К 70-летию резни на острове Чечжудо

От редактора «Призрака коммунизма»

Мы связались с К.В. Асмоловым и предложили ему опубликовать свой очерк о восстании на Чеджудо, написанный ещё год назад и готовившийся к выходу в научном журнале, через нашу группу. Он согласился и в кратчайший срок (несмотря на болезнь, за что ему от нас отдельная огромная благодарность) дополнил его ссылками. Ссылки здесь приводятся лишь из русско- и англоязычных источников, дабы читатель сам смог проверить их. Для вашего удобства каждую сноску мы оформили в виде мини-статьи вк, кроме ссылок на интернет-источники — они оформлены в виде собственно интернет-ссылки. Также редакция самостоятельно снабдила очерк иллюстрациями, стараясь перепроверять их происхождение. Мы надеемся, что все вопросы о «лжеучёном» Асмолове после прочтения отпадут сами собой, а тема восстания на Чеджудо раскроется в полной мере для желающего разобраться в ней читателя. Приятного прочтения!

©К.В. Асмолов, апрель 2018, дополнено в апреле 2019 г[1].

К 70-летию резни на острове Чечжудо

Обычно при упоминании слова «геноцид» мы вспоминаем Холокост, Руанду или «каждого четвертого» погибшего в Белоруссии во время Великой Отечественной войны. История массового истребления жителей острова Чечжудо властями Южной Кореи по ряду причин известна меньше, но к печальному юбилею этого события мы восполняем этот пробел.

Экспозиция

Начнем с того, что такое остров Чечжудо. Сегодня это место известно как курорт, однако в феодальной Корее, несмотря на субтропический климат, это было место ссылки и «самые дальние гребеня» с точки зрения удаленности от центральной власти. Регионом, где атмосфера настолько своя, что местный диалект в остальной Корее иногда просто не понимают. Этот статус «дальних гребеней» остров сохранил и в первые годы после освобождения Кореи, поскольку и хорошие, и плохие новости доходили туда с существенной задержкой, что для нашей истории имеет довольно важное значение.

Довольно сильно отличается Чечжу и по национально-культурным особенностям. В частности, именно там есть традиция так называемых хэнё – женщин-ныряльщиц, являющихся основными добытчиками. Сейчас эта традиция отмирает, но даже на середину двадцатого века с гендерным равенством на полуострове все было лучше, чем в остальной Корее.

Также надо отметить, что остров был довольно сильно связан с Японией – в колониальное время обмен товарами велся в основном с ней, и значительная часть островитян работала там. Это важно, так как почвы острова малопригодны для выращивания риса и основными сельхозкультурами являются ячмень, просо и картофель. Для того, чтобы островитяне не недоедали, требуется организованный подвоз продуктов.

Некоторые современные левые активисты даже заявляют, что так как «корейцы в Японии изо всех сил занимались самообразованием, а также обучали своих детей[2]», общий уровень образованности и культуры на острове превосходил материковый, и «в 1947 году Чеджудо был самой образованной областью страны». В этом, правда, автор не уверен, потому что, скажем честно, история резни покрыта как черными, так и красными мифами, а социально-экономическое положение на острове не показывает большого числа образованных.

Вторая часть прелюдии к разговору о резне касается обстоятельств освобождения Южной Кореи. Дело в том, что ее никто не освобождал – колониальные власти капитулировали ранее, чем до южной половины полуострова добрались освободители. Более того, если японцы формально сложили оружие 15 августа, американские войска появились на полуострове между 8 и 11 сентября. Естественно, эти недели отнюдь не были временем хаоса, анархии и погромов. Пытаясь найти авторитетную силу, которая могла бы этот хаос пресечь, японцы пошли навстречу местным левым, которые провозгласили так называемую «Корейскую Народную Республику» в руководстве и политике которой был сильный левый уклон. Республика успела провести ряд мероприятий, увеличивших симпатии народа к левым и на низовом уровне страна начала покрываться народными комитетами как органами местного самоуправления, которые в основном состояли из местных уважаемых людей, а не профессиональных политиков, которых при японцах, понятное дело, не водилось.

Водились при японцах другие, - так называемые чхинильпха, прояпонская фракция, которых можно условно назвать коллаборационистами. Это те, кто служил не столько в оккупационных войсках, но и в полиции, пользуясь закономерной ненавистью современников, так как в глубинке полицейский был главным представителем власти и отвечал за все, а полицейский участок фактически находился в нише деревенской управы.

Естественно, что после победы корейский народ рассчитывал, что, «после того как немцы ушли, бургомистра и полицаев повесят на первом же суку». Однако этого не произошло. Занявшие южную часть страны американцы имели четкие инструкции не признавать никакие самопровозглашенные органы власти, и к началу 1946 г. Корейскую народную республику и связанные с ней структуры разогнали. А затем сыграл свою роль кадровый кризис, с которым столкнулась американская военная администрация (АВА). Нормальных специалистов по Корее, тем более – со знанием языка, в США к тому времени просто не было, и согласно распространенному анекдоту того времени, американские войска в регионе больше всего боялись трех вещей: гонорея, диарея и Корея. Поэтому вопреки чаяниям масс, американская администрация, поняв, что заменить коллаборационистов некем, оставила их на своих постах. Вот появится у корейцев собственная власть – пусть она с ними и разбирается. «Было бы несправедливо увольнять людей только на основании того, что они были обучены японцами[3]».

Этим она запустила целый клубок проблем. Во-первых, социальное напряжение от этого только усиливалось. Многочисленные левые выступления были, прежде всего, направлены на окончательную ликвидацию японского колониального наследия, в первую очередь устранение чхинильпха, представители которой продолжали доминировать среди чиновников и силовиков, проведение аграрной реформы и улучшение уровня жизни населения.

Во-вторых, без знания языка и понимания национально-культурных особенностей Кореи, американцы попали в определенную зависимость от своих секретарей, клерков и переводчиков из числа чхинильпха. А те держали их в информационном коконе и на фоне начинающейся Холодной войны умело играли на ее страхах, представляя корейское левое движение не местной реакцией на их беспредел, а продуктом коварных планов по коммунизации Юга, разработанных даже не в Пхеньяне, а в Москве.

Да, значительная часть левых состояла в Трудовой партии Южной Кореи (ТПЮК)[4], но партия эта была довольно аморфной структурой и эффективно управлять из Сеула ее комитетами на Чечжудо было непосильной задачей. Конечно, любые левые выступления центральное руководство Севера записывало на свой счет, но, на самом деле, прямое влияние было минимальным. Активно занимаясь организацией коммунистов на Севере, ниже 38 параллели Москва пропагандистскую работу не вела[5].

В-третьих, в такой ситуации почти не изменившие свой состав «силовые структуры» очень быстро погрязли в коррупции и вседозволенности. Более того, если японцы довольно жестко карали за злоупотребления, американцы были вынуждены закрывать на них глаза, поскольку иных кадров у них не было.

К концу 1946 г. полицейские в звании лейтенанта и выше, на 80% состояли из коллаборационистов[6]. Платили им при этом мало: в сентябре 1945 г. жалование полицейского составляло немного меньше трех долларов. Это подстегивало практику вымогательств, создание секретных фондов, суммарные выплаты полицейскому по которым превосходили его зарплату в 50-80 раз[7] или «превентивных арестов», когда полиция хватала любое подозрительное лицо, из которого потом выбивали показания[8], а освобождение нередко сопровождалось выкупом.

Разнообразные и достаточно изощренные пытки (часто со смертельным исходом) также стали повседневной практикой. Г. Хендерсон подробно пишет об этом на с. 144 своей книги[9], а Н. Н. Ким даже приводит отрывок из показаний:

- «Арестованный был еще в сознании, когда я бил его по плечам и голове дубинкой. Он был настолько упорен, что я приказал пытать его до тех пор, пока он не признается, а сам возвратился в штаб. Полицейский сообщил мне, что подозреваемый замучен до смерти. Для поднятия морального духа людей, я решил, как поступить с трупом. Мы решили оставить дело в тайне, а труп выбросить в Ханган. Начальству мы сказали, что подозреваемый умер». Этот стал достоянием гласности только потому, что штаб столичной полиции и центральное полицейское начальство вступили в конфликт, в результате чего поднялся определенный шум[10].

Американские власти открыто признавали, что не в силах что-либо сделать с корейской полицией, которая привыкла работать такими «традиционными» методами[11], и известные случаи спасения военнослужащими США корейцев от полицейских пыток или прятались под сукно, или заканчивались выговором от командования[12].

Естественно, что террор со стороны полиции, взяточничества, вымогательства, беспричинные аресты и пытки арестованных были предметом жесткой критики. Такая полиция не могла не вызывать у масс чувство отторжения и обманутых надежд, а ее представители становились первыми объектами народного гнева. С 15 августа 1945 г. по август 1948 г. было зафиксировано 225 нападений на здания полиции[13], а во время стихийных бунтов полицейских убивали первыми, нередко вместе с семьей.

Теперь поговорим о Ли Сын Мане, чья одиозность в глазах современного массового читателя существенно преуменьшена. Между тем, Южная Корея в его правление была эталонным примером тоталитаризма, разрухи и бардака, причем количество жертв белого террора оказалось вдвое больше, чем количество жертв красного. А многие хорошо знакомые элементы культа личности, включая титулатуру, статуи или изображение вождя нации на деньгах появились на Юге за 15-20 лет до аналогичного расцвета чего-то подобного на Севере.

С исторической точки зрения, Ли безусловно имел определенные заслуги в движении за независимость и борьбе с японцами, однако начал он свой путь в большую корейскую политику, руководя тем, что сегодня можно было бы назвать «бандой титушков». С 1905 г. Ли проживал в США, говорил на английском лучше, чем на корейском, но когда в 1945 г. он вернулся в семидесятилетнем возрасте, он уверенно считал себя «новым Моисеем» и «мессией корейского народа».

