Валерий Примост «Штабная сука» (сборник) - рецензия П. Можейко
«Кто не все, того накажем!» (народное армейское)
НАЗВАНИЕ: 730 дней в сапогах. Жидяра. Штабная сука. Мы лоси
АВТОР: Валерий Примост
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: ---
ISBN: 5-7707-7092-9
ГОД ИЗДАНИЯ: 1994
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Трамвай»
СЕРИЯ: «Солдат, не спрашивай...»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Октябрь 2022
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕЗа полтора десятка лет своего существования, шоу «Разрушители легенд» проверило и частично опровергло огромное количество самых невероятных мифов. Но как это часто бывает, жизнь демонстрирует сюжеты виртуознее любой постановки, а самый главный разрушенный миф 2022 года – это миф о т.н. «второй армии мира», прямой наследнице армии советской. Это обстоятельство не так сильно удивляет, если вспомнить, что собой представляла советская армия незадолго до распада СССР, ведь сложно поверить, что в армии постсоветской России что-то кардинально изменилось. Об этом косвенно говорит и применяемая нынче техника, большая часть которой разработана еще в 1960-1970-х годах, и методы ведения войны и по-прежнему невысокая цена жизни отдельно взятого солдата. Сколько бы модернизаций не прошел танк, самолет или крейсер, главное в армии – это все же люди и взаимоотношения между ними, и с этой точки зрения, советская (да и русская) армия – драматическое продолжение государства и его социальных институтов. Украинский писатель Валерий Примост приглашает нас совершить путешествие в самое сердце казарменного неуставного ада.
«Если считать, что создание похоже на своего создателя, то пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы перечислить уродства и недостатки создателя армии. Он был мазохистом, педерастом и отравителем, у него был комплекс неполноценности пополам с манией преследования, потом еще склероз, несварение желудка и шизофрения, а кроме этого, он ненавидел людей, был лицемером и лжецом и еще нездорово гнал на болотном цвете. И еще у него не стоял».
Такой портрет советской армии дал Валерий Примост в своей повести «Мы лоси». Сейчас писатель известен как сценарист, креативный продюсер и автор цикла лекций «Сторителлинг в мировой истории и современности», но известность этот выпускник факультета журналистики Киевского университета имени Тараса Шевченко обрел еще в начале 1990-х, когда была издана первая работа тогда еще студента «730 дней в сапогах, или жизнь пауков в банке» - сборник очерков об армии. В этих очерках автор поделился своим личным опытом и своими наблюдениями за различными аспектами армейской жизни: отношение к женщинам, дедовщина, самоволки, расписание дня, наличие «внутреннего стержня», учения, ответственность перед товарищами и пр. Это остроумные и предельно честные зарисовки объемом не больше страницы каждая. Тут стоит упомянуть, что киевлянина Валерия Примоста распределили на службу в армию в Забайкальский военный округ (он же «ЗабВО», или по-народному «Забудь Вернуться Обратно»). Этот округ считался самым неблагополучным по условиям службы. Тут сказывалось много факторов: отдаленность от центра, жесткий климат (зимой очень холодно, а летом очень жарко), смешение многочисленных наций (кавказцы, малые народы, азиаты, славяне, прибалты), причем украинцы, белорусы и прибалты были в меньшинстве. Так что Валерию Примосту довелось воочию увидеть «всю глубину наших глубин». Интересно, что после первого издания «730 дней», главному редактору вместе с писателем пришлось пообщаться с военной прокуратурой, понятное дело в связи с подозрением в «дискредитации армии». Ничего не напоминает?
Можно легко согласиться с журналисткой Еленой Гутянской в том, что «730 дней в сапогах» представляют собой «план-проспект последующих повестей, конспективно, тезисно намечающий будущие сюжетные линии, называющий отдельные факты и явления, которые получат новое, художественное осмысление позднее». ЦИТАТНИК по произведению вынесен в отдельную статью по ссылке ниже, а пока одна из цитат о «границах и шовинизме», которая сегодня, в середине 2022 года, звучит особенно остро:
«Украинцы, прибалтийцы, кавказцы прекрасно понимали всю бесполезность своего пребывания в Забайкалье для обороны своей родины, ибо как можно оборонять Украину или Грузию на границе с Монголией и Китаем? Чувство, что они защищают родину, было только у русских (многие из них — прекрасные ребята, но во всех очень странно проявляется всосанный с молоком матери бытовой великодержавный шовинизм: они считают своей родиной всю территорию Советского Союза и просто не понимают тяги других наций к самостоятельному существованию)».
ЦИТАТНИК «730 ДНЕЙ В САПОГАХ»:
https://telegra.ph/Valerij-Primost--730-dnej-v-sapogah---citatnik-P-Mozhejko-11-02
Помимо «730 дней в сапогах» в сборник вошли еще три повести: «Жидяра», «Штабная сука» и «Мы лоси». Уже исходя из названия произведений, становится ясно, что в честной и прямой прозе Валерия Примоста много жаргонных и грубых слов. Таково лицо армии, и конечно, дифирамбы там никто друг другу не поет. Правда, что удивительно, в сборнике практически нет мата. Тем не менее, текст, насыщенный специфическими армейскими жаргонными словами и выражениями, часто переигрывающими и без того косолапые советские аббревиатуры, не каждый читатель воспримет как что-то интересное и понятное. Помочь может предварительное прочтение «730 дней в сапогах» и словаря терминов, любезно размещенного в конце сборника то ли издательством, то ли самим автором.
Главная тема всех трех повестей – это жестокий асоциальный институт подчинения, ломки и взаимной ненависти, который сложился в казармах ЗабВО. Дедовщина, унижения, драки, безысходность, примитивность, голод, грязь, холод, межнациональная рознь – все это красной нитью проходит через каждое произведение Примоста. Но нельзя не признать, что за всеми описанными в повестях ужасами, можно забыть, что в первую очередь Валерий Примост не исповедующийся свидетель, а отличный писатель, умеющий писать остросюжетно, остроумно и откровенно, писатель очень наблюдательный и умеющий подчеркнуть психологическую и мотивационную сторону всех явлений, с которыми встречается солдат советской армии в середине 1980-х годов, да и в любое другое время тоже. Именно психологии и мышлению в основном будет посвящена эта рецензия, а пока, давайте кратко рассмотрим сюжеты повестей.
Повесть «Жидяра» рассказывает нам о службе санинструктора Миши. Миша украинский еврей. Главы повести чередуются: сначала идет история поздних месяцев службы Миши (уже санинструктором), а следом идут главы о первом полугодии (первом периоде) службы, когда Миша постоянно подвергался унижениям дедов и азиатов, в том числе и из-за своего «еврейства». Благодаря этому приему («до» и «после») мы видим, как будто двух разных людей: Мишу-духа и Мишу-деда. Становится понятно, что несмотря на все пережитые унижения, которые выпали на долю Миши, работая санинструктором он старается не сильно издеваться над «солобонами», хотя и ведет себя с ними жестко и порой избивает за неподчинение и халтуру. Однажды, он решил помочь очередному доходяге из Питера комиссоваться, достоверно изобразив сильный припадок эпилепсии.
Миша тренирует бойца Левашова и тому действительно удается убедить комиссию в своей непригодности к службе. Теперь Миша должен сопроводить Левашова к его родным в Питер. Вот только прибыв на место, Левашов жалуется родным братьям на то, что Миша как и все издевался над ним и требовал денег за помощь. Братья выбегают на улицу, чтобы избить Мишу, но тот оказался крепким бойцом. Сильно избив родственников Левашова, Миша попадает в тюрьму.
«Миша прислушался. Из-за угла — из кухни — доносились голоса.
— …А этот жидяра-санинструктор? — спросил сильный низкий голос.
— Да, — ответил голос Левашова, — он тоже.
— Дрочил? [унижал?]
— Ну, — утвердительно произнес Левашов. — Он же здоровее меня, дед, да и власть у него была.
— Но комиссацию ведь он тебе помог сделать? — спросил третий голос.
— Он. Но он за это денег требовал. И, если че не по его, сдать начальству обещал или хлопнуть втихую.
— Так он сюда за бабками прикатил?! — зло спросил первый голос.
Ответа не последовало — наверное, Левашов кивнул.
— Сука, все они, жиды драные, такие! — продолжал возмущаться первый голос. — Только бы деньгу скачать!..
— Бил? — спросил второй.
— Ну.
— Может, обзывал как?
Запала пауза. Миша представил себе Левашова, морщащего лоб в попытке вспомнить.
— Да, — встрепенулся Левашов. — Быдлом все время называл.
— Мля, пидар, жидяра! — заскрежетал первый голос. Упал стул — наверное, говоривший вскочил. — Шиздец ему. Ты как, Воха, впишешься?
— Впишусь, — ответил второй. — Щас докурим, вызовем жидяру на улицу и на пустыре шиздонем.
«Линять надо, — нервно думал Миша, торопливо надевая шинель. — Ах, мля, Левашов, козел! Да кто ж у него, суки, денег просил? И в мыслях ведь не было!» Он надел шинель, нахлобучил шапку и крутнул колесико замка. «И под рукой ведь, как назло, ничего тяжелого…»
В этой повести Примост создает интересную нравственную иллюзию. Кажется, что Миша осознав ужасы дедовщины, решает не уподоблятся своим предшественникам и не унижать нижестоящих в строгой казарменной иерархии. Но если внимательно почитать, то станет понятно, что гуманизм этот ложный. Что нейтральность Миши – это просто нежелание лишний раз связываться с другими бойцами, если того не требует служба и начальство санчасти. Да, ради забавы он не унижает, но, когда надо кого-то заставить помыть полы или успокоится, Миша легко применяет кулаки в полную силу. Эксперимент по обучению Левашова эпилептическому припадку – это борьба со скукой, желание хоть как-то разнообразить скудную жизнь и, возможно, вырваться в крупный город.
