Восприятие Другого как корень глобального кризиса современности

Михаил Куликов

Тенденция видеть в Другом собственное искаженное отражение свойственна в той или иной степени всем культурам. Избегу тенденциозности и не стану выделять здесь Западную цивилизацию как особо пристрастную в этой склонности. В конце концов, фанатичным логоцентрикам также свойственно видеть в любом неверующем заблудшую душу, нуждающуюся во спасении. И склонность культур усердствовать в этой иллюзии, которая стала одной из фундаментальных проблем межкультурной коммуникации, нуждается в беспристрастной оценке со стороны. Однако нам не важно - периферийной ли частью Западной цивилизации мы являемся, или просто затронуты порожденным ею мировым кризисом, интересна склонность носителей именно этой цивилизации видеть в представителях иных культур недоразвитую или испорченную версию себя. Такой интерес должен быть более-менее всеобщим, ибо рассматриваемое явление по всей видимости скрывает в себе ответ на вопрос, по какому сценарию будут сняты противоречия, заданные мировым кризисом современности, — катастрофическому или же плавному энтропийному.

Между Западом и Востоком

В небольшой статье «Глобальный кризис и проблемы экспертного дискурса» А. Пелипенко обозначил основную интригу развития социокультурных организмов — соотношение между социоцентризмом (общество довлеет над индивидуальной человеческой волей) и антропоцентризмом (личность и ее свободы превыше общества). Упрощая, можно выделить такую закономерность: для общностей с преобладанием социоцентризма высшей ценностью являются обязанности индивида перед группами, выраженными социальными абсолютами, будь то государство, абстрактная Родина или даже семья как ячейка общества, тогда как для антропоцентристов, напротив, права индивида (вспомним про идею human rights) сакрализованы и в идеале преобладают над любыми запросами групп. Еще одно отражение этой полярности — принцип служения против свободы самореализации. В данном контексте на ум сразу приходит оппозиция Западной и Восточной цивилизаций, ярко отличных как раз в склонности к одному или другому.

Ни одна из крайностей в ориентации между обозначенными полюсами нежизнеспособна. Как русская система (#русская_матрица) периодически разваливается, чтобы ценой сброса миллионов своих носителей перезагрузиться для следующего витка кровавой карусели, так и евроатлантическая цивилизация, достигнув к XXI веку исторического максимума антропоцентризма, начинает терять жизнеспособность. Однако у коллективного Запада есть важное преимущество — инерция внушительной массы былых завоеваний. Вообще, любые глобальные процессы подвержены колоссальной инерции, но у «западной системы» здесь особенное положение. За счет головокружительных успехов предыдущих веков, когда удавалось находить оптимальные для местной коллективной ментальности и исторической конъюнктуры соотношения между служением и самореализацией, ведущим игрокам Евро-Атлантического региона удалось установить мировое доминирование своей культурной парадигмы и сделать ее всеобщим интегратором, распространив свои культурные коды даже по самым, казалось бы, не предназначенным для этого местам.

Когда культура переполнена

Но нет ничего вечного, и любая культура рано или поздно упирается в доступный ей смысловой максимум, теряя адекватность на глазах, а ее носители начинают метаться в поисках выхода из экзистенциального тупика. Отсюда и обсессивно-компульсивные волны увлечения Востоком, и давно зафиксированный «магический ренессанс», и массовое возвращение типологических аналогов древних форм самовыражения и коллективного поведения, постепенно реабилитированных «высокой культурой» в ее стремлении к слиянию с массовой, и следующая из этого архаизация искусства, и т.д. Когда культура переполнена, закостенелые в традиции и переусложненные формы ее выражения перестают дотягиваться до духовных сфер. Между ними и человеком, неустанно стремящимся к трансцендентному в вечной борьбе с тягостным отчуждением, возникает слишком много слоев смыслового опосредования из условностей, исхоженных троп и образов, выродившихся в рутину. (В самом деле, сколько уж можно лепить дежурные античные сюжеты и мотивы в «классическом» искусстве?? Пришедшая же на подмогу постмодерновая стилизация не может заменить своей игрой в бисер аутентичный живой опыт постижения этического и эстетического.)

Взыскующий сопричастности чему-то вышнему, западный человек имеет выбор между тремя условными направлениями в борьбе с ницшеанской бездной бессмысленности существования. К сожалению, все они не более, чем тактические ходы, не способные изменить что-то в стратегических масштабах. Но удерживать текущие позиции западная динамичная ментальность подолгу не может, это прерогатива в широком смысле традиционного мира. В итоге или субъект окукливается в механистическом рационализме и сциентизме, обрамляя их ореолом сакральности и почти что религиозными представлениями о светлом будущем вроде технологической сингулярности или трансгуманизма. Или он вынужден обращаться к великому прошлому, где #футурофобия — закономерный итог и катализатор гниения. Или же ему остается устремлять свой взор вовне, но и этот выбор не принесет удовлетворения на глубинном уровне. Недаром постмодерн некоторые исследователи давно называют историческим периодом неоархаики. Однако началось это еще раньше, достаточно вспомнить, как быстро пресытившись слишком похожим на собственное прошлое Югом, Запад с вожделением открывал для себя Японию и Китай. Графика Хокусая и Хиросигэ, поэзия Басё, китайский фарфор, музыкальные инструменты, архитектура и декор, буддизм, дао, философия Конфуция, все это волнами прошлось по Европе еще в XVIII и XIX веках, оставив свои следы в культуре (и породив, кстати, обратный интерес, что не случайно).

