Уэйд Грэхем «Dream Cities: 7 урбанистических идей, которые сформировали мир» - рецензия П. Можейко (часть 1 из 2)
«В прежние времена, когда художник хотел изобразить ужас одиночества, он писал пустыню или голые скалы, и среди этого запустения — человека, совсем одного. Но современный художник, желая изобразить самое отчаянное одиночество, напишет улицу любого нашего большого города». (Томас Вулф, «Домой возврата нет»)
НАЗВАНИЕ: Dream Cities: 7 урбанистических идей, которые сформировали мир
АВТОР: Уэйд Грэхем
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Dream Cities: Seven Urban Ideas That Shape the World
ISBN: 978-5-699-96759-9
ГОД ИЗДАНИЯ: 2018
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Бомбора»
СЕРИЯ: ---
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Апрель 2023
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ (часть 1 из 2)Можно ли найти универсальное определение города? Можно ли охарактеризовать любой большой город мира всего одним словом, ну или хотя бы двумя? Как мне кажется, в основе любого мегаполиса лежит во-первых - бесконечная трансформация, а во-вторых – конфликт. Конфликт этот тайный и явный проявляется во всем: между жилым кварталом или бизнес-центром и парком, между пешеходом и автомобилистом, между тротуаром и проезжей частью, между многоэтажными муравейниками и частными особняками, между архаикой и современностью, между консерватизмом и футуризмом, между…между…между…
Может и не каждый город обладает своим хорошо узнаваемым лицом, и не за каждым стоит миф или история, но определенно, трудно найти два совсем одинаковых. Каждый из них – текущий отпечаток компромисса. Тем не менее, сегодняшняя тенденция такова, что все города постепенно становятся похожи друг на друга, по крайней мере, для всех характерен ряд общих черт.
«Традиционно города строились с учетом топографии, геологии, направления ветров, температур и погодных условий. Но сегодня найти что-то сугубо местное становится довольно трудно. Постепенно (примерно с 1850 года в Западной Европе и Америке, а сейчас повсеместно) города стали выглядеть скорее похожими друг на друга, чем различными. Сегодняшние города похожи – будь то Сингапур или Улан-Батор, Бостон или Москва, Берлин или Буэнос-Айрес. Единственное исключение составляют те части городов, которые были построены до современной эпохи – необычные церкви, красивые площади, невысокие исторические кварталы. А в целом в мире господствует удивительная глобальная урбанистическая монотонность: тут расположились кварталы небоскребов, там – скоростные автострады, здесь – торговые центры, а вокруг них – псевдоисторические пригороды, тут – формально упорядоченный гражданский центр, вокруг которого на километры растянулись кварталы, заполненные автомобилями. Именно из этих элементов состоит значительная часть большинства современных городов, однако о них редко упоминают в туристических путеводителях или в книгах по истории архитектуры. Эти реалии даже мало кто признает».
Увидели в описании выше что-то, что напомнило ваш город? Дело в том, что небоскребы, бизнес-центры, псевдоисторическая застройка, усадьбы/коттеджи в пригороде, торговые центры (моллы) и автострады – все это появлялось в городах постепенно, благодаря смелым идеям различных архитекторов, градостроителей и чиновников. В своей книге «Dream Cities: 7 урбанистических идей, которые сформировали мир» американский писатель, историк и ландшафтный дизайнер Уэйд Грэхем предлагает проследить за рождением, развитием, и последующим внедрением концепций, которые постепенно, с разной степенью успешности стали частью нашей окружающей действительности.
«В этой книге рассказаны истории реальных архитекторов и мыслителей, чье представление о городах стало основой мира, в котором мы с вами живем. <…> Я хотел рассказать историю значительной части нашей застроенной среды, рассказать о мечтах и намерениях (чаще всего неизвестных), стоящих за повседневными формами современного города. Я хотел дать читателю возможность понять архитектуру, которая его окружает (мою книгу можно считать своеобразным определителем, подобным тем, которые натуралисты используют для идентификации животных и растений в природе)».
