Мартин Эмис «Стрела времени, или Природа преступления» - рецензия П. Можейко
«Время пришло, а человек - нет». (Вольтер)
НАЗВАНИЕ: Стрела времени, или Природа преступления
АВТОР: МартинЭмис
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Time's Arrow: Or the Nature of the Offence
ISBN: 5-699-09042-8
ГОД ИЗДАНИЯ: 2004
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Эксмо»
СЕРИЯ: «Игра в классику»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Апрель 2021 года
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
МОЕ МНЕНИЕ О КНИГЕ:
Кто знает, не возникни у английского писателя Мартина Эмиса в конце 1980-х идеи «изложить историю человеческой жизни, прожитой против часовой стрелки»и не получи он в тоже самое время на руки экземпляр новой книги своего друга Роберта Лифтона «Врачи-нацисты», возможно, мир не увидел бы одно из самых оригинальных произведений о Холокосте.
Изданный впервые в 1991 году роман «Стрела времени, или Природа преступления» является основным фантастическим произведением автора в его богатом литературном наследии, однако фантастическим его можно назвать с большой натяжкой, так как помимо одного допущения, эта книга предельно конкретна, точна и проникнута таким осязаемым реализмом, что описываемые в ней детали у некоторых впечатлительных читателей могут вызвать брезгливость и отвращение. Единственное авторское «допущение» - это «всего лишь» обратный ход времени. Даже не так! «Возвращение времени» по обратно направленному вектору. Неспроста «Стрела времени» начинается со слов: «Я подался вперед, очнулся от крепчайшего сна и очутился среди врачей…»
Повествование в романе ведется от лица некоторой безымянной сущности, природа которой автором никак не обозначена. Косвенно можно предположить, что это душа главного героя или (что менее вероятно) его совесть. Душа-рассказчик способна только наблюдать за главным героем, и не может никоим образом повлиять на его поступки и мысли. Ей неведомо, что будет «дальше» и куда ведет вектор жизни, направленной в прошлое. Можно сказать, что она выполняет роль беспристрастного наблюдателя. Весьма условный, но очень удобный прием, использованный Мартином Эмисом для достижения поставленной цели.
В начале романа читатель глазами «души» видит, как пожилой американец Тод Френдли пробуждается в одной из больниц после своей клинической смерти. После того, как Тод окончательно приходит в себя, он замечает ряд странностей: все вокруг говорят, используя слова задом наперёд, двигаются также, день начинается с ужина и стрелки на часах идут в обратном направлении… Каким-то причудливым образом Тод очутился в иррациональном мире, где время приняло обратный ход. Он начинает проживать свою жизнь в обратном направлении, а мы, читатели, делаем это вместе с ним…
Жизнь степенного американского пенсионера, бывшего врача в общем-то ничем не примечательна и исключительно из-за «обратности» времени принимает форму увлекательного мысленного аттракциона, в котором вполне обычные вещи выглядят иногда забавно, иногда смешно, а порой, весьма отвратительно. Давайте рассмотрим несколько примеров.
Пожалуй, наиболее наглядно выглядит употребление пищи и справление нужды:
«Мне только кажется или все и впрямь так странно устроено? Вот например, вся жизнь, все средства существования и смысл его (и немалые денежные суммы) происходят от одного-единственного бытового приспособления: рычажка на сливном бачке унитаза. В конце дня, перед кофе, я захожу туда. А он уже там: этот унизительный теплый запах. Я спускаю штаны и дергаю за волшебный рычажок. И вот оно здесь, вместе с туалетной бумагой, которую я после использования аккуратно сматываю в рулончик. Потом натягиваю штаны и жду, когда утихнет боль. Боль, вероятно, от всей этой процедуры, от зависимости в целом. Ничего удивительного, что мы при этом плачем. Мимолетный взгляд на чистую воду в унитазе. Не знаю, мне такое существование кажется адом. А потом две чашки кофе без кофеина — и на боковую.»
Переписка в новых условиях кажется теряет свой смысл:
«Между тем иногда я складываю, небрежно запечатываю, а затем отправляю письма, написанные не мной.»