Схожей природы и шокирующие кейсы посвящения себя молодыми европейцами самым экстремистски настроенным и архаичным по отношению к их материнской культуре организациям. Таким образом они бегут от бездонной чаши отчуждения, которая досталась им в наследство после очередных похорон бога, устроенных их родителями. Свою внутреннюю свободу они с радостью приносят в жертву сопричастности чужеродным духовным абсолютам. Ведь подавляющее большинство любого социума не является строго говоря личностями в полном смысле этого слова. Такие люди не в силах терпеть внутри себя противоречия и использовать отчуждение как топливо для смыслового синтеза. В глубине души они стремятся найти источник порядка не в собственном внутреннем мире, а в социуме с его большими надчеловеческими структурами. И это часть вынесенной мной в начало статьи большой проблемы межкультурной коммуникации, восприятия Другого, только ее внутрисистемный случай.

Ни эллина, ни иудея

Основной инструмент, который западная мысль использует для преломления объективной природы вещей, — это розовые очки гуманистических идеалов общечеловека и единого человечества, составленного из таких одинаковых в своей основе людей (вспомним здесь расхожее понятие «природа человека»). Все представители единого человечества мыслятся носителями качеств, которые житель Запада подметил в себе самом, и не без некоторого самолюбования. Среди них непреложное стремление к свободе, к самовыражению и противопоставлению себя обществу, жажда познания, взыскание «подлинной природы вещей», неприятие социального насилия, стремление к общему благу и уважение к иному мнению. Данная, не побоюсь этого слова, мифологема давно въелась в коллективное бессознательное Запада и судя по всему встала на свое место в нижних слоях ментальности, там, где еще со времен неолита «живут» древнейшие основополагающие представления и культурные шаблоны вроде базовых моральных регулятивов и табу или матрицы нуклеарной семьи.

Но это не значит, что ничего нельзя поделать. Личностное сознание, доминирующее в евроатлантической цивилизации вполне пригодно для рефлексии своих глубинных оснований, только необходим соответствующий для этих целей дискурсивный инструментарий. Важно понимать, что безмятежное пребывание под влиянием химеры общечеловека, игнорирование уже ребром встающей проблемы адекватного восприятия Другого, может привести к самым катастрофическим последствиям.

Для начала вернемся к внутрисистемному случаю восприятия Другого, которого мы коснулись выше примером обращения к экстремизму на религиозной почве. Неадекватность восприятия таких и подобных кейсов происходит из ошибочной оценки причастных к ним людей как полноценных личностей. Напомним, под личностью мы понимаем особый культурно-антропологический тип, эволюционировавший из манихея-логоцентрика. Все дело в том, что личность в полноценном ее выражении не может развиваться в количестве, превышающем некоторый процент населения. Это число видится нам некой антропологической константой, по всей видимости равной 5-7% в каждом отдельном социуме, независимо от локальной культуры. Люди, попадающие в такой срез, теми или иными качествами выбиваются из типичного и обыденного. В достаточно развитых культурах такие люди становятся личностями (в дологоцентрических культурах личность невозможна вовсе, но речь сейчас не о них).

Водораздел между локальными культурными системами (ЛКС) проходит там, где существует различие в отношении к личностям - в том какие культурные программы или исходные условия для жизнедеятельности заготовлены для них в традиции. Запад, с определенными оговорками, на которые здесь не нашлось печатного места, ориентирован на личность, и в этом секрет его развития и взрывной динамики начиная с эпохи Нового времени. Немудрено, что западные культуры выстраивают свою мифологию вокруг феномена личности и строят свое понимание человека и мира, основываясь на представлении, что личность повсеместна, просто бывает подавлена обстоятельствами. Естественно, даже там реальных личностей не больше упомянутой константы. У всех прочих индивидов личностный компонент весьма поверхностен и легко "линяет" подобно дешевой китайской краске под воздействием стихий. В этом феномен обыденного сознания.