«Миша сидел на подоконнике и курил. Он был доволен собой: сегодня он научился припахивать других, чтобы не работать самому. Он считал, что рассуждает совершенно правильно: если он прошел — один против всех — тяжелый путь наверх, а они не прошли, если он оказался сильным, а они — нет, почему он не имеет права заставлять их делать его работу за него? Почему, если он своей кровью заслужил это право, а они не захотели, побоялись тратить на это свою кровь?..»
В этой повести Примост также дает определение «духанской трусости»:
«За ругань и тапок он не рассердился — еще не привык сердиться на старослужащих по таким мелочам — и небрежно подумал, что, мол, даст сдачи, если в следующий раз они его заденут. Перенос на «следующий раз» — классическая формула духанской трусости, но Миша еще не понимал этого».
Неспроста в название повести вынесено ругательное название нации, ведь национальный вопрос – одна из главных тем этого произведения. Учитывая, что в ЗабВО костяк рот составляли представители азиатских республик, Кавказа и малых народов России (буряты, калмыки), то самыми угнетаемыми были славяне из западных республик Союза.
«Человек в армии быстро перестает быть украинцем, узбеком или армянином. Официально он именуется «советский солдат», а неофициально превращается в «хохла», «чурку» или «ару». Пусть люди еще помнят родной язык. Армия нивелирует, смешивает всех в интернациональный винегрет: для того, чтобы пулемет стрелял, патроны должны быть одного калибра. И уже через год службы национальное самосознание человека выражается только в одном — в ненависти к представителям других народностей».
Но не только то, что славяне были в меньшинстве, играло ключевую роль в распространении дедовщины, а еще и то, что все остальные народы, кроме славян, умели объединяться и стоять за своих горой. Вот диалог «азера» и Миши об этом:
«Один против все — разве не дурак, а? Вам, белим, потому и плохо, что ви каждый за себя — один бьют, другой мимо пройдет и еще плюнет. Ми — из Средней Азия — все друг за друга как один стоим, нас не переломить».
Интересно еще одно наблюдение Валерия Примоста о том, что граница между служившим и неслужившим человеком проходит не только по времени («до» и «после»), но и по самому человеку, по его внутреннему самоощущению, когда ты теперешний не принимаешь, отказываешься от себя такого беззаботного и наивного прошлого. Каждый солдат вместе с опытом службы несет в себе отречение от того, что ещё недавно составляло его суть.
«Он много думал в эти дни. Вспоминал гражданку: учебу в институте, семью — небогатую интеллигентную еврейскую семью, — друзей, девочек, развлечения. Вспоминал «Битлз», «Пинк Флойд» и «Лэд Зеппелин». С ужасом обнаружил, что безнадежно забыл половину гитарных аккордов. А ведь когда-то неплохо играл. Вспомнил себя — полугодичной давности. Оказалось, что тот Миша — воспитанный, смущающийся, не матерившийся, даже не утративший еще способности краснеть — отвратителен Мише нынешнему, потому что интеллигенты не выживают в казарме, а ему очень хотелось выжить. Он не знал, о чем бы сейчас мог говорить со своими харьковскими знакомыми, но не жалел об этом, потому что — ему казалось — познал в армии что-то новое, более глубокое, некую высшую мудрость, до которой не доросли все те, с по-детски тепличной гражданки».
И напоследок красочный эпизод из повести, когда Миша загремел в «дурку» и его там убедили, что она лучше казармы:
«Да что ты такой примороженный, зема? — вдруг встрепенулся Колян. — Расслабься. Вся дурка за окном осталась. — «Партия и армия едины», как говорится, — а здесь самое что ни на есть нормальное место, поверь мне».
Повесть «Штабная сука» самая жестокая, просто насквозь пропитанная сценами насилия и унижения. Это рассказ о харьковчанине, оркестровом музыканте, настоящем потомственном интеллигенте Сергее Шахове. Волею судьбы еще в первые месяцы службы Шахов попал в писари продовольственной службы. Сидел целыми днями в кабинете с офицерами, оформлял накладные. Бегал с поручениями. Пользуясь добротой офицеров продслужбы, даже ночевать оставался в кабинете. По ночам писал замечательные философские очерки о службе, об армии, о сослуживцах, пытаясь примирить философию и этику с дедовщиной и насилием в роте. За это и невзлюбили Шахова в родной роте, прозвав «штабной сукой». Так или иначе, молодому солдату приходилось периодически спускаться на этаж с «располагой», где его тут же избивали. Или ходить в баню вместе с ротой, где его непременно обворовывали и уничтожали его сочинения. Однажды, через насилие и угрозы Шахова заставили совершить подлог, дабы набрать еды для дедов на складе. Подлог был вскрыт, а надоевший своими залетами боец, был наказан, и после «губы» отправлен в родную роту. И тут для Шахова начинается настоящий ад и падение на самое дно, там, где «параша и гомосексуальные связи». Постепенно Шахов начинает сходить с ума, хотя с его точки зрения это все выглядит как особый нравственный путь. Он представляет, что все сослуживцы и сама армия – это Чудовище, а он, благородный Воин, который должен это Чудовище убить. Его тело – это доспехи. Когда его избивают, а он, отключив голову от тела, никак не реагирует на удары, то считается, что доспехи (тело) работают. Шахов перестает писать домой. И озабоченная молчанием сына мать приезжает в часть.
«Офицеры что-то говорили рядом, а она видела только своего несчастного, обезображенного, полумертвого ребенка и, плача, пыталась оживить его, разбудить, отогреть. …Боже, кто же она, эта прекрасная Фея, эта олицетворенная красота, и по какой роковой случайности она попала сюда, в вонючее логово Чудовища?! Она была настолько чиста, что не замечала луж ядовитой слизи на полу и кровавых потеков на стенах, не ощущала зловония и духоты, не слышала скрежета клыков».
Доведенный до отчаяния боец Шахов (и полный решимости Воин) наконец решаются завершить дело – и прямо в соседнем с плачущей матерью помещении солдат совершает убийство себя (а тем самым, и убийство Чудовища).
«Как Воину суждено убить Чудовище, так и Чудовищу суждено пасть от руки Воина. Чудовище и появляется в этом мире, и вершит свои мерзости, чтобы в конце концов быть убитым. Но что было бы, если бы Тесей Афинянин не вошел в Лабиринт, чтобы поразить Минотавра, а лишил бы себя жизни на его пороге? Тогда Минотавр тоже умер бы — ведь он не может существовать после смерти своего убийцы — и умер бы за мгновение до смерти Тесея. И не успела бы еще острая медь вонзиться в плоть героя, как огромное тело Твари уже захрипело бы в агонии на мозаичном полу Лабиринта. Господи, как хочется жить…»
Интеллигенция – самая уязвимая группа служащих. В повести Примост ярко описывает их незавидную судьбу. В метафоре «Чудовища и Воина» писатель ярко иллюстрирует интеллектуальное и нравственное превосходство интеллигенции над озлобленным примитивным быдлом, но, к сожалению, не физическое превосходство, и не количественное.
«Я понял сегодня одну вещь, которая испугала меня до полусмерти: им же в кайф та жизнь, которую они ведут, они же балдеют от нее, как от анаши. Заставь их жить по-человечески, и они либо сдохнут от скуки, либо перевернут всю землю, чтобы вернуться в свое дерьмо».
Вот в этом диалоге хорошо описана психология работяги, и его ненависть к интеллигенту, вызванная завистью к его образованности. И конечно, армия – это тот полигон, та арена, на которой такой «работяга» может в полной мере отыграться на «чистоплюях». Так оно и происходило (и происходит).
«В поле его зрения попал календарик с Аллой Пугачевой. Баринов выдернул его из-под стекла и поднес к глазам Шахова.
— Вот она, Алка, какой от нее прок? Кому от нее жрать прибавилось? Кого она одела, обула? А вся, блин, в золоте, в мехах. Ты тут впахиваешь всю жизнь, как папа Карло, и — елда по всей морде! Вы ж, сука, чмыри, чистоплюи сраные, все вокруг позахватывали! Кругом же не продохнуть от вас! В газетах, по радио, по телику — везде вы, самые умные, самые крутые! Только вы знаете, как нужно правильно жить, и учите всех остальных. Только ваша чистоплюйская работа почетна, а нас, работяг, которые вас кормят и одевают, вы ва-аще в упор не видите. У вас — и бабки, и машины, и хоромы, и заграница, а чем вы лучше нас? Вот чем, ты, чмо, грязь, лучше меня? Скажи! Я вытираю об тебя ноги, я могу сделать с тобой все, что захочу, так чем же ты лучше меня? Даже здесь, в этой долбаной армии, в этом бардаке, где я сумел себя поставить, а ты — нет, где я живу как человек, а ты смердишь, как параша, даже здесь я ебошу в роте, в этом гребаном танке, гнию на сопках, хожу в наряды, а ты — всего месяц в армии, службы-то еще не видел, а уже пристроился на блатное место писарьком, в тепле да в холе! За какие такие заслуги, а, урод?»
Интересны размышления еще не сошедшего с ума Шахова о совершенстве. Тут следует отметить, что в армии на самом деле нет объективных законов, она живет по субъективным понятиям. А стало быть и достичь совершенства в этом зыбком социуме невозможно.
«Что ж я за такое трусливое, слабое чмо? — думал он, подметая плац однажды после обеда. — Почему у меня не хватает мужества постоять за себя?» Мысли эти были спокойны и размеренны, они не были руководством к действию. Он просто размышлял, как какой-нибудь астроном размышляет о путях небесных светил. «Я очень несовершенен, — говорил он себе. — Каждый из нас несовершенен кое в чем, и дело тут в степени. Легко ли достичь совершенства? Конечно. По крайней мере, абсолютного совершенства достичь неизмеримо легче, чем его абсолютной противоположности, для которой даже нет названия. Ведь для достижения совершенства, идеала нужно просто абсолютное соответствие объективным законам, правящим миром. А для того, чтобы оказаться на противоположном полюсе, нужно действовать в абсолютном противоречии и противопоставлении с любыми законами и принципами объективной действительности, что невозможно, исходя из самой человеческой природы».
Важное наблюдение автора о времени:
«В армии не существует никаких временных категорий, кроме «сегодня» и «после дембеля», никаких этих гражданских «завтра», «на будущей неделе», «через полгода». А поскольку Шахову до дембеля было, как до Китая по-пластунски, категория «после дембеля» автоматически изымалась из его временной шкалы, и оставалась одна, четкая и конкретная, на все случаи жизни, — «сегодня».
Жизнь солдата, а особенно духа, это жизнь без ощущения будущего, жизнь, просматриваемая через узкое горлышко «сегодня». А если есть только «сегодня», то стало быть все остальное превращается в ужасное «никогда».
«— Сотрясение мозга, чего же вы хотите, — как бы оправдываясь, сказал военврач. — Еще неизвестно, как все это отразится на его мозгах.
— Что, может тронуться? — спросил, внимательно глядя на военврача, Марченков.
— Все возможно. Родителям сообщили?
— Еще нет. Зачем зря пугать людей.
— Зря?
— Ну да. Сообщим, когда он встанет на ноги. Они остановились у выхода из отделения.
— Всего хорошего, товарищ майор.
— Хотя даже если он не чокнется, а вернется в роту, — как будто не слыша Марченкова, задумчиво сказал военврач, — лучше ему от этого не будет.
— Почему это? — с подозрением, спросил ротный. — У нас в коллективе сформировалась отличная атмосфера и…
— А духам никогда лучше не бывает, — философски ответил военврач».
Шахов задает очень правильный вопрос: как можно бояться ТАКОЙ армии?
«Шахов рыдал и дергался, пытаясь освободиться («Почему вы не отпускаете меня, вы же видите, что такая служба, такая жизнь не по мне, или вы только затем держите меня здесь, чтобы наверняка уморить?! Я же сдохну здесь, точно сдохну, и вам не будет от этого никакого проку, и вероятный противник не будет вас бояться больше из-за того, что вы сами убиваете своих солдат…»).
И тут мы переходим к одному важному психологическому феномену: почему едва живые «духи» так смело и легко наносят себе страшнейшие увечья или вовсе убивают себя, глотая иголки и выпивая яды, но при этом не могут «просто» дать сдачи тем, кто их избивает, хотя бы один раз? Военврач в повести называет это явление «мужеством, направленным на себя»:
«Он посмотрел на Шахова, ожидая хоть какой-нибудь реакции, потом безнадежно махнул рукой:
— А-а, чего с вами, придурками, говорить! Вы же все, мля, ненормальные! На всю голову. Вон недавно один с двадцать первого километра, из стройбата, такой же, как ты, задроченный, мля, положил руку, слышишь ты, правую руку положил под колеса рельсового подъемного крана. Сам, понимаешь, сам положил, по своей собственной воле, камикадзе гребаный! Иногда кажется, объяви по частям, что, мол, для комиссации надо харакири сделать — полкорпуса завтра бы свои кишки по плацу собирало. Служить, видите ли, невмоготу уже! Задрочили мальчиков! Так вот этой самой рукой разворотить парочку рож у него кишка тонка, а на рельсы ее положить… Чокнутый, мля! Калека же теперь, на всю жизнь калека. Тут не только ложку держать, подрочить, мля, как следует не сможет! А-а, да что там говорить…
Израсходовав запал, военврач устало опустился на табурет, взглянул на Шахова и уже спокойнее сказал:
— Что ж вы за люди такие, косари? Что у вас за мужество такое странное, направленное на себя?»
Похоже, что тут проявляется особый вид внутреннего благородства. Для этих «духов» несмотря ни на что, причинение боли другому человеку, даже самому отъявленному негодяю, намного худший поступок, нежели причинение боли себе. Тем самым они еще как бы заявляют, что их тело (и их жизнь) всегда принадлежала и принадлежит только им. Они никогда не уподобятся насильникам. Это, похоже, и раздражало дедов, что как бы те не издевались над молодняком, есть тот рубеж, который им никогда не перейти, тот рубеж, за которым делается такой моральный выбор, на который все эти «старослужащие» просто не способны.
Пожалуй, этот эпизод один из самых сильных в повести (и сборнике), заставляющий надолго задуматься, кто на самом деле в неуставных отношениях стоит выше другого.
Заключительная повесть «Мы лоси» предлагает читателю взглянуть на неуставные отношения с другой стороны, со стороны т.н. «лося», солдата десантно-штурмового батальона (ДШБ), «элиты» войск.
«Мы — лоси. Весь корпус нас так называет — от комкора до последнего стройбатовского чухана с двадцать первого километра. Мы не для паршивых армейских будней с дурацкими построениями и левыми шмонами. Даже наряды у нас особые: не в столовой, не в парке, а в патруле или на губе. Мы — как военная жандармерия, вроде американских «Эм-Пи». И служба наша мне представляется всегда в виде одной и той же картины: мы — во всем блеске, при аксельбантах и беретах — идем строем мимо грязной чернушной мазуты, уныло копошащейся в дерьме своих повседневных обязанностей».