В книге семь глав (по одной на каждую концептуальную идею). Каждая из глав основана на биографиях нескольких выдающихся архитекторов, хотя между делом автор упоминает и многих других. В целом главы рассказывают о переходных этапах развития городов, начиная с середины XIX века и заканчивая второй половиной ХХ-го. Конечно, на самом деле, раскрывая тему, Уэйд Грэхем делиться намного большим. Его лекции (а каждую из глав можно полноценно назвать именно так) находятся на стыке истории, урбанистики, социологии, экономики и футурологии. Читая книгу, можно увидеть не только развитие во времени подхода к градостроительству, но и жизнь каждой отдельной идеи. Далеко не все они сразу же находили сторонников, и практически ни одна из них не дошла до массового внедрения в своем первоначальном виде. Здесь у нас и «город-сад», и «башни посреди парка», и «псевдоисторический город-мечта», и «город широких горизонтов», «имперский город», «город-метаморфоза» и многое другое. Исследуя изменения городской среды, Уэйд Грэхем учит читателя читать архитектуру и «думать архитектуру», видеть за кажущейся случайной организацией пространства идею (или ее неудачную реализацию). Пожалуй, помимо россыпи интересных фактов и приятного глазу литературного изложения информации, это самое главное достоинство этой книги.
Но есть и несколько не столько минусов, сколько нюансов. Уэйд Грэхем американец и пишет в первую очередь именно про американские города. Да, в тексте значительное место занимают европейские и даже азиатские архитекторы и градостроители, но даже их идеи оцениваются в основном с точки зрения влияния на устройство американских городов. Это не делает книгу менее интересной, но американские города обладают рядом своих особенностей. Америка - большая страна с очень разным климатом, ландшафтом, населением и культурой в различных штатах. Отсутствие стесненного географией пространства, и относительная молодость построенных всего несколько веков назад городов без исторических центров, отсылающих к истории Средних веков или даже Древнему миру, делает трудным наложение «юного» американского опыта на европейский или азиатский. Страна эмигрантов, капитала и автомобиля – не совсем тоже самое, что некоторые консервативные моноэтнические страны старой Европы. Так что, читая книгу, нужно не забывать делать поправку на то, что в книге описан именно американский опыт градостроительства.
Еще один нюанс – это полное отсутствие иллюстраций или фотографий в книге. Здесь такое количество упоминаемых или описываемых районов, построек и сооружений, что становится просто обидно за то, что приходиться каждых пять минут лезть в интернет в поисках нужных изображений. Поверьте, они очень дополняют картину и усиливают эффект от прочтения. Нельзя сказать, что книга Грэхема рассчитана на подкованного в вопросах архитектуры читателя, который хорошо помнит, как выглядят те или иные знаковые сооружения. Получается парадокс: книга об архитектуре (визуальном искусстве) без единой иллюстрации…
На этом минусы заканчиваются и самое время перейти к описанным в «Dream Cities» урбанистическим идеям.
Приятно, когда все, что тебе нужно находится рядом (место работы, магазин одежды и продуктов, различные сервисы и места развлечения). А еще приятно, если рядом находится природа: свежий воздух, тишина, пение птиц… Но для первого необходима скученность, а для второго, наоборот, отдаленность от соседей. Этот компромисс, эта борьба «сельской идиллии» против грубой эффективности душного города – вечный двигатель развития урбанистических идей.
«Можно сказать, что культура XIX века постоянно выступала против городов, считая их неестественными, угрожающими всему человечеству и неконтролируемыми рассадниками пороков, болезней, опасностей и коррупции. Мораль того времени сводилась к следующему: город ужасен; его противоположность – деревня, оплот добродетели, честности и простоты. Работа на земле вселяет в человека благочестие и умение находить счастье в простых удовольствиях. Спасение можно обрести в золотом веке прошлого. Вот только все забывали, что реальная деревня не имела ничего общего с деревней мифической. Миллионы людей отрывались от корней и бросали тяжелый сельскохозяйственный труд, предпочитая ему наемный труд и городскую бедность. В культуре же господствовали аркадианизм и пасторальность: городу противопоставлялась сельская, аграрная идиллия. И никого не волновало, что позволить себе подобное могли очень немногие. Но социальных теоретиков всех мастей и архитекторов в частности сияющий путь вел не на сельскую ферму, а в нечто совершенно новое. Они мечтали о городах, обладающих всеми экономическими и социальными преимуществами, но лишенных очевидных недостатков. Такие города имели бы урбанистическую структуру, но в то же время обеспечивали бы своим жителям свободный доступ к зеленым пространствам и свежему воздуху. Это было нечто среднее между городом и фронтиром, между фабрикой и полями. Утопические идеи процветали».