Неадекватное восприятие ментальных различий в популяции имеет множество последствий. Становление общества безответственных потребителей, невротизация масс, культура жертвы, инфантилизация, кризис маскулинности и обострение гендерного конфликта, деградация институтов, вырождение политической сферы, измельчание политиков, горизонт планирования которых сузился до периода выборов - лишь отдельные язвы современности. Одно их исчерпывающее перечисление займет слишком много места. Все идет из одного корня: от мягко говоря не-личностей система ожидает поведения личности, modus vivendi которой в непрестанном разрешении противоречий и преображении культурного пространства. Обывателю, конечно, на это плевать с высокой колокольни. Он как белка в колесе крутится на нескончаемом и невротизирующем аттракционе потребления, который однако не способен принести настоящего удовлетворения и сопричастности к чему-то вышнему. Или обыватель банально стремится реализовать традиционные в культуре паттерны (семья, работа, досуг). Оба направления, конечно, не противоречат друг другу и по возможности сочетаются. К слову, в силу инфантилизации женщин и их гиперопеки со стороны государства с традиционными паттернами в последнее время все хуже и хуже. Неудовлетворенная жажда сопричастности, природнения, не только бросает людей в объятия экстремизма, но и активирует спящую во всех нас программу стремления к смерти. Достаточно посмотреть на динамику самоубийств и шутингов в развитых странах. Люди бы пытались найти для себя обратный путь в церковь, но западный бог умер уже давно, и воскресить его можно только вместе с историческим прошлым, что доселе никому в истории не удавалось.

Эта бомба замедленного действия была заложена в фундамент культуры с самого начала. Проблема усугубляется тем, что эту общесистемную неадекватность вполне успешно используют к своей выгоде субсистемы и отдельные элементы, становящиеся паразитическими. Так отдельные акторы и группы акторов используют техники манипуляции инфантильным сознанием масс для сохранения власти и экономической выгоды.

Нельзя бесконечно потакать ничем не подкрепленному чувству самости обывателя и безнаказанно жертвовать структурной прочностью социокультурной системы в угоду гипертрофированной идее свободы, которая вырождается в потребительство, безответственность, несоразмерно раздутое эго массового человека, ведет к упадку мысли, а в конечном итоге - в закономерный кризис адекватности. Свобода как самоцель и безусловная высшая ценность может работать только в идеальном обществе, поголовно состоящим из тех, кто способен использовать ее для творчества или общего блага. Да и в этом случае ничем не ограниченная презумпция свободы грозит оппортунизмом и накоплением социальных противоречий. В остальном же она оборачивается, по выражению Гегеля, рабством собственной подлости. И когда такой "свободы" становится слишком много, она инвертируется в формы подчинения. Обыватель простым большинством подминает под себя как адептов служения, так и немногих личностей, потерявших свой голос в какофонии массы. При этом последние зачастую не осознают даже свою выделенность из толпы, находясь под влиянием либеральной мифологии равенства. Естественно, что лишенная в таких условиях возможности развиваться и адекватно отвечать вызовам система деградирует и копит противоречия, неразрешимые проблемы. Некоторые из них со временем снимаются сами за счет гибкости, присущей системам на базе личности, способным перестраивать свои подсистемы на ходу, и запаса прочности; и потому время еще есть. Однако глупо рассчитывать, что все разрешится само собой. Динамика накопления противоречий вполне прозрачна.

Один из возможных путей разворачивания кризисной ситуации видится в радикальном консервативном развороте за счет указанных неличностных слоев населения. Немудрено, что на волне извержения накопленной десятилетиями энтропии получить власть могут самые реакционные консерваторы, общественные объединения которых фокусируют манихейскую энергию, всегда присутствующую в любом обществе, в том числе личностном (реакционные не в марксистском смысле, а скорее в отношении к эволюции социальных организмов и возникающим таким путем новшествам). То, что в цифровую эпоху в распоряжении консервативного авторитаризма находятся современные информационные технологии контроля, усугубляет такой сценарий. Но это состояние в свою очередь неустойчиво. ЛКС нельзя перестроить по искусственным чертежам, срисованным всего лишь с одной из ее подсистем (в данном случае речь идет о консервативных охранителях), особенно если чертежи эти устарели на десятки лет, если не на сотни. Обыватель — прирожденный конформист, но даже его нельзя резко ломать через колено, возникает нешуточное сопротивление, и об этом история социальных потрясений ранней индустриальной эпохи. Он начнет бунтовать, а личности попытаются оседлать волну социальных потрясений для реализации собственных видений справедливого или оптимального устройства. Нетрудно видеть, что это сценарий хаотизации и горячего распада.

Возможен и другой исход, ничем, однако, не лучше предыдущего. Ведущую роль в нем сыграет провал утилизации последствий потерпевшего крах проекта мультикультурализма. Центробежные векторы несовместимых друг с другом идентичностей в этом случае могут погрузить западные страны в еще больший хаос. Не будем останавливаться на этом сценарии, ибо на сей счет уже написано достаточно, заметим только, что он ближе к катастрофическому, чем предыдущий, в котором вероятна ситуация постепенного угасания. Не важно, какой конкретно неблагоприятный сценарий будет реализован, но от таких встрясок мало не покажется всем, не только (некогда) христианскому миру.

Все свои

Угрозы для западной системы есть и вовне нее. Кроются они в ее культурной гегемонии и, как следствие, ощущении собственной причастности ко всем более-менее крупным социальным и политико-экономическим процессам по всему земному шару. Видя собственное кривое отражение в странах с социоцентрической доминантой (а то и вовсе - практически дочеловеческой архаикой, где индивид не вполне выделен из общины), коллективный западный человек начинает переживать за ущемление индивидуальной свободы тех, кто о таких абстракциях и не помышляет.

