Игорь Назарук. В Санкт-Петербург

— Игорь, чем успела порадовать весна 2026?

— У нас появился Флай — русский спаниель. Естественно, грызёт всё, что попадается на пути, но мы давние собачники и не очень огорчаемся. Но что примечательно — он уже отличает музыку Манчини от Баха. При звуках Баха он нервически подвывает, при Манчини сидит (именно сидит), уставившись в одну точку. Чайковский говорил о Бахе: «Бах велик, но скучен». Может, и правда? Кто знает, может, пёс начнёт отличать Кейджа от Губайдуллиной, тогда это уже будет тема для философско-физиологической диссертации. Why бы и not?

— Можно ли сказать, что творчество — ваша защита от реальности? Или всё же это инструмент преображения реальности?

— Это как лента Мёбиуса — два измерения в одном движении. И то, и другое. И они взаимодействуют. Да так, что каждый раз появляется нечто новое и совершенно непредсказуемое. И это здорово, это главный источник жизни в любом искусстве. Порой с дымом, шумом и треском, но источник. А защищаться творчеством от реальности бессмысленно, какой бы изощрённой ни была эта защита.

— Если бы писали портреты городов, что стало бы главными чертами Москвы и Петербурга?

— Когда я приезжаю в Питер, я сразу иду на канал Грибоедова, в район Кокушкина моста, Подъяческой улицы и дальше. Целую Питер в его серо-желтоватую щёку, ну а дальше — как придётся. У меня всегда и везде возникает фигурка Карла Джованновича Росси, невзрачного человечка, быстро идущего в калошах по мокрой траве перед фантастическим северным фасадом Михайловского дворца. Рядом по песчаной дорожке неторопливо идёт Александр Кушнер в простеньком плаще. «Не спеши, гений!» — окликает он зодчего. А на мокрой Театральной площади в этот момент поскользнулся и неловко сел на пятую точку ректор консерватории Павел Алексеевич Серебряков. Шёпотом ругнулся. Сейчас я к нему подбегу и помогу встать. Мистическое такое видео, да?

А Москва — никаких Кремлей, Старых Арбатов, высоток, ни-ни! Это жёлтостенные домики Замоскворечья. В них вся Москва.

— Вы городской ребёнок?

— Да, совершенно городской. Но мой папа — выходец из крестьянской семьи, и в юности меня часто отправляли в наше родовое гнездо. И именно в селе меня ненавязчиво, очевидно и мудро приучили к тому, что называется благородством. Во всём. Глубинное, своеобразное, отчасти скрытое под суровостью качество. В семье обожали музыку, дед играл на гитаре, сыновья — на кларнете, на мандолине, на свирели…

Ну а меня вон куда занесло…

— Понятно, что вас окружает много разной музыки. Но, судя по вашей странице в соцсетях, предпочтение вы отдаёте джазу. Так ли это? Что для вас джаз?

— Настоящая музыка — всегда откровение. Джаз — это откровение совершенно особого рода. Можно подводить любую общеизвестную теоретику: чёрные рабы, спиричуэлс и т. п., всё верно. Но джаз нашёл совсем новый канал для вторжения в человеческую душу, абсолютно новую сферу её выражения и единства душ. И не пытайтесь это всё объяснить научным образом или просто логически, ничего не выйдет. Как и любая серьёзная музыка, джаз всегда развивался, менялся, взаимодействовал, находил новые воплощения. Джаз не спрашивает тебя, нравится ли он тебе, он либо войдёт в тебя целиком, либо пройдёт мимо.

— В каждом произведении должны быть классические корни?

— Такого быть не может. Как вы «подведёте» классические корни, например, под индийскую рагу, где совершенно другие законы звучания, ритмики, формы, вообще музыкальной философии? В истории музыки было множество попыток соединить разные жанры, стили, направления, но истинно успешными оказались очень немногие, даже у Шостаковича это не получилось. Тем не менее ХХ век оказался богат на различный синтез в этой сфере. Значительно помогла в этом киномузыка. В джазе это Кит Джарретт, Чик Кориа — они не пытались просто соединить разные стили, они создали новую музыку. И где там корни, где крона — неважно. В рок-музыке, в джаз-роке — Pink Floyd, Blood, Sweat & Tears… и много ещё всяко-разного.

— Имеют ли для вас значение официальные и государственные награды? Или творческий труд — уже награда?

— Если это действительно творческий, результативный труд, а не графоманство или эпигонство, или погоня за деньгой, и эти результаты душевно нужны людям — конечно, награда. Она даётся свыше, но добывается ежедневно и трудно и часто не приносит благополучия.

А кто-то бегает по поверхности, стуча каблучками, сверкая мишурой или ещё чем… и награды потом другие. Ну да ладно. Каждому своё…

Но, конечно, приятно, когда тебе присваивают звание, орден или медаль вручает симпатичная Ольга Борисовна, министр культуры. Опять же пенсия заметно увеличивается, чего уж греха таить. Можно жене новый планшет купить, махнуть лишний раз в Питер поболтать и раздавить бутылочку Chianti riserva с Карлом Джованновичем.

— Предположим, что можно однозначно ответить на этот вопрос: для кого вы создаёте красоту?

— Ответ назовём — Две Жизни.

В американском городке Амхерст жила девушка Эмили Дикинсон. Она была очень замкнутой, необщительной и всю жизнь очень редко выходила из дома. Однажды она спросила у друга своего отца, литератора-издателя Хиггинсона: «Стоит ли издать эти стихотворения?» — и показала ему пару исписанных листков. Хиггинсон прочитал и с сомнением покачал головой: «Вряд ли». С того момента Эмили полностью «закрылась» в своей комнате. Она прожила недолгую жизнь.

После смерти её сестра стала разбирать её бумаги и нашла около двух тысяч стихов. Она обратилась к тому же издателю Хиггинсону с предложением всё же напечатать стихи. Он согласился с условием отредактировать их, так как они были слишком своеобразными. Сестра не согласилась, и позже стихи отправились в первозданном виде в другое издательство. Это был день, после которого Эмили Дикинсон была провозглашена великим поэтом Америки и является им поныне.

Пухлый очкарик Франц Шуберт с детства прекрасно пел и сочинял музыку. Жизнь Франца была бедной, он стал известен прежде всего как автор песен, они часто исполнялись, нечасто издавались, платили мало, и его жизнь продолжала оставаться стеснённой и бедной. Шуберт прожил всего 31 год. После смерти друзья и коллеги стали разбирать его рукописи и обнаружили невероятное количество неизданных сочинений — 9 симфоний, 26 фортепианных сонат, множество камерно-инструментальных произведений и массу других. Через десятилетие Шуберт был признан великим композитором мира.

Для кого они писали свои стихи, свою музыку?

Ответ прост. Они не могли это НЕ писать.

Что это? Вселенная? Тёмная энергия? Господь Бог?

Дальше — тишина… the rest is silence…

— Жизнь — это постоянное обучение чему-то новому?

— Точнее будет сказать — не учиться, а всегда искать что-то новое. И не только на клавиатуре рояля или листе нотной бумаги. На берегу речки, в выставочном зале, в толпе людей, в книге, которую уже прочёл, в глазах любимого человека, в грохоте проходящего поезда, в стуке топора… То, что запомнится — и станет ещё одним крохотным кирпичиком твоей жизни. Будет ли он нужен тебе по жизни или нет — неважно. Это вещица из сундучка твоей жизни.

Кстати о топоре. Послушайте, какой фантастический звук раздаётся, когда обтёсывают бревно. Малер с его молотом в 6-й симфонии близко не стоит! К вопросу об обучении новому: не податься ли в плотники? Это вам не Скарлатти играть…

— В чём содержится сила?

— Прежде всего и во главе всего — в умении всегда, во всём, в любых обстоятельствах оставаться самим собой. Истина не новая, но это истина. В умении соразмерять себя с реальностью. В умении молчать. В умении всегда трудиться и умение вовремя отдыхать. И всё это для главного: УМЕНИЯ ЛЮБИТЬ.

Любимую женщину, детей, клавиши рояля, туман за окном, грязную после гуляния собаку, самиздатовскую книжку Стругацких ещё с 70-го года, булочную на 1-м Муринском, свою старую свежевымытую машину, стопочку «дымного» виски вечером… и так до бесконечности… И при всём этом уметь не обращать внимания на то, кто и что об этом думает. Вот и всё. Хотя почему всё? Бесконечность же…