белом кроссовке.

— Если не доубираешь, то домой не вернешься — вместо этого поиграемся с тобой в туалете.

Мои кулаки то сжимались, то разжимались.

Эта кучка девчонок застряла где-то между детством и взрослой жизнью: они пытались самоутвердиться и найти себя, ведя себя вызывающе, но при этом относились к тому типу людей, что обижают слабых и лебезят перед сильными.

Наедине они часто обсуждали, к какому крутому парню можно было бы прибиться, чтобы тот стал им «старшим братом»*. Недавно они твердили, что самый крутой, но и самый труднодоступный в округе — это тот мелкий бандюган из переулка. Они даже явились в его тату-салон и пытались уговорить его сделать им татуировки, но у них ничего не вышло.

Я достала салфетку и осторожно стерла пятно с носка кроссовка.

Это была новая обувь, которую мне только что купила тетя.

— Эй! Ты слышала, что я тебе сказала?

На лице высокой девушки, стоявшей во главе группы, отразилось нетерпение.

Я подняла глаза и невозмутимо произнесла:

— Слышала, но мести не буду.

Она занесла руку, собираясь дать мне пощечину.

Я даже не попыталась уклониться.

— Давай, ударь посильнее. Чжоу Хайянь — мой брат. Если сегодня вы не забьете меня до смерти, готовьтесь к тому, что завтра до смерти забьет вас он.

Услышав это, она замерла и инстинктивно оглянулась на остальных, в ее взгляде читалось сомнение.

Я прокручивала этот сценарий в голове бессчетное количество раз.

— Что? Не верите? Если не верите, можете либо пойти со мной и убедиться во всем сами, либо дождаться завтрашнего родительского собрания. Лучше уж идите со мной: стоит той двери закрыться — и никто не услышит ваших криков о помощи.

Я изо всех сил разыгрывала роль человека, распоясавшегося под защитой своего сильного покровителя*, и запугала их настолько, что у них не возникло и тени сомнения в моих словах.

Я уверенно вышла из класса, затем — прямо за ворота школы, и никто не попытался меня остановить.

Я с облегчением выдохнула.

Но слова значат куда меньше, чем личное присутствие.

Вернувшись домой, я стала обдумывать, как уговорить Чжоу Хайяня притвориться моим старшим братом и пойти завтра на родительское собрание.

Вечером, когда тетя Чжоу уже легла спать, Чжоу Хайянь был занят работой — делал кому-то татуировку.

Я устроилась прямо у него под боком и принялась всячески ему угождать, наотрез отказываясь уходить, как бы он ни пытался меня прогнать.

Когда ему было жарко — я обмахивала его веером, когда холодно — накрывала одеялом, когда он хотел пить — наливала воды, когда у него затекали плечи — массировала их, а когда он уставал — похлопывала по спине.

Если ему нужен был какой-то инструмент, я тут же подавала его — уже стерильным и прямо под руку.

Время от времени я вставляла комплименты: «Какой у тебя отличный вкус!» или «Какая же у тебя потрясающая техника исполнения!»

Клиент, которому делали тату, подшучивал над Чжоу Хайянем, спрашивая, где тот нашел себе такую заботливую помощницу.

Не поднимая головы и уверенно работая машинкой над растушевкой, он с совершенно серьезным видом ответил:

— Сама с неба свалилась.

Клиент от души повеселился и отвлекся настолько, что почти не замечал боли.

Процесс растушевки затянулся, и, убаюканная ровным, низким гудением машинки, я в конце концов задремала прямо там, склонившись над столом.

Проснулась я уже на татами, когда Чжоу Хайянь заканчивал работу.

Когда клиент ушел, он снял перчатки и сразу перешел к делу:

— Выкладывай — чего тебе надо?

— А? Неужели так заметно? — я смущенно потерла лицо.

Он не произнес ни слова, но его взгляд красноречиво говорил: «От меня ничего не скроешь».

Я замялась:

— Ну… у нас просто завтра родительское собрание, и… не мог бы ты... сходить туда?