Конечно, сложная диалектика человеческого поведения задает не только альтруистическую линию, но и параллельную ей корыстную, когда в рамках принципа Realpolitik вершатся политические и экономические гешефты, номинально прикрытые общечеловеческими ценностями. Эти линии существуют как бы в параллельных пространствах, отражаясь в коллективном поведении, которое всегда сложно интерпретировать однозначно. С одной стороны, условный западный актор может вторгаться во внутренние дела периферийного проблемного государства, прикрываясь идеалами демократического прогрессорства, хотя на деле рассчитывает оказать политическое давление на своего конкурента или сместить положение на мировых рынках в свою пользу. С другой стороны, лица, занимающиеся непосредственной операционной деятельностью, могут делать это из самых альтруистических соображений. Возможна и обратная ситуация, когда вмешательство в дела чужаков продиктованы комплексом «мирового полисмена», тогда как исполнители на местах лицемерно занимаются личной выгодой. Такое противоречивое поведение типично не только для политического субъекта, но и для культуры вообще, но не будем сейчас копать столь глубоко. В нашем случае условно альтруистическая линия — часть автомодели западной культуры. В прошлом это «бремя белого человека», позже иное более политкорректное прогрессорство под различными личинами, наконец — дискурс деколонизации под соусом из кредитов МВФ. А если мы имеем дело с автомоделью, значит, мы подошли вплотную к основанию идентичности и мотивации. Именно оно нас сейчас интересует.

Все экономико-политические проблемы «третьего мира» коллективный Запад видит именно в указанном принципе ущемления свободы. Еще раз оговоримся — это не означает однозначно альтруистической позиции, порой как раз наоборот, но важен смысло-комплекс и порождаемый им дискурс. И мы хотели бы отметить, что в этом дискурсе образуется слепое пятно. А именно, упорно упускается из виду тот факт, что новые глобальные правила игры взаимодействия интенсивно развивающихся социо-экономических субъектов привнесены на мировую арену именно западной стороной, тогда как жившие по дедовским заветам системы Юга и Востока оказались в явно невыгодном положении. Забывает коллективный Запад и о том, что по меркам геологического времени сам еще буквально вчера пребывал на грани самоподдержания, обладая стопроцентно социоцентрической доминантой: духовным Абсолютом, спроецированным на вершину пирамиды общества — монарха. С тех пор западный человек, конечно, полностью изменился, закономерно отбросив прежний опыт, который только сейчас кое-как начинает осмысляться. Подчеркну: только начинает, и всё еще в недостаточной степени для постижения качественной разницы между культурными субъектами, т.е. между людьми разных исторических эпох, которые соответствуют определенному культурно-антропологическому типу.

Когда же западный человек сталкивается с тем, как иная культура переживает перманентную катастрофу, которой сопутствует известная четверка всадников Апокалипсиса, он запускает общественную рефлексию. Начинаются обвинения самих себя и своих недавних исторических действий. В адекватном варианте такая рефлексия необходима, и отчасти она приносит верные плоды, но из центра внимания ускользает, что корень проблемы не только в вездесущей эксплуатации небелого человека белым, но и в том, что для некоторых социокультурных организмов «дикое» существование является их естественным состоянием, а катастрофы обусловлены привнесенными с Запада скоростью, сложностью и глобальностью, которые являются чуждыми местным укладам. Чувство вины ведущих общественный дискурс слоев западных обществ и сопутствующий конформизм политической системы приводит к неадекватным действиям вроде бесконечного цикла: локальный апокалипсис — гуманитарная помощь — вытягивание за уши до минимально приемлемого уровня — самоудовлетворенное отстранение — падение карточного домика чужеродной надстройки — go to локальный апокалипсис и т. д. (На эту тему см. статью И. Городнянского «Договор с Левиафаном», Острог14.) То, что иная культура может быть предназначена для того, чтобы организовывать общество совсем иначе, в голову прогрессоров, конечно же, не приходит. А потом возникают ответные реакции и локальные инверсии, передающие инициативу от прогрессоров к аборигенам, и белый человек обиженно и непонимающе хлопает глазами — «за что?». Прямо как русский, столкнувшись с «чемодан, вокзал, Россия» в Средней Азии. Что не случайно, ибо #логоцентризм один на всех, пускай на Западе он и эволюционировал в культуру личности, порвав с манихейскими корнями.