Служба такси в обратном времени выглядит просто лучшей организацией на планете:
«Эти желтые автомобильчики как-то так устроены, что кажется, лучше некуда. Они всякий раз подворачиваются там, где нужно, даже в дождь или в час, когда закрываются театры. Тебе платят вперед и ни о чем не спрашивают. Они всегда знают, куда тебя везти. Они просто великолепны. Неудивительно, что мы потом стоим по нескольку часов, прощально махая или салютуя — отдавая должные почести такому прекрасному сервису. На улицах полно людей с поднятой рукой, промокших и усталых, воздающих благодарность желтым автомобилям. Одно плохо: всякий раз меня отвозят туда, куда я не хочу ехать.»
А вот автомобильная авария наоборот выглядит совсем абсурдно:
«В конце концов санитары отвезли меня в город к месту происшествия. Там стояла моя машина, как обезумевший старый припадочный кабан: рыло и клыки разбиты, аж пар идет. И сам я чувствовал себя разбитым, когда полицейский помог мне втиснуться на водительское сиденье и стал пытаться запереть покореженную дверцу. Потом уже я махнул рукой: пусть Тод во всем разбирается. Вокруг нас собрались зеваки и принялись вовсю пялиться, а Тод какое-то время тупо смотрел на них в ответ. Но потом овладел ситуацией. Он изо всех сил надавил на тормоз, и машина конвульсивно затряслась и заржала. Одним мастерским ударом он починил покореженный гидрант у обочины — и мы стремглав попятились, влились задним ходом в транспортный поток. Другие машины завизжали от нашего неожиданного пробуждения и заполнения пустоты.»
Казалось бы, уже такого литературного аттракциона хватило бы на примечательный фантастический роман (а лучше рассказ), выделяющийся среди многочисленных произведений, заигрывающих с природой Времени. Но, как бы, ни так. И дело не только в том, куда ведет читателя биография Тода Френдли, а еще и в том, как «работает» время в романе Эмиса.
В различных классических произведениях на похожую тему, мы привыкли видеть так называемые «петли времени», путешествия в различные исторические эпохи, столкновение культур и жизненного опыта главных героев. В общем-то, суммируя, можно сказать, что это произведения о «копировании» полного сознания/тела персонажей в различные участки общей стрелы времени. В романе Мартина Эмиса все иначе. Никакого «копирования» не происходит, а одно единственное сознание проживает свою жизнь наоборот: с той же скоростью, с теми же физическими законами, в том же окружении, только в обратном направлении. Отсюда вытекает несколько незаметных на первый взгляд следствий. Во-первых, так как мы помним только то, «что было», в случае Тода Френдли «прошлым» становится «будущее», т.е. как и в обычной жизни, главный герой «накапливает» свой опыт, свою память, начиная с последних событий жизнии заканчивая более поздними. Т.е. Тод «не помнит» своей юности, своего детства, но «помнит» свои последние годы жизни и воспринимает мир через призму этого опыта. Можно сказать, что с точки зрения реального мира, он лишен «ответственности за прошлое» («прошлое» в нашем понимании). Для дальнейшего развития сюжета эта мысль крайне важна! Во-вторых, Тод Френдли движется строго по своей УЖЕ ПРОЖИТОЙ жизни. Т.е. можно сказать, он движется по событийным рельсам и не в состоянии поменять свой путь. Если представить прожитую полностью жизнь в прямом течении времени, то можно сказать, что каждая точка на этой линии – это осуществленный ВЫБОР между несколькими возможностями. Если же мы эту же жизнь представим в обратном течении времени, то получиться, что каждая точка на этой линии – это ВОЗВРАТ в то место, где выбор НЕВОЗМОЖЕН. Френдли может реагировать на события своей жизни, давать им оценку с точки зрения своего «будущего», но при этом события эти не меняют его поведения. Мы наблюдаем вынужденное направлением времени отсутствие воли. Вот как жалуется душа-рассказчик:
«У вас может сложиться впечатление, что отсутствие своей воли или по крайней мере своего тела, которое могло бы ей повиноваться, действует расслабляюще. Действительно, от многих административных и исполнительных функций при этом избавляешься. Но все-таки остается желание иметь свою точку зрения, свое особое мнение, желание предложить что-то свое просто из принципа.»
И вот мы приходим к ключевому парадоксу обратной стрелы времени. Тут, казалось бы благородная профессия врача-хирурга, превращается в чистое насилие. К тому же, неожиданно мы узнаем, что настоящее имя и фамилия Тода – Джон Янг. Все это - предвестие тех событий, в которые нас «возвратит» биография Тода Френдли в дальнейшем.
