Уолтер Липпман «Общественное мнение» - рецензия П. Можейко
«Мнения автора могут не совпадать с его точкой зрения». (Виктор Пелевин «Generation П»)
НАЗВАНИЕ: Общественное мнение
АВТОР: Уолтер Липпман
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: The Public Opinion
ISBN: 978-5-17-158467-2
ГОД ИЗДАНИЯ: 2023
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «АСТ, Neoclassic»
СЕРИЯ: «Эксклюзивная классика»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Апрель 2024
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕБыло бы странно, если бы история делилась на этапы и периоды строго согласно придуманному нами календарю. Так, XVIII век по сути закончился лишь с наполеоновскими войнами, а XIX век - Версальским мирным договором по итогам Первой мировой войны и созданием Лиги Наций. В основе нового устройства мира лежали так называемые «Четырнадцать пунктов Вильсона» разработанные тогдашним президентом США и командой его советников. В этой команде было два человека, которым суждено было написать самые важные работы о пропаганде и формировании общественного мнения, которые легли в основу популярных приемов манипулирования информацией, принципов работы СМИ, рекламщиков и пропагандистов. Это были Эдвард Бернейс - автор «Пропаганды» и «Формирования общественного мнения», и Уолтер Липпман, автор книги «Общественное мнение», впервые изданной в 1922 году. О ней сегодня и поговорим.
Уолтер Липпман (1889-1974) – американский писатель, журналист и политический обозреватель, двукратный лауреат Пулитцеровской премии (1958, 1962 годы). Уже в семнадцать лет поступил в Гарвардский университет, где изучал языки и философию, а в двадцать лет получил ученую степень. Отказавшись от академической карьеры стал политическим обозревателем «The New Republic». В 1917 году Липпмана назначают помощником военного советника Вудро Вильсона, так у него появляется возможность поучаствовать в создании тех самых «Четырнадцати пунктов». После Первой мировой войны он становится одним из редакторов «New York World», и в это же время пишет две самые известные свои работы: «Общественное мнение» и «Призрак общественности». В них он разрабатывает свою концепцию общественного мнения, которая опирается на такие понятия, как «псевдосреда», «стереотип» и «паттерн». После Второй мировой войны Липпман пишет книгу «Холодная война» (1947), которая популяризирует это выражение, пусть и непридуманное им самим. Интересный факт: свою вторую Пулитцеровскую премию журналист получил за интервью с Никитой Хрущевым в 1961 году. Уолтер Липпман является автором десяти монографий, тринадцати сборников статей и эссе, множества газетных статей и нескольких политических документов.
Словно свет, действующий то как волна, то как совокупность частиц, информация, которой наполнен мир вокруг нас, также двулика. Она может принимать обличье как знания, так и мнения. Кажется, что первое очень похоже на второе, но на самом деле источником первого является познание, а источником второго - социально-психологический отклик. В своей работе Уолтер Липпман попытался определить, как на формирование общественного мнения влияет знание и мнение, и каково соотношение первого и второго в воспринимаемой обществом информации.
Пока человечество жило в небольших семейных общинах, знание совпадало с мнением. Все были на виду друг у друга и все все видели «как есть». Но с усложнением общества, с появлением городов, возникновением государств, наций, межгосударственных союзов и более того, с появлением т.н. «народного правления» в первых демократиях, возникла потребность в анализе и оценке того, о чем и как думает народ, есть ли в нем согласие и какие ценности он поддерживает. С точки зрения власти эта информация интересна еще и потому, что если открыть механизмы формирования общественного мнения, то возможно будет на это мнение влиять. Можно сказать, что поиски теории общественного мнения были обусловлены исторически.
В самом первом приближении аналогом общественного мнения является так называемый «здравый смысл», но любому исследователю понятно, что это понятие настолько неточное и растяжимое, что едва ли может быть научным. Поэтому нужна была новая концепция с более строгой терминологией. Опыт пропагандистской и политической работы Липпмана во время Первой мировой войны лег в основу разработки его концепции. Сам Липпман считал эту войну «первой медиа-войной в истории человечества», о чем писал так:
«Это была первая война, в которой человечество одновременно могло думать об одних и тех же идеях или, по крайней мере, об одних и тех же именах идей».