Утверждает неадекватную оценку действительности и тот факт, что привнесенные в социоцентричные системы западные культурные коды антропоцентризма хоть и приживаются, но поверхностно, причем в отдельных слоях населения (глубоко лишь в отдельных редких личностях). Практически всегда такие слои исчерпываются верхушкой городской популяции, ментально наиболее подготовленной к впитыванию западных личностных принципов, но социально — вписанной в местные иерархии, контуры подчинения и дискурсы власти. Контрастные фото самовыражающейся городской молодежи на фоне босяцкой архаики из недолго продержавшегося секулярным Ирана 60-70-х ярко иллюстрируют то, как плывущие дискурсы власти перестают поддерживать иерархии и контуры подчинения, которые лишаются сакральной легитимации. Что происходит дальше, более-менее ясно, но причины остаются скрыты для западного взгляда (а то, что к становлению прозападного монархического правительства Ирана в начале 50-х годов имели прямое отношение спецслужбы ряда ведущих западных стран, придает ситуации пикантный оттенок). Возникающий бунт глубинной культуры должным образом не осмысляется, его первопричины камуфлируются неадекватным экономизмом, максимум — исследователей хватает на поверхностное описание новых для них и неожиданных культурных факторов, и трагедия повторяется в следующей стране.

Отдельный разговор — дальневосточные культуры конфуцианского ареала, интегрировавшие ряд западных культурных кодов на глубинном уровне, адаптировав их под себя, а чуждые им принципы проигнорировав (они таким образом совершенно не случайно оказались в наиболее на данный момент выгодном положении «второй скрипки»).

Между тем, для «вооруженного» розовыми очками «общечеловечности» взгляда на общем невнятном для инокультурного ракурса фоне выделяются страты северо-восточных, южных и восточных западников. Они и поддерживают уверенность коллективного евроатлантического субъекта в правоте его мировоззрения и справедливости избранного пути. Ведь замечает он только их и общается только с ними. Ярким примером здесь является пришедшая в окончательный упадок современная западная наследница советологии (для которой даже и названия нет), рассматривающая Россию в совершенно западных политико-экономических моделях, и всерьез принимающая во внимание исключительно местную псевдолиберальную каргооппозицию с ее инфантильным мемом ПРБ. О до поры до времени молчаливо сидящем на земле архаике все забывают, хотя недоумение и растерянность у него на лице уже сменились гримасой гнева. О манихейском культурном типе и вовсе можно не упоминать, тут все очевидно, и люди такого типа всегда в авангарде сопротивления традиционной культуры «тлетворному влиянию Запада». Потом, некоторое время спустя, жертвующие собой во имя своего социального абсолюта антиличности уничтожают очередной символ свободного мира, и белый человек снова в растерянности вопиет: «как же так вышло?..»

Демоны знают свое дело

Путь Западной цивилизации между индивидуальным и социальным как высшими ценностями еще может быть скорректирован. Это не остановит смену эпох и не придаст сакральности отчужденной культуре сциентизма и секулярности, но позволит самортизировать начавшийся уже общекультурный #сброс и грядущий #вынос_избыточных, сгладив последствия и сам уход «белой цивилизации» с авансцены Истории. Таким образом, новый макрокультурный синтез, о котором я, развивая идеи Пелипенко, писал в статье «О кризисе современного Запада», еще может состояться без глобальных потрясений. Синтезированный новый исторический субъект унаследует факел первенства в эстафете удаления от естества. Вопрос лишь в том, какой ценой. Сколько своих носителей и материальных воплощений сбросит Культура при переходе в новое качество.

Минимизация катастрофической деструкции путем выбора иной ориентации между полюсами социоцентризма и антропоцентризма напрямую зависит от восприятия Другого, как извне, так и внутри. Это приводит нас к коллективному воображаемому единого человечества, населенного спроектированным по прогрессистским чертежам общечеловеком, что стал главным Мифом XXI века. Все неравнодушные стороны должны обратить свое внимание именно на этот аспект проблемы. К сожалению, для ее решения осталось не так много доступных механизмов, а ситуация зашла слишком далеко. Апелляции к рациональному, вроде данной статьи, вопиюще редки. И нет, мы говорим не о призывах консерваторов вернуть всё как было. Последние плохо понимают реалии современного мира и находятся под воздействием тех же мифологических полей, что и их оппоненты. Ими движет #футурофобия, страх перед тем, что на смену им придут «расчеловеченные» поколения, безотчетный и древний как сама Культура ужас небытия, невозможности продлить себя в другом. От будущего они отворачиваются, не пытаясь даже разглядеть его смутные очертания.

Как писал Пелипенко, «В последний момент будто некая пелена застилает и без того не слишком дальновидный взор тех, кто принимает решения, и тогда они отказываются воспринимать очевидное и оказываются неспособны извлекать уроки из хрестоматийно ясных исторических ситуаций. Что тогда делать пророку, который все понимает и предвидит, но не может ни до кого достучаться? Демоны [ЛКС; не забываем, культура — мощный субъект — М.К.] знают свое дело. У них есть множество способов скрыть от человеческого интеллекта истинное положение вещей и не выпустить его из-под своего господства. … Любая исторически напряженная ситуация всегда требует непростых решений, но всегда получает именно простые. Почему-то предлагающих непростые решения (а такие всегда есть) никто никогда не слушает. Будто кто-то специально следит, чтобы конкретные поворотные решения исторических коллизий не выходили за пределы определенного уровня простоты.» Ирония в том, что эти строки написаны о русской системе, хотя их уже с успехом можно спроецировать на западную. Нет, маргиналы (в том числе и от мыслителей) просто так не смогут достучаться до массового сознания, этот путь блокирован. «Огню нужен материал, чтобы гореть.»
Евроатлантическая группа ЛКС, по всей видимости, занята развертыванием своего максимального потенциала по установлению принципа антропоцентризма, а судьбы своих носителей ее просто не волнуют. Ей совершенно не с руки распространение замедляющих развертывание ее смыслового пространства идей усилиями каких-то, как вопят ее марионетки, «расистов».