Так, в попытках объединить природу и тесные улицы появилась концепция «города-сада»:
«Самым ярким примером может служить «город-сад». Эту концепцию впервые предложил английский стенограф Эбенезер Говард в 1898 году. В сельской местности должны были строиться отдельно стоящие новые города, в которых сочетались бы промышленность и сельское хозяйство – и все это в небольших масштабах. Поставленные цели достигались путем четкого разделения зон и ограничения численности населения. Зоны располагались концентрическими кругами и отделялись друг от друга и от внешнего влияния зелеными поясами. Идея города-сада вдохновила бесчисленное множество городских планировщиков ХХ века. Было сделано несколько попыток воплотить ее в жизнь – достаточно вспомнить английский город Летчворт (начиная с 1905 г.) и Гринбелт в штате Мэриленд (начиная с 1935 г.). Большинство подобных городов быстро превратились в спальные пригороды соседних метрополисов и потеряли интегрированную промышленность, которая должна была сделать их иными. Впрочем, подобные схемы быстро погибали, «как множество бумажных солдатиков», по словам одного из их авторов».
Неожиданно, идею «города-сада» убило распространение железных дорог. После того, как поезда стали доступным для большинства транспортом, появилась новая идея: теперь центр города для работы, а для жизни – тихий пригород, с усадьбами на лоне природы. Так, загородные дома стали настоящими новыми «замками», куда к своим любимым женам возвращались благородные мужи после офисных баталий и удачных сделок.
«Пассажирские железные дороги, проложенные из центральных городов, создавали новую возможность: можно было работать в городе, то есть в его центральных деловых районах, а жить на природе, в псевдопасторальном Эдеме, вдали от городской бедноты, преступности, засилья иммигрантов и прочих неприятностей. Пригороды превратились в островки старины, порожденные городом и неразрывно связанные с ним пуповиной – промышленной технологией, железным конем. Так родились романтические пригороды: сначала в Англии – в 40-е годы XIX века – вокруг Лондона, Ливерпуля, Манчестера и других городов, а потом в Соединенных Штатах. Первым таким пригородом в Америке стал Льюэллин-Парк в Нью-Джерси, пасторальный жилой район со средневековыми воротами, построенными местным бизнесменом, когда благодаря новой железной дороге появилась возможность быстро добираться до Манхэттена, расположенного всего в 21 километре. Американский ландшафтный архитектор Фредерик Лоу Олмстед создал романтический Центральный парк в Нью-Йорке. Компания «Олмстед и Во» спроектировала 16 зеленых пригородов, в том числе Риверсайд в Иллинойсе; Бруклин и Честнат-Хилл в Массачусетсе; Роланд-парк в Мэриленде; Йонкерс и Тэрритаун-Хейтс в Нью-Йорке. Девелоперы окраин промышленных городов всего мира быстро уловили новую тенденцию. Сочетание относительно дешевой земли и удобного транспорта (для тех, кто мог это позволить) было невероятно привлекательным, и пригороды стали расти вокруг викторианских городов, как грибы после дождя».