Липпман считал, что гражданские свободы являются предпосылкой формирования реалистичного (!) общественного мнения, но при этом не служат его гарантией, поскольку наше восприятие реальности по разным причинам ограничено.
Его концепция опирается на несколько постулатов:
1) Между человеком и его средой располагается условная «псевдосреда» (знаменитая аллегория пещеры Платона).
2) Поведение человека является реакцией именно на эту псевдосреду, а не на реальность.
3) Последствия этой реакции (поступки человека), происходят уже в реальной среде.
4) Из-за несоответствия «неадекватной» реакции и реальности человек испытывает психологический дискомфорт.
5) Избавление от дискомфорта происходит через приспособление человека к окружающей действительности, в основе которого лежат фикции (инструментарий самообмана).
6) Область фикций простирается от абсолютно бредовых видений до вполне осознанного использования иллюзий (схематических моделей или округленных результатов вычислений).
На Липпмана повлияли такие авторы, как Дж. Сантаян, У. Джемс и Г. Уоллес (его наставники в Гарварде), а также З. Фрейд и А. Бергсон. Благодаря им он понял, что психология важна для понимания политических процессов, на другом конце мысли лежат конкретные поступки и опыт, а к вопросам социального поведения следует подходить научно, опираясь на примеры из реальной жизни.
«Общественное мнение» Липпмана состоит из восьми частей, которые в свою очередь можно разделить на четыре тематических блока. В первом он рассматривает механизмы восприятия информации в обществе. Второй посвящен способам формирования общественного мнения. Третий блок отдан под критику традиционного образа демократии. Четвертый же блок рассматривает потенциальные методы информационного обеспечения управляющих институтов в демократическом обществе (связку власти и общественного мнения).
Стоит отдать должное, Уолтер Липпман совмещает в своей книге несколько подходов к теме: социологический, политологический, исторический, психологический и, конечно, философский. Несмотря на вековой возраст, книга написана простым языком, близким к современному. Для обоснования своих теорий автор использует очень много примеров из актуальных его времени новостей, событий, публикаций и книг. Это с одной стороны достоинство данной книги, но также и ее недостаток при чтении в наше время. Дело в том, что то, что для американца 1920-х было повесткой дня, не требующей дополнительных пояснений, для читателя с другого конца света в 2020-х требует развернутого комментария. И не то чтобы какие-то из издательств его дают. Поэтому, многие примеры, использованные в книге, становятся просто информационным шумом, из-за чего теряется вовлеченность читателя и его концентрация на основной авторской мысли.
«Общественное мнение» называли «основополагающей книгой современной журналистики». Читая ее, становится понятно почему. Выстраивая свою концепцию мира в псевдосреде, Липпман не только подчеркивает, куда должна «бить» пропаганда, СМИ и реклама, но и указывает возможные пути, благодаря которым нормальное демократическое общество и его власть должны научиться видеть мир таким, каков он есть и выстраивать свою политику грамотно, не опираясь на иллюзии. Инструменты формирования общественного мнения не принадлежат добру или злу, но они могут быть использованы и так, и эдак, и только от нас и нашего понимания реальности зависит, какой выбор будет сделан.
А теперь давайте рассмотрим подробнее идеи Уолтера Липпмана.
КОНСПЕКТ-ЦИТАТНИКВ чем специфика нашего мышления?
«Сам по себе факт, что люди строят предположения, доказывает, что их псевдосреды, их внутренние образы мира определяют их образ мышления, настроения и деятельности. Потому что, если бы связь между действительностью и реакцией на нее людей была прямой и непосредственной, а не косвенной и основанной на определенных выводах, не существовало бы нерешительности и неудовлетворительных результатов. Если бы каждый из нас чувствовал себя столь же уютно в этом мире, сколь удобно чувствует себя человеческий зародыш во чреве матери, у Бернарда Шоу не было бы оснований изречь, что ни одному человеческому существу, за исключением первых девяти месяцев его существования, не удается так же удачно решать свои проблемы, как это делает растение».
