Глава 18.

В классе все еще витал аромат апельсинов. Ранее сюда заглядывал учитель Сюй, и девочки угостили его яблоком и парой кусочков шоколада. Сяо Сюй отмахнулся от них со словами: «Даже не пытайтесь подкупить меня этим снарядом в сахарной оболочке*, вы и так полдня бесились — пора взяться за ум».

Но взяться за ум оказалось не так-то просто. Во время первого урока самоподготовки, который вел учитель английского, тот лишь мельком прошелся по классу и включил аудиозапись с упражнением, в то время как мальчишки на задних партах продолжали перешептываться. Едва урок закончился, все бросились вон из класса, снуя по коридорам, чтобы обменяться подарками.

В коридоре стоял пронизывающий холод, но он не мог остудить беспокойные, полные волнения сердца подростков.

— Он тебе ответил. — Цзян Ду протянула Ван Цзинцзин письмо, сохранившее тепло его тела. Девушка, которая до этого рассеянно теребила волосы своей новоприобретенной куклы, на мгновение замерла. Она открыла рот, но не произнесла ни звука, хотя ее губы беззвучно сложились в имя «Вэй Цинъюэ».

Увидев, что Цзян Ду кивнула, Ван Цзинцзин разразилась нецензурной бранью:

— Еба! Еба-а! — выплеснув эмоции, она вдруг подскочила, как пружинка, и пулей вылетела из класса.

Озадаченная таким поведением, Цзян Ду окликнула ее: «Ван Цзинцзин!» и бросилась следом. Та побежала в сторону уборных.

Она остановилась в дверях класса. По коридору маячили ученики из разных групп — их силуэты мелькали за стеклом, пока они смеялись и баловались в свете ламп.

Вскоре вернулась запыхавшаяся Ван Цзинцзин после мытья рук. Она выглядела совершенно восторженной.

— По-хорошему, мне следовало бы принять омовение и воскурить благовония, чтобы выказать почтение, но сейчас у меня нет такой возможности — так что я просто помыла свои лапки! Ха-ха-ха!

Класс нельзя было назвать безопасным местом, и хуже всех здесь вел себя Линь Хайян — вечно совал нос не в свое дело. Ван Цзинцзин огляделась и заметила Чэнь Хуэймин, которая без умолку болтала с компанией девчонок. Намеренно или нет, но она то и дело бросала взгляды в их сторону — и уж точно не с добрыми намерениями. Ван Цзинцзин мысленно оценила обстановку: несмотря на внешнюю беззаботность, она умела быть невероятно наблюдательной, когда это было важно.

Хорошими новостями стоит делиться лишь с самыми близкими, ведь не так уж много на свете людей, которые искренне желают тебе добра. Она считала, что об ответе Вэй Цинъюэ должно знать как можно меньше людей — за исключением, конечно, Цзян Ду. Такая, как она, умеющая писать сочинения только по шаблонам, ни за что не смогла бы сочинить любовное письмо в стиле болтовни старушки, как это делала Цзян Ду.

— У меня есть карманный фонарик, давай найдем местечко, где можно прочитать письмо. — В ее глазах заплясали озорные искорки.

Перемена длилась всего десять минут — а это означало, что придется прогулять урок. Сердце Цзян Ду бешено колотилось, пока она смотрела на тонкий листок бумаги в руке Ван Цзинцзин. Она владела им совсем недолго, и он был слегка помят. Теперь этот листок таил в себе огромный и загадочный мир, в который она давно хотела окунуться с головой, но путь к которому оставался недоступным.

Даже самая застенчивая и замкнутая девушка в такой момент может обрести удивительную смелость. Словно под действием чар, Цзян Ду согласилась на план Ван Цзинцзин. Она впервые в жизни прогуливала урок и делала это ради Вэй Цинъюэ.

Девушки укрылись под подставкой для цветов за многофункциональным корпусом. Цзян Ду держала фонарик, и воздух наполнился тихим шорохом бумаги, когда Ван Цзинцзин стала разворачивать письмо. Руки Цзян Ду дрожали так, что она едва могла направить луч света на листок, из-за чего Ван Цзинцзин даже спросила, не замерзли ли они у нее.

Свет упал на почерк юноши — уверенный, размашистый, полный характера.

«ХХ:

Не знаю, как к тебе обращаться, поэтому воспользуюсь этим вариантом — уж не обижайся. Ведь ты никогда не подписываешься.

Получив твое письмо, честно говоря, я не удивился, хотя у нас, возможно, и нет ничего общего. Я получил и прочитал все три письма. И думаю, что могу догадаться, с какой целью ты мне пишешь: в ваших глазах я, по сути, просто «красивый парень с хорошими оценками», и больше вы обо мне, по-моему, ничего не знаете.

Если именно эти два фактора привлекли тебя, то я хочу сказать: все это лишь внешний блеск, не заслуживающий твоего призрачного увлечения. Внешность — это дар природы, и я никогда не считал себя настолько привлекательным, чтобы вызывать у людей симпатию. Если бы достаточно было одной внешности, чтобы понравиться другим, то меня уже давно должны были полюбить. Что касается успеваемости, то, если человек не туп до невообразимости, то, приложив немного усилий, он не будет учиться плохо.

У каждого есть сторона, о которой никто не знает, или, можно сказать, даже постыдная сторона. Я говорю тебе об этом совершенно откровенно, потому что считаю, что твои три письма были столь же откровенными. Я обязан тебя предупредить, ведь я не тот идеальный образ, который все себе представляют.

Я могу ответить на вопросы, которые тебя волнуют в письмах. Я постараюсь уехать учиться в США — здесь меня ничто не держит. Обычно я не протираю парты и стулья перед тем, как сесть — парням, честно говоря, наплевать на такие вещи.

А что касается дерева перед библиотекой, то, как я полагаю, ты, наверное, сидишь в классе у окна, откуда удобнее наблюдать за окружающим миром, и поэтому много фантазируешь. Мне не совсем понятен ход мыслей девушки, которая каждый день, глядя на одно дерево или одну птицу, может испытывать столько размышлений, но я уважаю такие чувства. Мир по природе своей разнообразен, и у каждого свое восприятие: ты видишь одну его сторону, а я, возможно, вижу его с другой стороны.

Некоторые вещи, о которых ты рассказала в письмах, очень интересны. Твои родители, должно быть, очень тебя любят. Только тот, кто вырос в счастливой семье, способен замечать мелочи жизни и извлекать из них самое прекрасное».

Дочитав до этого места, Ван Цзинцзин наконец не выдержала и оглушительно* вскрикнула:

— Ах, он действительно меня понимает! Откуда он знает, как сильно меня любят мои родители!

У Цзян Ду защипало в глазах, и она крепче сжала фонарик в руке. Ван Цзинцзин, похоже, не ждала от нее ответа — выкрикнув эти слова, она тут же зашикала: «Тише, тише», хотя на самом деле Цзян Ду не издала ни звука.

Холодный ветер пронизывал до самых внутренностей — студеный, ледяной; лица у них обеих совсем замерзли, но две пушистые головы снова склонились друг к другу.

«В своих письмах ты с грустью размышляешь о том, как летит время, но не стоит слишком унывать. Будущее обещает многое, и человеку следует смотреть вперед — нет смысла погружаться в воспоминания о прошлом. По крайней мере, для меня прошлое не стоит того, чтобы за ним тосковать; я с большим нетерпением жду будущей жизни. Но у нас разный жизненный опыт, и твои взгляды могут отличаться от моих — у каждого свои приоритеты.

Те три письма не доставили мне никаких хлопот и беспокойства. Я, наверное, гораздо более беспристрастен, чем ты думаешь, и меня не так легко чем-то вывести из себя.

Я не очень умею говорить напутствия, но раз нужно что-то сказать в заключение, то пожелаю тебе успехов в учебе — это, наверное, то, что тебе важнее всего. На обратной стороне я оставил тебе свой номер в QQ, можешь добавить меня в друзья. Если же тебе больше нравится переписываться письмами — дело твое».

Письмо на этом обрывалось. Ван Цзинцзин резко перевернула листок, подняв порыв воздуха, от чего Цзян Ду на мгновение вздрогнула. Ей очень хотелось прочитать его еще раз.

И правда, на обратной стороне была строка цифр.