«Вот оно, здание с дежурными, носильщиками, секретарями, санитарами с носилками и каталками, — и все нас знают. Доктор Янг. Ведь мы — мы, мы, мы! — разрушаем человеческие тела. <…> Хотите знать, чем я занимаюсь? Хорошо. Появляется какой-то парень с повязкой на голове. Мы не мешкаем. Раз — и нет повязки. У него в голове дырка. Так что мы делаем? Мы втыкаем в нее гвоздь. А гвоздь — хорошенько проржавевший — берем из мусорного бака, да где угодно. Потом отводим парня в приемную, где даем ему вдоволь понадрывать глотку, пока не отправим его обратно в ночь. А нам уже есть чем заняться — мы привариваем старой бомжихе носок и пластмассовую туфлю к ее гнилой ноге. Покончив с тяжелыми случаями, мы немедленно выпроваживаем больных восвояси. Проходной двор. Неважно. На наш век хватит.»
Проходят годы обратного времени, Тод Френдли молодеет до средних лет. Его жизнь наполнена работой в больнице, случайными любовными связями и простым бытом. Он следит за тем, как «схлопываются» Карибский кризис и Вьетнамская война, как медленно затухает война Холодная… И вот, в середине 1940-х он сменив имя и фамилию отправляется на корабле в Лиссабон. В Португалии он снова меняет имя. На этот раз оно настоящее: Одило Унвердорбен. А внимательный читатель уже догадывается, какая будет следующая точка описываемого маршрута…
«…Сейчас. Я, Одило Унфердорбен, прибыл в Аушвиц-Центральный несколько скоропалительно, на мотоцикле, в колышущемся ореоле жидкой грязи, почти сразу после того, как большевики предприняли свое постыдное отступление. Сейчас. Ехал ли со мной какой-нибудь тайный пассажир, на заднем сиденье или в воображаемой коляске? Нет, я был один. Одет я был полностью по форме. За южной границей лагеря, в амбаре без крыши, я снял грязную дорожную одежду и с воодушевлением облачился в белый халат, черные сапоги, куртку с овчинной выпушкой, фуражку, портупею с кобурой. Загнанный в канаву мотоцикл я нашел раньше. О, с каким неудержимым рвением, с какой отвагой выпорхнул я на дорогу… И вот я сижу верхом на тяжелой машине, порывисто газуя рукой в жесткой краге. Вокруг меня на много миль протянулся Аушвиц, похожий на перевернутый Ватикан. Вся человеческая жизнь была искромсана. Но я теперь составлял единое целое, я был сплавлен воедино для достижения сверхъестественной цели.»
Вот она, страшная и неотвратимая остановка на стреле времени Тода/Джона/Одило! Мы, читатели, помнящие, что было ТАМ, каким ужасом наполнены каждая минута, каждая секунда пребывания в этом месте, уже находимся в трепещущем предвкушении ужасного преступления, того далеко не метафизического, а реально разверзнутого ада. Но именно в этом месте, Мартин Эмис демонстрирует нам в полной мере то, для чего ему понадобились все эти замысловатые эксперименты со временем. Обратный ход времени превращает концлагерь в («Прости, Господи!») ИРОНИЮ и самое светлое место на этой грешной земле! Ведь там «мечтают расу», создают фабричным образом миллионы образованных людей разного пола и возраста, буквально из промокшей земли, печного пепла, дизентирийного кала, запекшейся крови, слез и стонов… Вот какова «сверхъестественная цель» в мире перевертыше! И Одило Унфердорбен может по праву гордиться своей «святой миссией»... Это настолько выбивает из колеи, настолько обескураживающее звучит, настолько нагло унижает совесть, что хочется сразу же отбросить книгу. Но не спешите это делать! Она ТАК работает. Разворачивая мораль Эмис как бы удваивает эффект, подобно тому, как разница между +1 и -1 составляет 2. Благодаря точности описаний, исключительной детализации и тем самым подчеркнутого «благородства» всего того, что происходит в концлагере, а также тому, что в отличие от «безвольного» и «слепого» Одило, мы, читатели, понимаем, КАК было НА САМОМ ДЕЛЕ, достигается очень сильное и ужасающее понимание всей отвратительности происходившего в Аушвице и подобных ему лагерях смерти. Каждое слово тут намеренная насмешка над здравым смыслом, подтверждающая иррациональность нацистских идей.