На доступном наблюдению социокультурном уровне это выглядит примерно так. В созданных текущей закатной эпохой условиях обособления дискурсов, замкнутых на себя, привычная для западной мысли стратегия утверждения новых ценностей позитивными текстами и их взаимным диалогом не имеет более необходимого эффекта. В глобальном масштабе нет особого смысла в продвижении новых ценностей, когда они способны распространиться лишь на ограниченную группу заинтересованных лиц при игнорировании со стороны культурного мейнстрима и конкурирующих групп. Принцип антропоцентризма и расширяющаяся на уровне ментальности автономия индивида породили такие информационные капсулы (как художественно описано, например, в старой заметке Д. Алтуфьева Сети в тумане). Таким образом, эпоха больших внутренних общественных диалогов, к сожалению, уже закрыта. Ситуация для внушений со стороны «демонов» практически идеальная. Удерживает их только то, что ментальность современного человека тяжелее поддается внушениям от миров высших порядков. Напрашивается вывод, что резон в продвижении текстовых месседжей из контркультурных смыслов есть лишь для формирования человеческого актива в расчете на состояние исторического разрыва - когда придет пора действовать в условиях падения привычного нам сейчас мира, распространяя собственное видение будущего. Но препятствием деструктивным тенденциям текущего дня наши послания стать не смогут. Стоит признать, что былой силы тексты уже не имеют. Закатная эпоха логоцентризма берет свое.

Нет резона и в обращении к прошлому в рамках своей замкнутой группы, хоть и велик соблазн применить давно заученную формулу. Но это путь в небытие, ибо возвращение к давно отработанным формам, стратегия консервации в своем маленьком национальном мирке уже не сработает. Обречены не только прогрессивные эко-поселения, но и разнообразные анклавы консерваторов, пытающиеся достичь автономности. В обоих случаях причина одна — тотальное несовпадение с текущей культурной ситуацией, конфликт между наличным бытием и сознанием, которое пытаются к нему подтянуть. Это не относится к проблеме Запада напрямую, но отнюдь не случайно, что XXI век не знает ни одной успешной реализации проекта буржуазного национализма, даже этнического, а те, кто смог в конце XX-го, до этого были искусственно удерживаемы на протяжении десятилетий, и такая пружина уже не могла не разомкнуться.

Хорошей иллюстрацией написанного стал творческий путь популярного в определенных кругах активиста-интеллектуала Джордана Питерсона, пытавшегося на протяжении многих лет поднять волну общественной дискуссии на тему выходящей из-под контроля культуры политкорректности. Надо признать, ему удалось добиться внушительного результата по количеству последователей, и по всей видимости, его вклад в индивидуальные судьбы многих людей поистине неоценим. Но что мы видим? Питерсон «сгорает» в своей миссии как спичка (на момент написания статьи он восстанавливается от серьезного заболевания, на пике которого был в шаге от гибели). Дискуссия прекращается, остаются последователи. Да, да, тот самый герметичный дискурс, о котором я писал выше. «Демоны» сделали свое дело, ренегат-одиночка остановлен. Если он и найдет в себе силы возобновить свою деятельность, столь яркой и провокативной ей уже скорее всего не стать. [Оставим за скобками то, насколько этот конкретный автор адекватен сложившимся вызовам, здесь он нас больше интересует как пример. Однако с вершины 24 года ясно, что мы были скорее правы. Сегодня Д.П. гораздо стал ближе к риторике прошляческого охранительства, окончательно заняв свое место на баррикадах раскола западной цивилизации на консервативную часть, до конца цепляющуюся за логоцентрические ценности: религиозные, социальные, политические и пр. и динамическую, входящую в новый культурно-цивилизационный синтез. — прим. ред.]

Напрашивается закономерный вопрос: неужели не очевидно, что текущий путь ведет западную культуру в пропасть небытия? И хотя всепроникающий общемировой кризис подмечен слишком многими и со многих сторон, с нашего человеческого уровня никакой очевидности быть не может. Даже эта статья написана с использованием ряда гипотез, и какими бы убедительными они ни были, всегда есть пространство для ошибки. Тем более в таком неблагодарном деле, как прогнозы и пророчества, неизбежно подогреваемые извечным конфликтом поколений и переоценкой значимости текущей эпохи, что в социальной философии называют хроноцентризмом. Но с надчеловеческой колокольни должна же открываться расширенная перспектива. Локальная культура — это субъект, а значит, должна иметь императив самосохранения. И многие ее действия считываются именно как охранительные, взять хотя бы естественно складывающийся «заговор молчания» против осмелившихся бросить вызов-обличение русской матрице. С западной же стороны распространена другая стратегия — встраивание в контуры потребления, как произошло со многими контркультурными движениями второй половины XX века, вспомним хотя бы футболки с принтами Че Гевары или СССР. Отвечая все же на поставленный вопрос, не уверен, что ЛКС способна предвидеть свою неминуемую гибель при продолжении текущего курса. В конце концов, история полна примеров полной потери адекватности локальными культурами, что в итоге приводит их к гибели, а те их носители, что пережили кризис распада, прибиваются к иным мощным эгрегорам или же изначально были агентами новой культурной целостности, которая развивается внутри подобно раковой опухоли или «чужому» из известных фильмов.

Наверное, даже если ЛКС способна на рефлексию, так же как пчелиный улей не в состоянии остановить перепроизводство меда, так и она не может изменить свою суть, пойти против своей природы. Так что #кризис_адекватности обязан только нарастать. В таких условиях пока что просматривается единственная стратегия, которая хоть как-то способна повлиять на ситуацию. Только и остается, что играть на культурном поле противника, используя его правила игры.
Этот момент нуждается в пояснении.

Путь лангольера

Самый разумный выбор оружия в войне дискурсов, в которую превращается любая попытка изменить статус-кво, — это никого и ничего не жалеющая профанизирующая деконструкция. Постмодерн выработал этот прием и вооружился им для измельчения и переработки своего естественного врага — модерна, не жалея ни одну идею дня вчерашнего, однако при этом парадоксально приводя в движение тени совсем давние. В конечном итоге модерн был закрыт постмодерном. Не избежал такой же участи и сам «закрыватель», что является основной причиной, почему «постмодерн мертв, а мы еще нет».

Практика деконструкции родилась как ответ на запрос культуры на борьбу с нахлынувшей в начале XX века волной отчуждения и неразрывно связана с фигурой Трикстера. Его задача через насмешку, парадокс и принижение шатающихся уже на своем пьедестале святынь амортизировать удар от неизбежного падения, на которое рано или поздно обречены любые сакральные ценности. Не случайно комедиант (или шут, арлекин) стал аватаром всего искусства первой половины XX века, не находившего уже утешения даже в смене фокуса с содержания на форму. Трикстер активизируется в закатные эпохи и выполняет свою культурную функцию поддержания, однако это всегда только отсрочка, ибо его активная деятельность деструктивна. Когда он начинает доминировать над культурным пространством, потеряв берега своей традиционной функции, то начинает пожирать не только уже отработанное, но и вполне еще живое. Что и открыло #постмодерн, а потом приговорило и его самого. Сегодняшняя же внезапная потребность в «новой искренности» и «новом простом» — это попытка культуры остановить разыгравшегося не на шутку скомороха. Меж тем тот уже вошел во вкус, открыв занавес для финала пьесы о цивилизации белого человека. Этому финалу мы дали название — #постэпоха. Напомню тезис Острога: ее задача — уничтожить себя без остатка, наше дело — помочь ей. Своеобразными трикстерами стали и мы, взяв на себя миссию лангольеров от пера.

Западной культуре, однако, удалось «заморозить» важные для нее смысловые блоки, оградить их от распада всепоглощающей иронии. Как уже понятно, это как раз те вещи, с которыми необходимо расправиться в первую очередь, чтобы предотвратить катастрофическое развитие событий. Это может показаться практически невозможным, но задача в том, чтобы разморозить такие блоки и опустить в самые коррозийные участки кислотной всеразлагающей среды бесконечного спектакля и всемирного сетевого «рофла». А вот процессы разложения всего остального, наоборот, следует замедлить. При всей призрачности перспектив, попробуем пофантазировать на эту тему.

Пострусский дискурс, а также запущенный им постнациональный, имеют положительный опыт избирательного применения описываемого инструментария: в одно и то же время идет утверждение положительных смыслов для развития дискурса и наращивания рабочего актива, а все, что за пределами актуальных текстов подвергается безжалостной критике с деконструкцией стоящих за кулисами базовых нарративов. И за пределами наших сообществ мы также видим, что понимание выгодности такой стратегии ширится, интуитивное или осознанное — не важно. Если текст — неоспоримая сила пострусского дискурса, ибо его участники преимущественно логоцентрики, то аудиовизуальная часть пока отстает. Между тем, персоны и объединения, противостоящие культуре политкорректности в сети, как раз продвигаются во втором направлении. Появляются сатирические ролики, игровые и анимационные, высмеивающие стенд-апы, в том числе и от вполне мейнстримных комиков, саркастические видео-блоги, смелая социальная критика, интернет-мемы — все это и многое другое давно является устоявшейся практикой в западном медиа-пространстве, как часть культуры эпохи постмодерна. И поэтому остается единственным каналом, по которому все еще возможно прорваться через герметичные пузыри сейф-спейсов и бархатную инквизицию политкорректности.