Великий американский архитектор Бертран Гудхью известен своими мемориальными комплексами, но не только. Калифорния могла себе позволить строиться так, как хочет, и Гудхью построил псевдоисторический город-мечту в рамках Панамо-Калифорнийской выставки 1951 года (Бальбоа-парк в Сан Диего):
«Гудхью создал эталон того, какой Калифорния хотела видеть себя: обладающей роскошным романтическим прошлым, но в то же время стоящей на переднем крае современности. Он и его объекты действительно смогли унести людей, по крайней мере в воображении, прочь от мучительных проблем современного города. Когда Гудхью довел свою модель города-мечты до совершенства, он с помощью архитектурных средств показал, что целые города можно строить как исторические и романтические фантазии. Более того, он и другие архитекторы по его примеру сумели освободить романтический стиль от исторических оков, стряхнув последние остатки политических проекций урбанистов-реформаторов XIX века. Они заменили критику промышленного капитализма, свойственную этим реформаторам, свободным гимном личной романтики, поддерживаемым кинематографическим уровнем иллюзий. Истинный романтический архитектурный стиль должен развлекать. В такой обстановке люди могли представлять себя испанскими ранчеро или рыцарями короля Артура».
Архитектура смогла доказать, что она может дарить новую идентичность, возвращать в прошлое, переносить в другие миры, словно кино. «Замки мечты» повлияли на киноиндустрию США, и более того, стали ее частью.
«В период с 1920-го по 1930 год в один лишь Лос-Анджелес приехало полтора миллиона человек, и большая их часть приехала (хотя бы отчасти) потому, что поверила в обещанную возможность построить собственный замок. За пределами самых привилегированных, ухоженных анклавов, подобных Санта-Барбаре и Кармелу, романтическая архитектурная палитра была более разнообразной. Здесь встречались самые разные стили, причем многие были откровенно позаимствованы из мира кино – это было видно невооруженным взглядом. В Лос-Анджелесе съемки порой проходили на оживленных улицах: четыре квартала Вавилона из фильма Дэвида Гриффита «Нетерпимость» – это угол бульваров Голливуд и Сансет; Рим из «Бен-Гура» и Ноттингемский замок из «Робин Гуда» снимали в роскошных поместьях. Строители следовали за кинематографистами, и получившаяся архитектурная сумятица начала определять облик региона – к удовольствию местных обитателей и к отвращению блюстителей хорошего вкуса с восточного побережья».
Американский архитектор и градостроитель Дэниел Бернэм предпочитал «имперские города» и развивал идеи Возрождения и барокко:
«Бернэм вернул в архитектуру планировку имперских городов, и эта идея стала образцом для современных градостроителей самых разных политических убеждений. Правильно расположенное подобное здание меняет все – ведь гораздо дешевле выписать большой чек на его строительство, чем по-настоящему изменить мир».
Дэниелу Бернэму мы в том числе обязаны и рождением первых небоскребов.
«В 1881 году фирма завершила строительство 7-этажного Граннис-билдинг, а в 1882 – 10-этажного здания Монток. По требованию практичного и весьма экономного заказчика Бернэм и Рут построили простое кирпичное здание с минимумом украшений и с плоской крышей. Суровый стиль положил начало новому, исключительно современному направлению, которое определялось не модой, но коммерческой логикой. Такие здания испытывали пределы каменных структур. Чтобы выдерживать вес огромного здания, стены становились все толще в основании. Развитие железнодорожной индустрии привело к появлению доступных по стоимости мощных стальных балок. И они начали использоваться в строительстве. Стены стали тоньше. Заключенные в бетон железные балки делали высокие здания пожароустойчивыми. Здание страховой компании, построенное в 1885 году бывшим работодателем Бернэма Уильямом Дженни, открыло путь к постройкам, почти целиком состоящим из стальных балок. 10-этажное здание компании Рэнд – Макнэлли (1888–1890), построенное Бернэмом и Рутом, часто называют первым, где использовались исключительно стальные балки. После этого фирма построила целый ряд зданий в Чикаго, Сан-Франциско и Атланте. Здания становились все более высокими и технологически сложными, а внешняя отделка упрощалась. 16-этажный Монаднок-билдинг в Чикаго (1889–1892) с эркерами и «чистым» фасадом был настолько простым, что многие сравнивали его с машиной, предвосхищая излюбленную метафору архитекторов ХХ века. Салливен, который в большей степени, чем любой другой чикагский архитектор, мог считаться предшественником модернизма, счел постройку удивительной: «Поразительная кирпичная скала, мощная и суровая, с ровными линиями и поверхностями. Это истинное воплощение единой цели, в котором есть своеобразная романтика». Небоскребы Бернэма и Джона Рута гордо устремились в будущее».