«Здесь нет «почему». Здесь нет «когда», нет «как», нет «где». Какая у нас сверхъестественная цель? Вымечтать расу. Делать людей из погоды. Из грома и молнии. Газом, электричеством, дерьмом, огнем. Я или врач такого же ранга присутствовали на каждом этапе процедуры. Незачем знать, почему печи так уродливы, так ужасно уродливы. Трагически грузное насекомое восьми футов ростом, состоящее из ржавчины. Кто бы захотел готовить на такой печке? Шкивы, поршни, решетки, вентиляционные отверстия — органы этого механизма… Еще мертвые пациенты выезжали из него на некоем подобии носилок. Воздух густел и коробился от магнетического жара творения. Оттуда — в Камеру, где тела складывали аккуратно и, на мой взгляд, вопреки здравому смыслу: в самом низу штабеля дети, затем женщины и старики, потом мужчины. Мне все время казалось, что лучше было бы наоборот, ведь малыши наверняка покалечатся под грудой обнаженных тел. Однако и так все получалось. Иногда, причудливо гримасничая и скалясь, я следил за происходящим через наблюдательное окошечко. Обычно приходилось долго ждать, пока невидимый газ заполнит помещение через вентиляционные решетки. Покойники выглядели такими мертвыми. У мертвых тел есть свой, мертвый язык. Он ничего не говорит. Я всегда чувствовал большое облегчение, когда начинались первые конвульсии. Потом опять было некрасиво. Что ж, на обеих гранях существования мы обнажены, кричим и дергаемся. И на том конце жизни, и на этом мы плачем, а врач смотрит. Это я, Одило Унфердорбен, лично вынимал капсулы «Циклона-Б» и сдавал их фармацевту в белом халате. Далее шел предбанник Душевой, трубы и патрубки которой (и пронумерованные места, и гардеробные билетики, и таблички на шести или семи языках) предназначались для утешения пациентов, а, увы, не для санобработки; далее шла садовая дорожка.»
Мартин Эмис постепенно через биографию «настоящего арийца» Одило Унвердорбена проходит по всем преступлениям нацистского режима. И каждое из них в кривом зеркале обратного времени приобретает свой оттенок «благородства». Вот так тут выглядит работа в еврейском гетто:
«То, чем занимался отряд, можно было, пожалуй, считать естественным продолжением моей работы в лагере. Мы осуществляли связь между бюрократией и общественностью. В то время евреев рассредоточивали, внедряли обратно в общество, и нам предписывалось помочь расселить и демонтировать гетто, где постоянно отключался свет, а дети выглядели старыми и умудренными знанием, и двигались все либо слишком медленно, либо слишком быстро. Казалось, гетто, даже как временная мера, были ошибкой, и зарождалось мимолетное, но болезненное подозрение в том, что вся эта затея, вся мечта оказалась излишне, фатально грандиозной: много их, слишком много. Как хотелось опрокинуть эти стены…»
А вот так происходила борьба за «чистоту расы» и уничтожение людей с отклонениями:
«Порядок был следующим. На первом этапе привозилась стандартная урна с прахом, поступавшая прямо от родственников пациента, а заодно те извещали берлинский Департамент почтовых соболезнований, с которым мы работали параллельно. Эти кучки пепла сопровождались свидетельствами о смерти конкретных лиц; но пепел есть пепел, на вид не отличишь, и он отправлялся прямиком в печь Хартхаймского крематория. Что же было не так? Что случилось? Неисправная печь? Или все дело в Камере? Беда в том, что люди, которых мы производили, оказывались негодными. Все волшебство и исступление, бессонница и диарея Аушвица — все было напрасно. Да, именно так: камеры, смотровые кабинеты, тихие сады Шлосс Хартхайма — все пронизывало ощущение неудачного чуда. Поначалу-то пациенты выходили не такие уж плохие. Где-нибудь небольшой дефект. Косолапость. Волчья пасть. Но потом пошли абсолютно безнадежные. Я стараюсь не присматриваться к этим пациентам, когда выпроваживаю их с бумажными слюнявчиками из Камеры; я поглощен тем, что представляю себе свои внутренности, и мне кажется, там есть что-то тяжелое и инородное, как свинцовая труба, оно постоянно мешает. Вон слепцы — робкие, нерешительные. Вот глухие с их кривобокими несимметричными лицами. Седовласая дама очень мила, но все совершенно неправильно. Сумасшедший парнишка с воплями гоняет санитаров по сырым коридорам. Сумасшедшая девочка, с задранным подолом, на корточках в углу выделяет изо рта нечто недопустимое. У нас есть поговорка: не все живое достойно жить; не знаю, как там и что, но они никому не нужны, даже нам, и в тот же день их куда-то увозят на автобусе с закрашенными окнами.»