Для эффективной реализации такой стратегии, конечно, необходим недюжинный талант и всестороннее понимание ситуации. И с первым, и со вторым у разных альт-райтов и «новых интеллектуалов», к сожалению, сегодня проблемы. Особенно актуально второе: за их усилиями всегда просматривается каркас определенной идеологии и идентичностной привязки. В итоге тот, кто не хочет иметь дело, к примеру, с «правыми» или с либертарианцами, этого делать не будет, а таких будет большинство потенциальной аудитории. В конце концов, все это устаревшие дискурсы уходящей в прошлое логоцентрической цивилизации, все до единого пропитанные неадекватным экономизмом и теми или иными устаревшими представлениями. Потоки вербальной диффамации по борьбе с «леваками» от активистов вроде Пэта Кондэлла тоже никуда не годятся, ибо, по английской идиоме, они читают проповедь церковному хору. Нет, действовать надо куда тоньше, размывая сами основы ультралиберальных нарративов, и работать необходимо на стыках идеологий и дисциплин, тонко чувствуя сиюминутный интерес публики. Не помешает и разбавить этот поток медиа дополнительными жанрами вроде исторического ревизионизма, художественного развенчания мифов (начать можно с материнских мифов просвещения, начиная издалека и с безопасных позиций), актуальной журналистики, современной публицистической деятельности, и т.д.

Легко сказать, трудно сделать, и мы отчетливо это понимаем, хотя бы из собственного опыта. Но глупо было бы не использовать столь разработанный и привычный всем механизм. Ведь оборотная сторона деятельности Трикстера — это расчистка гниющего и уже сгнившего культурного материала, разложение его на первоэлементы, которые способны стать питательной средой для новых веяний и даже наследующих культурных традиций. Такая утилизация с извлечением максимальной выгоды из подлежащих переработке блоков — один из общекультурных механизмов генеза новых культур на осколках старых. (Примечательно, что подобный подход был предложен Алтуфьевым применительно к Северной Евразии в его статье Утилизация России, где основная метафора для работы с культурной идентичностью — компостирование как разложение гниющей органики до первоэлементов в специально отведенном месте.)

Уже сейчас можно увидеть активизацию сатириков и социальных критиков на публичных медиа-площадках интернета, несмотря на агрессивную полицию политкорректности. Единственный барьер, который в своем большинстве осталось им перешагнуть — это привязка к устаревшим дискурсам идеологий прошлого, что характерно для многих активистов, хотя век идеологий давно закрыт. Тем не менее, людям важно иметь в чем-то опору, и это большая проблема, нуждающаяся в обсуждении. Массы уже готовы воспринять профанизирующий поток информации, используя его для борьбы с собственным отчуждением и стрессом от постоянного лавирования между патрулей новой распределенной и технологичной полиции нравов. Ни к чему отталкивать их нравственными кодексами прошлого, так можно только поляризовать толпу, а значит усугубить ситуацию на данный момент. Размежевание же по идентичности — дело не ближайшего будущего, по крайней мере в ядре Западной цивилизации. Отвязка от любых идеологий также упрощает скрытность от непрестанно сканирующего информационное пространство луча тюремного прожектора поборников «социальной справедливости», которые, однако, уже сами превратились в лангольеров, пожирающих просроченные идеологемы либеральной мифологии. Их неадекватные эскапады тоже своего рода деконструкция. Дело их противников — помочь им с иного фланга, не вызывая огонь на себя.

***

Лучшей стратегии, на мой взгляд, сейчас не найти. Но подробности — это уже тема для отдельного большого разговора. Необходимо отдавать себе отчет в сопротивлении локальной культуры и ее ограждении своих носителей от опасной информации, будь то «заговоры молчания» для молодых проектов или же включение в сцену непрестанного спектакля и потребительского круговорота (нейтрализация встраиванием в систему) для прорвавшихся через начальные фильтры. Это и многое другое предстоит обсуждать.

Мы вполне отдаем себе отчет в том, что одна-две или несколько статей на эту тему сами по себе не способны сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Не говоря уже о том, что наш взгляд с периферии мало кого волнует, да о нем и не могут знать. Что, однако, не освобождает нас от необходимости высказаться, а наши измышления могут оказаться полезными хотя бы для локальных западноориентированных идентов, которые ждут своего часа. Стратегия независимых интеллектуалов сегодня видится именно в распространении общего понимания и стратегических наметок среди активистов и концентраторов общественного внимания, производителей контента.

Не делая резких движений, можно направить энергию обывателя в нужное русло, оперируя в сфере социального. Возможно, существуют более действенные стратегии, связанные с метафизикой, но в современной ситуации западного секулярного мира они пока не просматриваются. Вообще, сакральное, следовательно, источник воли к жизни, надо искать не в сегодняшнем или вчерашнем днях, а в совершенно новых формах, которые, как это часто бывает, вариации давно забытых путей. Это логичный шаг после расчистки сгнившего вчерашнего и гниющего сегодняшнего — реорганизация давно переработанного древнейшего материала, который послужит плодородной почвой для новых достижений Культуры и нас, как более осознанных ее субъектов.

Впервые опубликовано в Острог21. Здесь представлена расширенная и отредактированная версия.