Еще одна выдающаяся работа Дэниела Бернэма (совместно с Фредериком Олмстедом) - Всемирная Колумбова выставка 1893 года в Чикаго. Это был эстетически и функционально выверенный город, построенный с нуля. А еще, это была проверка на то, способна ли архитектура города вдохновлять и воспитывать.
«Архитектура выставки демонстрировала определенные усовершенствования городской среды, но ее создатели не ставили перед собой задачу обеспечения социальной справедливости или улучшения жизненных условий бедных. Это была часть совершенно иной традиции: конструирование гражданского пространства, которое должно было вдохновлять, просвещать и насаждать достойные ценности своим примером. Красивая среда способствует развитию гражданской добродетели – такова была основная идея. И для воплощения этой идеи неоклассическая архитектура подходила практически идеально. Многие видели в выставке возможность мощного, даже мистического влияния на народные массы: журналист Генри Демерест Ллойд считал, что выставка «открыла людям возможности социальной красоты, полезности и гармонии, о которой они не могли даже мечтать. Только так подобная картина могла войти в прозаическую суету их жизни. И влияние ее будет ощущаться в их развитии в третьем и даже в четвертом поколении».
Некоторые архитекторы приходят к мысли о «музеификации» городов:
«Один из способов джентрификации – это превращение города в музей собственного прошлого, в памятник самому себе и, косвенным образом, тем, кто оказался достаточно умен, чтобы в нем поселиться. Прошлое, воссозданное или сохраненное, придает легитимность силам настоящего. В западной культуре XIX век был постоянным кризисом времени: из-за постоянных смещений и травм современности культура была буквально одержима поисками «правильных» воспоминаний и их осмыслением. Культура укрывалась от настоящего в воспоминаниях о золотом веке – или хотя бы о прошлом, которое можно было бы использовать в качестве руководства. Величайшие достижения XIX века уходили корнями в далекое прошлое – геология Чарлза Лайелла, теория эволюции Чарлза Дарвина, археология Иоганна Винкельмана. Социальные науки тоже были связаны с историей и памятью: Гегель и Маркс, Уильям Джеймс, Фрейд и Анри Бергсон. В это время были изобретены музеи в современном понимании этого слова. Теперь музей был не просто местом, где выставлялись коллекции предметов из прошлого, но самостоятельной декорацией. Парижский Лувр, Британский музей в Лондоне, музей истории искусств в Вене и Метрополитен-музей в Нью-Йорке – вот лишь несколько примеров музеев-памятников, возведенных великими имперскими городами и их правящими классами во второй половине XIX века».
Результаты работы Бернэма – идея «Прекрасного города» со «здоровой» средой:
«Работа Дэниела Бернэма и его сторонников заложила основу серьезного движения, основная идея которого заключалась в том, что эстетические улучшения – это верное лекарство от урбанистических болезней нации. В рамках этого движения создавались местные парки и общественные клубы. Кто-то стремился «облагородить» и «украсить» свои кварталы зелеными насаждениями, фонтанами и произведениями искусства. Городские власти осуществляли дорогие официальные проекты – строили бульвары, разбивали парки и возводили грандиозные здания в неоклассическом стиле. <…> Возглавил это движение Чарлз Малфорд Робинсон, журналист из Рочестера, Нью-Йорк. Чикагская выставка произвела на него такое впечатление, что он превратился в настоящего апостола «Прекрасного города». Он писал статьи, выступал с лекциями, а в 1901 году опубликовал книгу «Улучшение городов», которая стала настоящей библией движения. Главными понятиями новой теории стали «общественная красота» и «украшение». Достичь этого можно было посредством высадки деревьев, устройства садов, мощения улиц, городского освещения, уборки мусора, сокращения количества рекламы, использования городской скульптуры, переноса неприглядных или загрязняющих атмосферу производств в другие части городов. Робинсон разработал программу, которая должна была одновременно создавать красивую, здоровую городскую среду и превращать участников в «достойных граждан».