Факторы преломления информационной среды:
«Среда, с которой взаимодействует общественное мнение, преломляется через многочисленные факторы. Это — цензура и секретность, физические и социальные барьеры, деформация внимания, бедность языка, отвлекающие моменты, бессознательные чувства, усталость, насилие, однообразие. Эти факторы, ограничивая доступ к среде, накладываются на непонятность происходящих в ней событий, ограничивая тем самым ясность и корректность восприятия. В результате этого наложения реальные представления подменяются вводящими в заблуждение фикциями, лишая нас возможности контролировать тех, кому наши заблуждения играют на руку».
О цензуре и пропаганде:
«Без цензуры — в той или иной форме — пропаганда, в строгом смысле этого слова, невозможна. Для ведения пропаганды необходимо установить барьер между обществом и событием. Доступ к реальному событию должен быть ограничен до того, как обыватель начнет создавать разумную и комфортную, с его точки зрения, псевдообстановку. Тогда, если лица, непосредственно участвующие в событии, неверно истолкуют происходящее, об этом никто не догадается, пока не получит доступ непосредственно к происходящему. Военная цензура — это простейшая форма барьера, но, несомненно, важнейшая. О ее существовании известно, а потому, в какой-то степени, с ней мирятся и не принимают во внимание».
Монополии являются одним из барьеров для распространения информации:
«Монополизация телеграфной связи, портов, заправочных станций, горных перевалов, каналов, проливов, судоходных рек, узловых и конечных станций, базарных площадей означает гораздо больше, чем обогащение группы бизнесменов или престиж правительства. Она приводит к возникновению барьера при обмене новостями и мнениями».
Распространение информации связано с уровнем дохода:
«На доступ к миру, находящемуся за пределами микросреды человека, существенно влияет размер дохода. При наличии денег можно преодолеть все, что ощутимо препятствует коммуникации: можно путешествовать, покупать книги и периодику и следить за любыми известными миру событиями. Доход индивида и местного сообщества (community) определяет объем используемых коммуникаций. Но на что именно тратятся деньги, зависит от воображения людей, а это, в свою очередь, сказывается на объеме доходов, которые они получат в будущем. Таким образом, существуют ограничения, реальные в силу того, что они обычно действуют независимо от желаний человека или сообщества».
О социальных слоях в обществе и их влиянии на мышление:
«Дела, входящие в их непосредственную компетенцию, каждый социальный слой в большей или меньшей степени определяет сам. Кроме того, он определяет подробное управление суждением (judgement). Но само суждение строится на образцах (patterns), которые могут быть унаследованы из прошлого, переданы или скопированы из других слоев. <…> Поскольку положение в обществе и контакты играют столь важную роль в определении, что может быть увидено, услышано, прочитано и пережито, а также, что разрешено увидеть, услышать, прочитать и узнать, не удивительно, что моральное суждение распространено чаще, чем конструктивное мышление».
Про субъективность памяти:
«Даже непосредственные свидетели события не способны объективно описать то, что наблюдали, так как, судя по всему, очевидец привносит в описание что-то от себя, а потом представляет это как впечатление от описанного события. То есть обычно то, что выдается за объяснение события, в действительности является его видоизменением. Лишь немногие факты целиком приходят в наше сознание извне. Большинство же, видимо, хотя бы отчасти конструируется в сознании. Воспринятое сообщение — это некий синтез познающего и познаваемого, в котором роль наблюдателя всегда избирательна и обычно созидательна. Факты, которые мы видим, зависят от того, где мы находимся и к чему привык наш глаз».
Про стереотипы:
«В огромном шумном многоцветии внешнего мира мы вычленяем то, что уже было определено нашей культурой. Мы воспринимаем предметы через стереотипы нашей культуры. <…> Самые тонкие и самые распространенные механизмы воздействия — это те, что создают и поддерживают репертуар стереотипов. Нам рассказывают о мире до того, как мы его видим. Мы получаем представление о большинстве вещей до того, как непосредственно сталкиваемся с ними. И если полученное нами образование не помогает четко осознать существование этих предубеждений, то именно они управляют процессом восприятия. Они маркируют объекты либо как знакомые, либо как странные и необычные, усугубляя различие по этому параметру: слегка знакомое подается как очень близкое, а чуть-чуть странное — как абсолютно чужое. Эти различия вызываются к жизни с помощью мелких знаков, варьирующих в диапазоне от подлинных индексов до неясных аналогий. Они наводняют свежее восприятие старыми образами и проецируют на мир то, что было сокрыто в памяти».
Про паттернизацию мышления:
«Поскольку мы не можем как следует понять действия других людей, пока не узнаем, что, по их мнению, они знают, то для того чтобы дать справедливую оценку, мы должны оценить не только известную им информацию, но и сознание, через которое они ее отфильтровали. Ведь существующие типы, принятые образцы (patterns), стандартные варианты интерпретации перехватывают информацию на ее пути к сознанию. Например, американизация является, по крайней мере на поверхностном уровне, подстановкой американских стереотипов вместо европейских».
О коллективном сознании (стереотипы и паттерны не врожденные, мы получаем их в процессе воспитания):
«Когда мы говорим о сознании группы людей, о сознании французов, милитаристском сознании или большевистском сознании, мы можем сильно запутаться, если не договоримся о том, что нужно отличать сугубо инстинктивное устройство сознания от стереотипов, моделей (patterns) и формул. Эти последние играют существенную роль в построении ментального мира, к которому должен приспособиться формирующийся ум и на который он должен реагировать. Когда это различие не проводится, то становятся возможными неясные рассуждения о коллективном сознании, национальной душе и психологии расы. Стереотип столь последовательно и авторитетно передается из поколения в поколение, что кажется присущим физиологии индивида. В некоторых отношениях, отмечает Г. Уоллес, мы биологически паразитируем на нашем социальном наследии. Но, разумеется, не существует никаких научных данных, которые позволили бы кому-то доказать, что люди рождаются с политическими привычками страны, где они появляются на свет».
Почему мы защищаем стереотипы?
«Системы стереотипов могут служить ядром нашей личной традиции, способом защиты нашего положения в обществе. Они представляют собой упорядоченную, более или менее непротиворечивую картину мира. В ней удобно разместились наши привычки, вкусы, способности, удовольствия и надежды. Стереотипная картина мира может быть не полной, но это картина возможного мира, к которому мы приспособились. В этом мире люди и предметы занимают предназначенные им места и действуют ожидаемым образом. Мы чувствуем себя в этом мире как дома. Мы вписаны в него. <…> Поэтому не удивительно, что любое изменение стереотипов воспринимается как атака на основы мирозданья. Это атака на основания нашего мира, и когда речь идет о серьезных вещах, то нам на самом деле не так просто допустить, что существует какое-то различие между нашим личным миром и миром вообще».
Система стереотипов формирует разницу взглядов:
«Согласно традиционным теориям, общественное мнение — это моральное суждение по поводу группы фактов. Развиваемая мною теория состоит в том, что при современном состоянии образования общественное мнение является, прежде всего, морализированной и кодифицированной версией фактов. Я утверждаю, что система (pattern) стереотипов, находящаяся в центре наших кодексов, определяет, какую именно группу фактов и в каком ракурсе мы увидим. Поэтому, несмотря на наилучшие намерения, политика газеты в отражении новостей попадает под влияние политики редакции. Именно поэтому капиталист видит один набор фактов и аспектов человеческой природы, а его оппонент-социалист — набор других фактов и аспектов природы человека. Именно поэтому каждый из них считает, что другой заблуждается или лишился рассудка, тогда как реальное различие между ними — это различие восприятия. <…> Там, где каждая из двух групп видит свой аспект события и стремится к собственным объяснениям увиденного, они практически не могут доверять друг другу. Если система стереотипов соответствует их опыту в ключевых моментах, они уже не смотрят на нее как на интерпретацию. Они смотрят на нее как на «реальность».
О связи стереотипов и страхе:
«Если мы что-то сильно ненавидим, то легко связываем это причинно-следственной связью с другими вещами, которые мы тоже ненавидим или которых боимся».
Как заинтересовать человека? Почему важна самоидентификация адресата в предлагаемом образе?
«Изображение всегда было одним из средств передачи идей. Следующими по своей способности возбуждать в нашей памяти определенные картины и образы всегда были слова. Однако передаваемая идея не осознается нами как вполне наша до тех пор, пока мы не можем идентифицировать себя с одним из аспектов этой картины. Идентификация, или то, что Вернон Ли назвала эмпатией, может быть исключительно тонкой и символичной, даже неосознанной. <…> Для того чтобы публика не была пассивной, созерцая некий образ или картину, — а это в полной мере относится как к газетным сообщениям, так и к художественной литературе и кино, — ее нужно вовлекать в активное сопереживание с помощью образов».
Идея может быть эффективнее фактов:
«Встречаются люди, абсолютно нечувствительные к фактам, но легко поддающиеся воздействию идей».
Про подмену стимулов через нужную эмоцию:
«В меняющихся границах возможен перенос как стимула, так и реакции. Таким образом, если среди нескольких людей, склонных к разным реакциям, вы можете найти стимул, порождающий у них одну и ту же эмоцию, то вы можете заменить этим стимулом исходный. Если, например, один не любит Лигу Наций, другой ненавидит Вильсона, а третий боится рабочего класса, то вы можете объединить их всех, если найдете антитезис всего, что эти люди ненавидят. Предположим, это — антиамериканизм».
Чтобы человеку было проще от мысли перейти к действию, идея должна быть предельно упрощена:
«Границами непосредственного действия, направленного на любую практическую цель, является способность ответить «ДА» или «НЕТ» на вопрос, интересующий массы. Ведь только в простейших случаях подобный вопрос спонтанно предстает перед всеми членами общества одновременно. Начинаются стихийные забастовки и бойкоты, не только работников промышленных предприятий, поскольку основания для недовольства столь велики, что у многих людей возникают одинаковые реакции. Но даже в этих элементарных случаях начинают действовать люди, которые гораздо раньше остальных понимают, чего они хотят, — они и становятся импровизированными (impromptu) лидерами. А там, где они не появляются, толпа бесцельно кружится, озабоченная своими личными целями, или обреченно стоит на месте, как это недавно произошло, когда толпа примерно в пятьдесят человек наблюдала за человеком, совершавшим самоубийство. <…> Когда группа людей в полном составе говорит «ДА», то у каждого члена этой группы могут быть самые разные основания для такой реакции».
Несколько слов с критикой про выборы:
«Гражданин идет на выборы, получает бюллетень, в котором перечислено несколько мер (почти всегда в сокращенной форме). И если он вообще как-то высказывается, то говорит «ДА» или «НЕТ». Ему может прийти в голову самая лучшая в мире поправка. Но своим бюллетенем он говорит либо «ДА», либо «НЕТ». Называя это законодательной деятельностью, вы совершаете насилие над языком. Я, конечно, не согласен, что у этого процесса, как бы вы его ни называли, не существует преимуществ. Но неизбежная простота любого массового решения — очень важное обстоятельство из-за неизбежной сложности мира, в котором эти решения действуют».
Про «великие символы» и национальность:
«Великие символы, благодаря передаче из поколения в поколение, заключают в себе все те мельчайшие аспекты восприятия древнего и стереотипизированного общества, которые ассоциируются с лояльностью данному обществу. <…> Ядро образов и символов преданности данному обществу, без которых человек сам себя не мыслит, — это национальность».
Символ может стать как механизмом сплочения, так и эксплуатации:
«В силу способности перекачивать эмоции из разрозненных идей символ является как механизмом солидарности, так и механизмом эксплуатации. Он воодушевляет людей на труд во имя общей цели. Но так как узкая группа людей занимает стратегическое положение, позволяющее ей определять конкретные задачи, символ становится инструментом, благодаря которому эта группа жирует за счет многих, приобретает неуязвимость перед критикой и соблазняет людей идти на смерть во имя целей, им не понятных».
Про политические программы (почему ни одна из них не является универсальной, и почему глава государства не может выражать «мнение народа»):
«Лидеры обычно претендуют на то, что создали программу, родившуюся из недр сознания общественности. Если он и сам в это верит, то обычно заблуждается. Программы не самозарождаются одновременно в головах множества людей. И это происходит не потому, что множество сознаний рядовых граждан обязательно находится на более низком уровне, чем сознание лидеров, а потому, что мысль является функцией организма, а масса людей — это не организм. Этот факт неочевиден, потому что массе постоянно предъявляют суггестивную информацию. Люди читают не просто новости, а новости с аурой намека на действие, которое будет осуществлено».
Формирование согласия – процесс иллюзорный:
«Не будет большим откровением, если я скажу, что умение приходить к согласию способно изменить любой политический расчет и перестроить любой политический фундамент. Под влиянием пропаганды, не обязательно понимаемой как нечто дурное, старые константы нашего мышления стали переменными. Например, больше невозможно верить в исходную догму демократии, что знание, необходимое для управления делами людей, возникает стихийно в недрах человеческой души. Когда в своей деятельности мы полагаемся на идею стихийного возникновения этого знания, то предаемся самообману и начинаем использовать формы убеждения, которые не можем верифицировать. Мы показали, что нельзя полагаться на интуицию или на повороты случайного мнения, если необходимо оперировать в мире, находящемся за пределами нашей досягаемости».
Про «образ демократии» и про «эгоцентричного человека» в ее основе:
«Для серьезных политических мыслителей, начиная с Платона и Аристотеля, Макиавелли и Гоббса и кончая теоретиками демократии, все рассуждения вращались вокруг эгоцентричного человека, который смотрел на мир через призму нескольких картин, содержащихся в его сознании».
Демократия в ХХ веке («большая деревня»):
«Демократы были нацелены на то, чтобы каждый человек, освободившись от воздвигнутых самими же людьми ограничений, реализовал великолепную возможность подняться во весь рост. На основании тех знаний об искусстве управления, которыми они располагали, они, как и Аристотель, могли создать общество независимых индивидов только при условии его простоты и отгороженности от остального мира. Демократы не могли основываться ни на каких других посылках, если стремились добиться того, чтобы все люди могли стихийно управлять общественными делами. Они приняли эту посылку, поскольку она соответствовала их надеждам и чаяниям, но они пошли дальше и построили на ее основании некоторые другие выводы.
Поскольку для стихийного самоуправления необходимо иметь простое, замкнутое на самом себе сообщество, демократы приняли как само собой разумеющееся, что при управлении этим простым и ограниченным кругом дел один человек может быть столь же компетентным, сколь и его последователь. Более того, доктрина абсолютно компетентного гражданина обладает практической истинностью в сельских условиях. Каждый деревенский житель рано или поздно оказывается причастным ко всему, чем занимается данная деревня. В местном управлении происходит ротация мастеров на все руки. Доктрина абсолютно компетентного гражданина не встречала никаких серьезных трудностей до тех пор, пока демократический стереотип не нашел всеобщего применения. Тогда получилось, что, глядя на сложнейшую цивилизацию, люди видели замкнутый мир одной деревни. <…>
Представление о том, что квалификации обычного человека достаточно для управления общиной, легко превращалось в идею, что ее достаточно для любой цели, так как (и мы отмечали это выше) количественное мышление не входило в данный стереотип. Но существовал и еще один аспект этого представления. Поскольку предполагалось, что каждый проявляет достаточный интерес к важным делам, важными считались лишь те дела, которые вызывали всеобщий интерес».
О централизации и децентрализации принятия решений (противоречие двух систем):
«Если решения принимались децентрализованно, то вскоре тонули в хаосе местных мнений. Если решения были централизованными, то политика государства основывалась на мнении узкого круга лиц, принадлежавших к избранному социальному слою столицы. В любом случае, требовалась сила, чтобы защитить один местный порядок от другого, ограничить местные сообщества с помощью закона и порядка, оказать сопротивление центральному правительству или защитить все общество».
Таким образом, построение государства, на основе реальной картины мира требует или диктата узкой прослойки просвещённых элит, или анархии масс. Арбитром по мнению Липпмана может выступить система патроната и привилегий:
«Патронат и правительственные дотации сплачивают и стабилизируют тысячи частных мнений, претензии местного населения, амбиции отдельных граждан. Существует всего две альтернативы. Одна — это управление, построенное на терроре и послушании, другая — управление, построенное на столь высоко развитой системе информации, анализа и самосознания, что «знание о ситуации в стране в целом и принципах государственного управления» доступно всем. Автократическая система находится в состоянии упадка, добровольческая система находится на зачаточной стадии развития. Таким образом, просчитывая перспективы объединения разных групп людей, таких, как Лига Наций, отдел по управлению промышленностью или федеральный союз штатов, следует исходить из степени общности материала для коллективного сознания. Именно это определяет, в какой мере кооперация будет зависеть от силы или от более мягкой альтернативы силе, то есть от патроната либо привилегий».
Схема исторически сложившегося взаимного невежества касательно общего интереса:
«Когда отсутствуют институты и образование, с помощью которых информация о среде доносится до людей столь успешно, что реалии общественной жизни могут быть сопоставлены с замкнутым на себе мнением отдельных групп, общие интересы полностью ускользают от общественного мнения и могут управляться только специальным классом, личные интересы которого выходят за пределы местного сообщества. Этот класс не несет ответственности, поскольку действует на основе информации, не являющейся всеобщим достоянием, в ситуациях, которые общество в целом не понимает, и может быть привлечен к ответственности только на основе свершившегося факта».
Про СМИ:
«Повсеместно признается, что пресса является основным средством контакта с невидимой средой. И практически везде считается, что пресса должна стихийно делать для нас то, что, согласно первичной концепции демократии, каждый из нас должен стихийно делать для самого себя: что каждый день или дважды в день она должна представлять нам подлинную картину всего интересующего нас внешнего мира. Древнее и устойчивое убеждение, что истину не зарабатывают, а она является как дар и откровение, весьма явно проявляется в наших экономических предрассудках в том случае, когда мы выступаем как читатели газет. Мы ожидаем, что газета обеспечит нам истину, какой бы невыгодной она ни была. <…> Эти случайные и односторонние взаимоотношения между читателями и прессой являются аномалией нашей цивилизации».
Чем платит потребитель СМИ?
«Когда вы обнаруживаете газету, которая предает своих читателей ради рекламодателя, то можете быть уверены, что издатель искренне разделяет взгляды рекламодателя или думает (возможно, ошибочно), что не может рассчитывать на поддержку читателей, поскольку открыто сопротивляется их диктату. Это еще вопрос, станут ли читатели, которые отказываются платить наличными за новости, платить за них своей верностью».
О предрасположенности и вкусах потребителей СМИ:
«Основная часть новостей, хотя она в целом и не проверяется нейтральным читателем, состоит из компонентов, относительно которых у многих читателей есть вполне определенные представления и предрассудки. Эти компоненты служат предметом суждения читателей. А те новости, к которым читатели не прилагают собственных критериев точности, оцениваются ими по другим критериям. Поскольку в этом случае читатели имеют дело с предметом, неотличимым для них от художественной литературы, то критерии истинности здесь неприменимы. Читатели не сосредоточиваются на таких новостях, если те соответствуют их стереотипам, и продолжают их читать, если они кажутся им интересными».
Почему новости и истина - это разные вещи?
«Гипотеза, кажущаяся мне наиболее плодотворной, состоит в том, что новости и истина — не одно и то же и что они должны четко различаться. Функция новостей в том, чтобы сигнализировать о событии, функция истины — освещать скрытые факты, устанавливать между ними связь и создавать такую картину мира, которая позволяла бы человеку действовать. Только в тех точках, где социальные условия принимают узнаваемую и поддающуюся измерению форму, корпус истинного знания и корпус новостей совпадают. И это сравнительно небольшой сектор всего поля человеческого интереса. В этом и только в этом секторе проверка новостей осуществляется настолько тщательно, что обвинения в искажении или сокрытии фактов становятся более чем узкопартийными оценками».
О качестве новостей:
«Качество новостей, относящихся к современному миру, является показателем его социальной организации. Чем лучше институты, чем больше интересов разных людей формально представлено, тем больше вопросов открывается для обсуждения, тем больше вводится объективных критериев оценки ситуации, тем более адекватно данная ситуация представляется в форме новостей. В наилучшем варианте пресса является слугой и защитником социальных институтов, в наихудшем — служит орудием, с помощью которого небольшая группа людей использует социальную организацию в своих собственных целях».
Как эволюционировало общество с точки зрения общественного мнения?
«Как выяснилось, обществом не могут управлять люди, рассуждающие о том, что правильно, а что неправильно, на основе дедукции. Им можно управлять только на основе создавшей его техники. Таким образом, постепенно наиболее просвещенные руководители призвали на службу государству обученных специалистов или сами прошли соответствующую подготовку, для того чтобы сделать части этого Великого Общества понятными для тех, кто им управляет. Эти люди известны под разными именами: статистиков, бухгалтеров, аудиторов, советников промышленных предприятий, различного рода инженеров, специалистов по научным методам управления, специалистов по подбору персонала, исследователей, «ученых», а иногда даже личных секретарей. Они принесли с собой профессиональный жаргон, картотеки, графики, настольные перекидные календари и, кроме того, — респектабельный образ должностного лица, который сидит за чистым столом и, держа перед собой один напечатанный на машинке лист бумаги, принимает решения по вопросам политики, представленным ему в форме, которая требует либо отрицательного, либо положительного решения. Это был результат не столько стихийной творческой эволюции, сколько слепого естественного отбора».
Про федерализм:
«Поскольку федерализм — это единственный возможный метод достижения союза самоуправляющихся групп, маятник федерализма качается либо в сторону централизации, либо в сторону местной анархии, если государственный союз не основывается на правильно понятых и общепринятых представлениях о вопросах, имеющих федеральное значение».
Важное про реформы:
«Ни одна реформа, какой бы сенсационной она ни была, не является подлинно радикальной, если она целенаправленно не обеспечивает способа преодоления субъективизма человеческого мнения, основанного на ограниченности индивидуального опыта».
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Стандартная, бюджетная, массовая серия от АСТ в мягком (как правило) переплете. Ничего выдающегося, но читать можно.
Формат стандартный (115x180 мм), мягкий переплет, без суперобложки, 448 страниц, без иллюстраций.
Достоинства издания: колонтитулы; информация об авторе; хорошее качество печати; подробное оглавление; хорошо выделенные заголовки и цитаты.
Недостатки издания: не очень крепкий мягкий переплет.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Больше да, чем нет. Знаковая для журналистики, социологии и политологии книга, но изобилующая устаревшими примерами.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кому интересна тема общественного мнения и психологии масс, а также интересна история развития теории общественного сознания, инструментов влияния на общество, а помимо прочего, история США 1910-1920-х гг.
ТЕГИ: Нон-фикшн, социология, общество, поведение, СМИ, политика, журналистика, реклама, пропаганда, США, ХХ век.
ВИДЕО В ТЕМУ: Предлагаю прослушать лекцию философа Андрея Баумейстера «XXI век: торжество пропаганды. Тень Уолтера Липпмана», в которой он рассматривает влияние идей Липпмана на современное состояние СМИ.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":