Десантник Андрей Тыднюк – здоровенный крепкий парень, не дурак лишний раз подраться и выпить, и несмотря на еще короткий срок службы, уже заслуживший уважение среди старослужащих тем, что «не сломался». Со своей ротой он то ловит сбежавших зэков в степи, то дезертиров, то выступает в роли охраны «на губе», то на учениях «щупает караул», то разнимает драки между бойцами разных национальностей. В общем, как будто без дела не сидит, и постоянно повышает уровень боевой подготовки. Попутно Андрей любитель покурить травку (драп) и сгонять «на швейку», в женское общежитие рядом с частью, чтобы добыть немного алкоголя и любви.
Тыднюк считает, что его подразделение и он сам – элита войск, в первую очередь потому, что могут начистить морду любому другому, а то и нескольким сразу. Это они постоянно доказывают в многочисленных стычках. Эгоцентризм – основа мышления этого солдата. Он презирает слабаков, презирает духов, в первую очередь потому, что они не дают сдачи в ответ на унижения.
«Страшно и мерзко мне смотреть на таких, как он. Ты ж урод, ублюдок, да посмотри ты на себя в зеркало, на кого ты похож! Да пойди ты в умывалку, помойся, постирайся, приведи себя в порядок, зауважай себя. Потом дай в область клюва одному, второму, третьему, чтобы и другие тебя заува… Хотя нет, не надо. Оставайся таким, каков есть. А то как же без таких, —как ты? МЫ тем и хороши, что ВЫ есть. И если бы не было грязных и слабых, то не было бы наглаженных и наглых. Все были бы одинаковые, все бы по очереди выполняли грязные работы, все бы сами себе портянки стирали, все служили бы «как все». Ну, положим, я портянки себе еще сам в состоянии постирать, все же лучше, чем унижать кого-то, но быть таким, как все?.. Я не «все»! Я — крутой. Я — сильный. Я — НАСТОЯЩИЙ».
И тем не менее, Тыднюк не только презирает духов (чмырей), но и боится их, и даже, в чём-то завидует.
«Я знаю, почему людей тянет убивать: они должны доказывать себе, что они все еще лоси, что они все еще живы. Чмыри — не лоси. Я ненавижу чмырей просто потому, что они есть: ведь раз они есть, то каждый может стать таким, как они. Даже бывший лось. <…> И вот еще что я подумал: все же, чего бы там Кот ни говорил, а чмырям легче, чем крутым. Чмырям один путь — наверх; как ни крути, ниже уже не опустишься. А это значит, любая слабина в минус уже не засчитывается, а любая, даже самая сомнительная, даже с ноготок, крутость сразу идет в тройной плюс. У крутых же — все наоборот».
ЗабВО был занят тем, что охранял границы Союза от нападения со стороны Монголии и Китая. Конечно, никто не воспринимал возможность этого нападения всерьез, и войска округа имитировали бурную деятельность. Шли месяцы, и Тыднюк начал терять друзей, одного за другим. Один не выдержал «тягот и лишений» и вскрыв оружейку расстрелял несколько сослуживцев, а потом получил пулю от самого Тыднюка, поднятого с ротой по тревоге. Второй получил пулю на учениях. Третьего надолго упекли в тюрьму за до смерти избитого часового… Да и подруга со швейки подкинула проблем, объявив о своей беременности. Ее Тыднюк выманил в лес и убил. «Лось» начинает задумываться о том, что крепкие и удалые парни ломают себе жизнь, а едва живые духи молча сносят издевательства и плавно плывут к своему дембелю. Как так? Тыднюк начинает уважать их, уважать как противника, как ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО противника, антипода его «настоящности». Но, как и всякого противника, бравый «лось» хочет его уничтожить, вскрыть этот тайный механизм устойчивости.
В это же время происходят несколько важных разговоров Тыднюка со своим другом Обдолбышем, фанатом курения драпа, за что тот и получил свое прозвище. Один из них о том, что настоящее дело ценно уже само по себе, без всяких наград и медалей.
«Вот, блин, в натуре, круто придумали наверху: сделали кругленькие такие штучки с рисунками и надписями и ну вешать на подчиненных, чтобы поменьше думали и побольше делали. Детский сад, да и только…
— Ну, брат, это ты уже загнул. Если человек отличился, заслужил…
— Да послушай, Тыднюк, если человек поступает правильно, как сердце ему подсказывает, то наград никаких ему не надо, понимаешь? Кайф от правильного выбора — вот его лучшая награда. Подход-то, знаешь, каким должен быть? Не «приказали — делаешь», а «считаешь правильным — делаешь». Понял? Никто тебя оценивать, награждать и наказывать не должен. «Родина приказала»! Боже, какое гониво… Ты сам себя оценивать должен, понял? Обдолбыш тяжело вздохнул, уронил голову. — А награды — это так, для форсу. Чтоб повыпендриваться…»
Наконец, Обдолбыш давно понял, что одна из главных проблем срочной службы заключается в том, что тут нельзя быть «просто человеком». Даже на войне в Афганистане можно было быть собой и «просто человеком», но только не в казарме ЗабВО, или любого другого ВО.