Неоклассицизм и диктатура:
«Неоклассический стиль в своей основе всегда был маской и не имел ни реальной истории, ни реального места, ни реального контекста. Однако, напоминая о прошлом, он обеспечивал последовательность и неразрывность, необходимую для легитимизации режимов настоящего. Вот почему многие молодые и нестабильные государства и общества тянулись к нему, а тоталитарные режимы вообще не могли перед ним устоять. Иосиф Сталин был типичным провинциалом. Его очаровывал пышный необарочный неоклассицизм».
В противовес желанию перенести сельские пейзажи в город, градостроительные идеи Ле Корбюзье предполагали перенос города в условную «сельскую местность» (принцип «башни в парке»):
«Самым поразительным в плане Ле Корбюзье было то, что архитектор обещал дать людям все, чего они, по его мнению, хотели: город и природу в одном флаконе. Он утверждал, что лучшее лекарство от городских болезней – это концентрация, а не рассеяние. Наилучшим выходом он считал сосредоточение людей в плотно заселенных башнях, разделенных зелеными пространствами. Разногласия между городом и деревней он предлагал решить путем их объединения. Его план получил название «башен в парке». «Мы должны увеличивать открытые пространства и сокращать расстояния, которые необходимо преодолевать. Таким образом, центр города следует строить вертикально», – писал он. План Ле Корбюзье был гиперурбанистическим – в центре его лежал бизнес и новые технологии скоростного транспорта, те самые, что сделали возможным пригородное рассеивание. Вторя футуристам, которые поклонялись скорости, Ле Корбюзье позже писал: «Город, построенный для скорости, это город, построенный для успеха». В то же время в нем сохранялась давняя аркадская мечта бегства из города на живописную зеленую природу – Ле Корбюзье разместил зеленые оазисы между зданиями и под скоростными трассами. Новый человек нового общества имел сверкающие американские небоскребы, уютно устроившиеся в обширных французских парках. <…> Современный город оставался причудливым сплавом противоречивых принципов, этот план не был последовательным и понятным. Он основывался на прямых линиях, но при этом целиком и полностью зависел от живописной природы, которой прямизна была чужда. Скорость в этом плане была необходима, чтобы замедлить темп городской жизни и сократить поездки. Он требовал колоссальной плотности для сохранения открытых пространств. В фундаментальном смысле слова Ле Корбюзье предлагал несопоставимые вещи, но это не лишало его планы привлекательности в глазах многих – и тогда, и сейчас».
Отток обеспеченных горожан в пригород привел к тому, что в центре городов остались только деловые кварталы, окруженные трущобами. И тогда возникла идея привлечь обратно в центр домохозяек путем квартальной застройки:
«Во всех городах Америки уверенность в неизбежном доминировании центральных деловых кварталов начала вытеснять тревожность по поводу расширения пригородов. Люди стали меньше приезжать в центр. В пригородах появились коммерческие центры, где можно было сделать покупки, воспользоваться услугами банков и посмотреть кино. Стоимость недвижимости в центре города и уровень розничных продаж в центре стали снижаться, освобождающиеся площади росли. Владельцы коммерческой недвижимости оказывались в окружении жилых кварталов, заселенных бедными темнокожими людьми, а вовсе не своими потребителями. Подобное соседство потенциальных потребителей не могло не тревожить. Нужно было как-то привлечь белое население, в особенности белых женщин, из пригородов в центр. А для этого им нужно было предложить нечто похожее на пригороды, но со всеми преимуществами близости к центру. И башни Ле Корбюзье, расположенные в парках, оказались идеальным решением: суперкварталы, вырезанные из уличной решетки, стали безопасными зелеными оазисами, отделенными от городских улиц и их обитателей, да еще и до всего интересного в центре можно было дойти пешком. И капиталисты постепенно (по крайней мере, в центре) стали интересоваться идеями Ле Корбюзье».
ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕЦЕНЗИИ ТУТ:
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-313-2
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview