Михаил Пучковский. Изменяя голограмму мира

— Михаил, как вас встретила новая весна?

— Как товарный поезд — идиота, гуляющего по путям в наушниках. Внезапно. Надеюсь, в этом году я не один такой.

— Как открыть в себе фактор души?

— Сначала надо понять, что такое «фактор души». У меня не получилось.

Душа — она просто есть у всех, кроме тех, кто от неё отказался осознанно и добровольно, — даже у тех, кто не верит в её существование. Или, точнее, мы есть у неё. И она — больше «я», чем что‑либо другое.

Так что, скорее всего, «фактор души», чем бы он ни был, в себе можно либо закрыть, либо игнорировать — если сильно мешает жить. Я бы не стал этого делать.

— Расскажите о новом сингле «Охота к перемене мест». Где и с кем записывали?

— Это, как водится, золотой состав группы Тюленева — и, скорее, это группа «со мной», чем я «с ними». Потому что идея и первоначальный импульс в создании песни исходили, как обычно, от бас‑гитариста Павла Корнева. Всяческая шлифовка, доводка, поправки и «приправы высокой кухни» — от гитариста Бориса Долматова. Текст, как обычно, мой.

Однако стихотворение, которое вдохновило Павла и Бориса, оказалось совершенно непригодно в том виде, в каком оно было сочинено и опубликовано. Поэтому пришлось его изрядно переделать под песенную структуру «куплет / припев», попутно изменив и размер стиха. Что‑то, что не соответствовало, пришлось безжалостно выбросить, что‑то — написать с нуля.

Писали и сводили мы это у Юры Николаева, ранее известного как «Пропеллер Саунд», писавшего нас на «Артефакт Продакшн» у Аматуни, а теперь — арендатора студии «Бухта».

Вообще в этой среде «было — стало» очень запутанная история, и вникать в неё особенно смысла нет. Те треки, которые находятся в работе сейчас, уже частично делались:

• на бывшей «2 Барабанщика» в Лыткарино;
• частично на «Интерзвуке» в Питере;
• а допиливаются уже на «Ханой Рекордз» в Москве.

Не знаю, как это адекватно отразить в сопроводительной документации для лейбла.

— „Охота к перемене мест“ — это обычное состояние для вас?

— Если верить господам Шуберту и Мюллеру (не тому, которому «можно верить» в «Семнадцати мгновениях весны», а поэту первой четверти XIX века), «движенье — счастие моё, движенье».

Декорации должны меняться, актёр должен переодеваться — всё это такие банальные вещи уже не один век, что странно об этом и говорить. Столько уже об этом говорено‑переговорено — хотя бы в «Достучаться до небес».

В мире очень много красивых мест, которых я не видел. Многие, видимо, так и не увижу. А Господь старался, чтобы нам было чему подивиться. Так что до чего успею и смогу дотянуться — всё моё.

— Дорога — важный лейтмотив всего вашего творчества?

— Дорога — это двигатель жизни, а уж что и как там отражается в творчестве — уже побочные эффекты.

— Какие ощущения у вас вызывает космос?

— Замирание сердца от осознания, что ровно такие же бесконечные бездны — у нас внутри. И это делает каждого из нас для Бога равновеликими со всем остальным, Им сотворённым.

Свой внутренний космос нам проще исследовать, проще влиять на него, тем самым изменяя всю голограмму мира.

А глядя на то, как в точке планеты Земля сошлись все необходимые для жизни человека факторы и условия, во всём остальном космосе раскиданные хаотично, понимаешь, что Большая Советская Энциклопедия ну никак не могла возникнуть сама собой в результате взрыва в типографии Гознака.

— Чем в первую очередь несуществующая Москва отличается от реальной?

— Тем, что она существует реально, но только в пределах мыслей, чувств и тактильных ощущений одного отдельно взятого человека. И поделиться с кем‑либо он может исчезающе малой частью своего восприятия.

Из этих 13–30 (по разным данным) миллионов субъективных восприятий складывается и материализуется образ города во всеобщей реальности.

— Вы часто посвящаете стихи авторам прошлого. Как вы подходите к созданию подобных произведений?

— Как правило, пешком. Это недалеко, в пределах пяти километров. Если перейти железнодорожные пути, то из Новопеределкино, где я живу, попадаешь в место, которое насквозь пропитано духом авторов прошлого — на старые писательские дачи.

Чаще всего такая прогулка чревата появлением на свет нового стихотворения. Они (авторы) остались там, где жили и писали свои стихи, — просто разлитыми в воздухе. И «услышать» их живую творческую энергию совсем не чудо и не подвиг.

— Расскажите, как вы определяете «эгрегор хорошей музыки».

— Любая настоящая музыка — вне зависимости от стиля, жанра, направления — та, в которой есть жизнь, написанная не ради чего‑то, а ради самого процесса, ради акта творения, пополняет единое информационно‑энергетическое поле, благословлённое высшими силами на подпитку чистой энергией всего живого, что в этой подпитке нуждается.

Конечно, я имею в виду ту музыку, которая несёт в себе заряд жизнелюбия и жизнеутверждения, а не разрушает. У разрушающей и прославляющей смерть музыки тоже есть свой эгрегор — но это другая история.

Сомневаюсь, что музыка, сгенерированная посредством ИИ‑технологий, образует эгрегор. Это машинная компиляция того, что было создано живыми музыкантами: в ней принципиально нет ничего нового, ничего, что можно было бы отнести к творчеству. Механический соловей Андерсена: поиграться, наиграться и выкинуть.

Не будем же мы ходить на «состязания роботов‑гитаристов», раз даже Коля Герасимов не захотел.

— Идеальный мир 2126 года — это…

— Воскресение мёртвых и жизнь будущего века. Аминь.