«Обдолбыш, даже не пробуя высвободиться из лап Мерина, пару секунд думает, потом отрицательно мотает головой.
— Не пойду, товарищ капитан…
В следующий миг от сильного удара в челюсть он валится на топчаны.
— Пойдешь, ублюдок! Пойдешь! — орет Мерин. — Здесь армия, понял?! А ты — солдат!
— Да не солдат я, — бормочет Обдолбыш, поднимаясь.
— Не солдат.
— А кто?! Кто ты здесь?! Маршал?!
— Я человек… Просто человек…
И снова летит мордой в топчаны.
— Нет, ты солдат, Каманин! Причем хреновый солдат!.. Вставай, нехер здесь разлеживаться!.. А я пытаюсь сделать из тебя хорошего солдата, понял? Лося!..»
Проходит год, старые деды демобилизуются, и из старичков в роте остается только Тыднюк. Его страх перед оставшимися духами, кого он уже многие месяцы гоняет, перерос в ненависть. И вот, он решил, что если прямо сейчас не сломает эти «автоматы неведомой конструкции», то они обязательно выстрелят в него. И они стреляют…
«— Ты чмо, понял? Чмо! А раз так, то давай, на колени, хавай свою чмырскую долю! Никто не отмажется от того, что заслужил, понял? Каждый получит свое! И Оскал получил, и я получу, хер с ним, куда ж от этого денешься, но зато и вы, чмыри гребаные, тоже получите свое, вонючую елду за щеку!.. Встать, козлина!.. Ненавижу вас, ублюдков, чмырей, ненавижу ваших пидаров пап и блядей мам, которые сами уроды и уродов выплевывают на свет, ненавижу армию, где вас так много, ненавижу…
Я орал и сослепу колбасил Банника, как вдруг из глаз у меня посыпались искры, а на губах появился соленый вкус крови. Это был Гуляев. Он уже надел штаны и теперь со зверской рожей надвигался на меня. Я невольно сделал шаг назад, и тогда рядом с Гуляевым встал, сплюнув кровью, Банник.
И то, что я увидел в этот момент, заставило меня попятиться. Передо мной были другие люди, совсем не те, которых я знал и дрочил так долго. Сейчас на меня надвигались двое здоровенных мужиков — блин, никогда не замечал, что они такие крепкие, рослые ребята, — а их лица… Это были настоящие мужские лица — плотные, широкие, потемневшие от ненависти. И тут я понял, что они не просто будут драться со мной. Они будут стремиться меня убить. Автомат неизвестной системы наконец выстрелил. И когда я понял это, мне стало страшно. Так страшно, как еще никогда не было, даже в драке не на жизнь, а на смерть с каким-нибудь зэком. Зэк ведь ненавидит не тебя. В тебе ему ненавистна зона со всеми ее вэвэшниками, ментами и собаками. Сойди с его пути, и он перестанет тебя замечать. А эти двое ненавидели именно Андрея Тындюка и никого другого, и куда бы ни пятился Андрей Тыднюк, их путь все равно лежал через него, через его труп».
«Настоящий» Тыднюк медленно умирает в бытовке от потери крови из раны, сделанной топором одним из духов…
За обнажающую честность прозы некоторые критики называли Валерия Примоста «молодым украинским Солженицыным». В некоторой степени он действительно через художественные произведения сделал своеобразную деконструкцию советской армии, показал, как и о чем думают солдаты и насколько ужасными могут быть несколько лет, именуемых «долгом перед Родиной». Также, как Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ», он показал порочность системы, ее замкнутость и закостенелость. Словно острова ГУЛАГа, все повести сборника связаны между собой. Тыднюк, например, это один их десантников, избивавших Мишу-«жидяру» на губе. А Шахов из «штабной суки» - это тот доходяга, который с мясом отодрал примерзшую к броне руку, о чем рассказывал Миша сослуживцам…
Какие выводы можно сделать, познакомившись с этим портретом вооруженных сил? Во-первых, это абсолютная незащищенность бойца от рукоприкладства и дедовщины во всех ее проявлениях. Мо-о-ожет быть, пото-о-ом, можно будет «пожаловаться», доложить офицеру… Но после отбоя, да глухой в каптёрке… Да и система такова, что офицер никак не заинтересован в лишнем шуме, а наоборот, куда удобнее руками дедов заткнуть рот духу. Главный стопор, который может остановить дедовщину – это нежелание самого бойца заниматься этим, врожденное отвращение к насилию, ну или хотя бы отсутствие насилия вокруг. Чем беднее страна, чем меньше у человека свобод и возможностей – тем больше он озлоблен. И потому, в государстве со слабыми институтами, экономикой и зажатым обществом дедовщина не исчезнет никогда. Уважение к другим воспитывается не в армии, а в обществе и семье.