Разочаровавшись в «несовершенстве» создаваемых в последнее время людей, Одило Унвердорбен считает свое «великое дело» завершенным. Он превращается в ребенка, затем в младенца и за девять месяцев исчезает в утробе матери…
«Одило закрывает глаза, и я вижу летящую стрелу — летящую неправильно. Острием вперед. О нет, но тогда… Мы снова бросаемся через поле. Одило Унфердорбен и его пылкое сердце. А внутри — я, пришедший не вовремя: то ли слишком рано, то ли когда было уже слишком поздно.»
Не останавливаясь на событиях 1941-1945 гг. Мартин Эмис доводит сюжет до младенчества и исчезновения главного героя, и это выглядит полностью оправданным, потому что дает повод задуматься о том, что любая отмотанная в обратном направлении жизнь неизбежно приводит к мило улыбающемуся, едва понимающему происходящее карапузу. И не важно, это была жизнь откровенного негодяя или благородного святого. Видимо, предпосылки для всех наших грехов и добродетелей действительно закладываются в детстве.
У пытливого читателя наверняка остался один вопрос: «Ну показали нам утрированно и замысловато ужасы нацистских концлагерей, ну да, страшно, ужасно, откровенно… Но что это добавило к свидетельствам реальных узников Аушвица, документальной кинохронике, фотографиям полевых репортеров, многочисленным более традиционным художественным произведениям? Зачем Эмису понадобилось все это нагромождение допущений и условностей?»
И тут следует поделиться откровением, которое приходит после прочтения романа «Стрела времени». Это произведение ничто иное, как ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО НЕВОЗВОЖНОСТИ ОБРАТНОГО ТЕЧЕНИЯ ВРЕМЕНИ! Если бы время могло идти и в прямом, и в обратном направлении, то это сделало бы невозможным мораль, так как одни и те же поступки могли бы стать как преступлением, так и благом. Если в одном направлении времени врачи разрывают швы пациентам, ломают им руки, втыкают пули в раны и заносят поломанные тела в искореженные автомобили, а в концлагерях при этом создают из грязи и пепла талантливейших писателей, ученых и музыкантов, то в другом направлении времени врачи спасают жизни, а нацистские преступники уничтожают миллионы невинных людей, потеряв в себе все человеческое, а значит, ничто в таком мире не имеет смысла! Для того, чтобы четко разграничить Добро и Зло, время ДОЛЖНО течь лишь в одном направлении, и волею судьбы, это направление всем нам хорошо известно. А значит, все преступления, сотворенные в Аушвице, Треблинке, Собиборе и мн. др. лагерях смерти никогда не будут оправданы.
«Ну, и как так дальше? Правильно, никак. Абсолютно никак.»МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Так как я читал книгу в электронном формате, ничего конкретного про бумажное издание сказать не могу.
Согласно данным издательства: формат стандартный (120x200 мм), твердый переплет, без суперобложки, 192 страницы.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. На первый взгляд, роман Эмиса – это всего лишь забавный аттракцион, пока не дочитаешь произведение до середины, и оно не откроет перед тобой всю свою многоплановость и глубину. «Стрела времени» - одна из самых необычных историй о ХХ веке и Холокосте.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Несмотря на то, что на первый взгляд «Стрела времени» выглядит банальным фантастическим романом о путешествии во времени, на самом деле это серьезное произведение со сложной структурой, которое будет интересено каждому читателю, готовому к литературным экспериментам.
ТЕГИ: Фантастика, история, время, биография, ХХ век, Холокост.
ВИДЕО В ТЕМУ: Самым крупным документальным фильмом о Холокосте является девятичасовой кинодокумент Клода Ланзманна «Шоа» (Shoah, 1985), вобравший в себя многочисленные свидетельства бывших узников нацистских концлагерей и жителей окрестных поселений. Слушать эти интервью, эти монологи очень трудно, но это та самая правда из первых уст, которая никого не оставит прежним. Ниже, фрагмент фильма с историей Симона Сребника, узника концлагеря, который чудом выжил после выстрела в затылок.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/2071702-strela-vremeni-ili-priroda-prestupleniya-martin-emis