Ван Цзинцзин замахала рукой, словно победным флажком:

— А-а-а, Вэй… — Ее голос внезапно понизился, когда она потянула Цзян Ду за рукав, ее глаза засияли: — Номер QQ Вэй Цинъюэ! Мамочки, я получила его номер QQ!

Цзян Ду раскачивалась от того, как та ее тянула. Она изо всех сил старалась сохранить на лице маску — сдержанную и уместную, чтобы достойно отреагировать на радость своей лучшей подруги.

Но в душе она была в оцепенении. Неужели это правда Вэй Цинъюэ? Неужели это правда написал он?

Она будто коснулась более тонкой текстуры и более четких прожилок — если бы Вэй Цинъюэ был деревом. Слезы подступили к глазам, но она так и не смогла заставить себя просто предложить Ван Цзинцзин: «Давай прочитаем еще раз».

Как ни странно, ей не нужно было читать снова — она уже запомнила все с первого взгляда. Каждое его слово, каждый штрих, каждый наклон, каждую паузу — все это отпечаталось в ее сердце, а не на бумаге.

У Цзян Ду была отличная память, но она впервые обнаружила, что, оказывается, может запоминать все с первого взгляда.

В ушах звучали бессвязные слова Ван Цзинцзин, но что бы она ни говорила, для Цзян Ду это казалось очень далеким, словно доносящимся с туманной глади моря. Она всем нутром погрузилась в письмо, которое только что прочитала, — письмо, подобное огромному эху, долго-долго раскатывающемуся по стенам ее сердца.

Он сказал, что едет в Америку. Он сказал: «Твои родители, должно быть, очень тебя любят». «Нет, Вэй Цинъюэ, в письме я лишь притворилась, что у меня любящие родители — на самом деле я имела в виду своих бабушку и дедушку. А тебя кто-нибудь любит? Почему тебя совсем ничего не держит в родном городе?»

Сердце Цзян Ду внезапно сжалось от боли. Она застыла, приложив ладони к губам и слегка подув на них, когда Ван Цзинцзин похлопала ее по плечу.

— Эй, соседка по парте... Как думаешь, что он имел в виду, написав это письмо? Значит, он не против, чтобы я продолжала переписку, верно? Получается, я нравлюсь Вэй Цинъюэ? Линь Хайян сказал ему, что письма писала я, так что он меня знает, так ведь получается?

Ван Цзинцзин говорила так много, что, придя в себя, Цзян Ду даже не знала, на что ответить в первую очередь.

— Скажи, как мне ответить! — Ван Цзинцзин изо всех сил сдерживала волнение. Она и подумать не могла, что Вэй Цинъюэ ответит ей таким длинным письмом и что ему будет столько всего сказать ей, хотя она и не до конца понимала истинный смысл некоторых его слов.

Но это было неважно. Важно было лишь то, что она получила ответ от Вэй Цинъюэ; то, что она была единственной в своем роде; то, что Вэй Цинъюэ только к ней отнесся с особым вниманием — и тогда в ней естественным образом взыграло тщеславие, свойственное юной девушке.

В этот миг у Ван Цзинцзин даже зародилась невиданная ранее мысль. Поразмыслив, она сказала Цзян Ду:

— А что, если я теперь буду отвечать ему сама? Ты можешь дать мне несколько советов, но думаю, будет лучше, если я сама буду писать ему. Иначе это будет выглядеть неискренне, как ты думаешь?

Сердце Цзян Ду мгновенно сжалось. Она на несколько секунд потеряла дар речи, а дыхание замерло, будто у нее безжалостно что-то пытались отнять — и все же это была ловушка, которую она сама же для себя и устроила*. Ей не хватило смелости — значит, она была недостойна.

— Хорошо, — тихо произнесла она, изо всех сил изображая полное спокойствие. — Пусть будет так.

Примечания:

1* 糖衣炮弹 (tángyī pàodàn) — снаряд в сахарной оболочке, конфета с ядовитой начинкой (образ. соблазн, искушение)

2* 惊天动地 (jīngtiān dòngdì) — потрясти небо и всколыхнуть землю (образ. громкий, оглушительный)

3* 作茧自缚 (zuòjiǎn zìfù) — свить кокон вокруг себя (образ. связать себя по рукам и ногам; запутаться в собственных сетях, напроситься на неприятности)