Еще одна проблема – это незанятость чем-то действительно полезным и интересным. Советская армия ничем не способна увлечь львиную долю своего личного состава. От безделья и скуки самым интересным становиться взаимное избиение по пустяшным поводам, показной мачизм и простоватые утехи.
Конечно, особую роль сыграло и смешение наций в одном тесном потном помещении на несколько лет. Как могли мирно ужиться они в одном зале, когда не смогли ужиться в границах самого большого в мире государства? Да и какой смысл украинцу охранять в Сибири Россию от вторжения армии Китая, вместе с грузинами, азербайджанцами и прибалтами? Известно, что границы и территория России – это ее главная нерешенная проблема.
Еще одна проблема советской (да и русской) армии - подавление личности и индивидуальности, превращение «просто человека» в «солдата». Ну не могут люди быть совсем одинаковыми! Быть безликим даже противно. И потому как бы не ограничивал устав индивидуальность, она будет проявляться всеми возможными способами. И возможности у каждого будут свои, а потому, кто-то будет всегда завидовать, а кто-то будет мешать проявлению любой личности. И тут мы снова возвращаемся к воспитанию вне армии. Смогут ли молодые люди жить мирно в одной казарме, если им позволят больше проявлять себя? А в системе запретов даже банальная лишняя расстёгнутая пуговица становится поводом для гордости или драки… это было бы смешно, если бы не было так грустно и глупо.
Нельзя обойти стороной и обеспечение. Голод, холод и неустроенность быта – вечные спутники советского солдата. Что говорить, даже по примеру белорусской армии конца 2000-х, в которой мне довелось побывать: носки можно, но сушить и стирать их нигде нельзя; 41-го размера нет, бери 42-й и просто намотай две портянки; на 150 человек два унитаза и 5 минут для справления утренней нужды; в сухпае консервы, но ни штык ножей, ни каких-нибудь ключей и тем более открывашек не выдали, открывай об голову; не беда, что трава на полигоне под базовое упражнение по стрельбе по колено, «лежи и стреляй» через нее хоть куда и т.д. Если у человека не обеспечены даже базовые потребности, то как от него ожидать нормального исполнения поручений? Как ни крути, но голодный, замерзший человек в первую очередь всегда будет искать где и что поесть, во что одеться, и где сходить в туалет. И банальная кража – не самый криминальный вариант добычи всего этого.
Ну и наконец, та агрессия «пауков в банке», та дедовщина, то взаимное унижение, идущее по кругу с каждым призывом… Оно плоть от плоти того общества, которое и отправляет в армию своих сынов. Тут можно сказать только одно: страна, народ которой издевается сам над собой, лишена будущего.
Кстати, я и сам прожил несколько лет в Забайкалье, в 200 км от Читы. Это было в начале 1990-х и тогда я был маленьким ребенком. Кое-что помню и осталось много фотографий. Помню степи, длиннющие железнодорожные составы, жаркое лето и холодную зиму, квартиру с печью и титаном, которые топились обычными дровами и… много военных и военной техники. А еще полеты на Ту-154 через Омск и Москву обратно в родной Минск. Детство мое было счастливое, и в Забайкалье, и в Беларуси. Сейчас на месте того нашего бывшего дома в России руины. Дома уничтожило время, бедность и забвение. В этом месте теперь уже никто не живет. Не так давно, из разговора с отцом я узнал, как много страшного творилось там в те годы. Из книги Примоста я узнал, что страшного было еще больше, невыносимо больше. А с февраля 2022 года я понял, что ужасы эти не канули в Лету, как дома в забайкальской степи.
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Традиционное массовое издание из средины 1990-х, когда видно стремление хорошо оформить книгу, но есть ограничения в бюджете.
Формат стандартный (130x205 мм), твердый переплет, без суперобложки, иллюстрации (заглавные), 416 страниц.
Достоинства издания: твердый переплет; заглавные иллюстрации А. Зинченко, стилизованные под простые солдатские рисунки; словарь терминов и сокращений; обложка со смыслом.
Недостатки издания: желтая бумага; мелкий шрифт, не всегда хорошо пропечатаны буквы.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Очень крепкая и откровенная проза о советской армии в частности, и армии вообще. Никакой сентиментальности и много того, о чем стоит подумать. Валерий Примост не только описал армию как структуру, как форму существования, но и показал, что у солдата на уме и в сердце.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кто хочет переосмыслить свой травматический опыт службы в армии. Тем, кто хочет препарировать ужасы дедовщины и ее предпосылки.
ТЕГИ: Художественная литература, воспоминания, армия, служба, Забайкалье, ЗабВО, СССР, дедовщина.
ВИДЕО В ТЕМУ: Для контраста предлагаю посмотреть пропагандистский ролик про Забайкальский военный округ примерно того же времени, когда разворачиваются события повестей Валерия Примоста. Не менее интересны комментарии под видео от отслуживших в ЗабВО в 1980-е. Почитайте!
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/3056602-shtabnaya-suka-sbornik-valerij-primost