Боясь, что он откажется, я в конце добавила громкое: «Братик»*.

Он тут же оживился и издал ироничный смешок:

— Ну-ну, ясно все с тобой. Братом ты зовешь меня, только когда тебе что-то нужно; в остальное время ты с превеликим удовольствием называешь меня просто Чжоу Хайянем.

Я потерла кончик носа, чувствуя легкую неловкость.

Обращаться к тете выходило легко и само собой, но называть его старшим братом отчего-то казалось странным, особенно с моим говором — оно звучало как кудахтанье* курицы-несушки.

И все же скрепя сердце я еще несколько раз назвала его старшим братиком.

Уголки его губ заметно приподнялись, а красивые глаза подернулись весельем.

— Ладно, схожу.

Я с облегчением выдохнула и поспешно добавила:

— Братик, тогда завтра надень что-нибудь с открытыми плечами, чтобы всем показать свои татуировки на руках.

Так, в сочетании с его вечно злющим лицом, они испугаются еще сильнее.

Он замер и пристально посмотрел на меня.

— Тебя в школе кто-то обижает? Говори честно.

Сердце у меня екнуло, но, поколебавшись, я все же решила признаться, а еще рассказала ему о том, как сегодня воспользовалась им, чтобы напугать других.

— С виду ты такая бестолочь, а на деле — в нужный момент соображаешь быстро.

Он кивнул:

— Ладно, я понял. А ты просто занимайся учебой.

Видя, что он не злится, я, получив цунь, решила продвинуться и на чи*:

— Братик, тогда ты просто обязан завтра показать свои татуировки на руках и нагнать на них страху.

— Какие еще татуировки? — он был в полном недоумении.

Как ни странно.

Хотя Чжоу Хайянь и был татуировщиком, на его теле не было ни одной наколки.

Но это ничего, ведь я уже все подготовила.

Глаза у меня загорелись, и в следующее мгновение я вытащила из кармана пачку дешевых переводных татуировок — тех, что стоят по пять мао*, — и разложила их на столе.

— Братик, тебе больше нравится Лазурный дракон* или Белый тигр*?

— …

Примечания:

1* «Сто лет одиночества» (1967 г.) и «Любовь во время чумы» (1985 г.) — романы колумбийского писателя-прозаика Габриэля Гарсиа Маркеса; «Отверженные» (1862 г.) — роман-эпопея французского классика Виктора Гюго; «Жить» (1992 г.) — роман китайского писателя Юй Хуа

2* 四肢百骸 (sìzhī bǎihái) — четыре конечности и сотня костей, образ. все тело, все части тела

3* 大哥 (dàgē) — старший брат (не только дружеское обращение между друзьями, но и босс/покровитель в криминальной среде)

4* 狗仗人势 (gǒu zhàng rén shì) — букв. собака пользуется покровительством человека, образ. распоясаться под защитой сильного покровителя, кичиться сильными связями

5* 哥哥 (gēge) — старший брат, но в китайской культуре использование слова выходит далеко за рамки обычной семейной терминологии, поэтому: 1) так младшие братья и сестры называют своего кровного старшего брата; 2) девушки часто называют так своего парня или возлюбленного, придавая обращению нежность и игривость; 3) вне семьи используют по отношению к старшим друзьям, знакомым старшего возраста или коллегам — для проявления уважения, дружелюбия и создания доверительной атмосферы

6* 咯咯哒 (gēgēdā) — звук кудахтанья курицы, перекликающийся по звучанию со старшим братом (см. прим. 5)

7* 得寸进尺 (dé cùn jìn chǐ) — получив цунь, продвинуться на чи (цунь и чи — китайские меры длины), образ. ненасытный, алчный, руки загребущие (дай ему палец – всю руку отхватит)

8* 毛钱 (máoqián) — мао (цзяо); разменная монета КНР, равная одной десятой юаня или десяти фэням

9* 青龙 (qīnglóng) — Лазурный дракон (миф. дух-покровитель востока)

10* 白虎 (báihǔ) — Белый тигр (миф. дух-покровитель запада)