Благодаря своему прошлому в большой политике, для борьбы со своими политическими противниками (в первую очередь левыми) Ли опирался не на отлаженный репрессивный аппарат органов госбезопасности, а на разномастные организации, известные под общим названием «молодежные корпуса» (молодежь, правда, была в возрасте от 25 до 35 лет).

Формально это были союзы «патриотической молодежи», зарабатывавшие на жизнь продажей национальных флагов и портретов Ли Сын Мана, обычно исполняемой в стиле «Дядя, купи кирпич!». Фактически - полугосударственные, полукриминальные организации, которые по команде сверху могли изобразить возмущенный народ, устроить кампанию террора бастующим рабочим, учинить налет на оппозиционно настроенную газету или просто забить насмерть неугодного притом, что формально государство не имело к этому никакого отношения. А во время выборов они отвечали за явку электората и его голосование «надлежащим образом»[14].

Власти обеспечивали им зеленую улицу, и американская военная администрация выделила 5 млн йен на создание специальной школы, где «штурмовиков» учили истории, политике и методам борьбы с забастовками. Советником там был назначен подполковник Восс, который называл их «бойскаутами[15]».

Если для того, чтобы арестовать предполагаемого коммуниста, не требовалось даже серьезных свидетельств, то за то, что забил насмерть двух левых активистов, руководитель Демократического союза молодежи Кореи Ким Ду Хан отделался легким испугом. Точнее, в апреле 1947 г., во время обыска его центрального офиса американцы застали там сцену пыток, причем руководил процессом лично Ким. Кима отправили в тюрьму на Окинаву и хотели вынести смертный приговор, однако, после образования РК обвинения с него были сняты и он спокойно вернулся в Сеул[16].

Одной из таких организаций, проявивших себя на Чечжудо, было так называемое «Северо-Западное молодежное общество» (СЗМО, кор. “Собук Чхоннёнхве”), организованное в декабре 1946-го и состоящая в основном из перебежчиков с Севера. СЗМО насчитывало примерно 70 тысяч человек, в основном – выходцев из Северной Кореи, сбежавших на Юг, когда там началась аграрная реформа и иные демократические преобразования. Его члены активно помогали правительству в уничтожении левых, а руководитель вскоре стал депутатом Национальной Ассамблеи[17].

Но вернемся на остров. На момент освобождения Кореи население Чечжудо насчитывало примерно 220 тысяч человек[18] В течение первого года после освобождения оно значительно выросло, так как корейцы, которые возвращались из Японии, должны были оставить всю заработанную там собственность, и взять с собой не более 1000 иен, при том, что многие семьи жили за счет средств, которые они там зарабатывали. Эта ситуация с одной стороны, увеличила экономические проблемы острова, с другой, левых стало больше, и до определенного времени Чечжудо называли «красным островом». По Меррилу, на острове было 60,000 членов ТПЮК, и примерно 80,000 тех, кто ее активно поддерживал[19].

При этом, американская военная администрация была установлена на Чечжу только 27 октября 1945 г , но местные левые во многом были политически нейтральны[20], - чечжудосский народный комитет не поддержал всеобщую забастовку сентября 1946 г. и вопреки воле центрального руководства принимал участие в выборах в Законодательную палату. Наряду с поддержанием общественного спокойствия, Народные комитеты активно участвовали в развитии социальной инфраструктуры и урегулировали разногласия среди населения.

Как отмечает Антон Кураков, сотрудничество АВА и Народных комитетов на острове позволяет по-новому взглянуть на идеологическую ориентацию данного органа самоуправления. Согласно традиционной точке зрения данный орган самоуправления считался прокоммунистическим, но такая точка зрения не полностью отражает реальную картину. Первые руководители местных народных комитетов на Чечжудо были местными «старостами», и вряд ли обладали должными знаниями и идеологической подготовкой для того, чтобы ассоциировать себя с марксизмом. Даже в 1947 году глава Американской военной администрации в Корее генерал Ходж[21] охарактеризовал этот остров как «общинная территория, мирно контролируемая Народными комитетами без значительного влияния Коминтерна[22]».

События в Тэгу в 1946 г. и иные детали прелюдии к восстанию

С 1 февраля 1946 г. власти стали скупать у крестьян весь рис свыше определенной нормы по твердой цене. На одного человека разрешалось оставлять 67,5 кг до нового урожая. В случае невыполнения поставок, крестьяне предавались суду, а урожай конфисковывался. Такие реквизиции были нормой в военные годы, и, хотя в октябре 1945 г. принудительные поставки были отменены, американцы были вынуждены вернуться к прежней политике, видимо для того, чтобы кормить город. Доносчики, которые информировали власти о спрятанном рисе, получали 30 иен за мешок. Такая политика, вместе с отменой свободной продажи риса на внутреннем рынке, должна была предотвратить рост инфляции, победить спекулянтов и обеспечить продовольствием крупные города, где оседали беженцы из Японии или с Севера[23].

Несмотря на протесты, закупочные цены на рис оставались низкими. Поэтому неудивительно, что в условиях галопирующей инфляции, крестьяне не горели желанием сдавать рис по рекомендованным ценам[24]. К этому добавилось наводнение весны 1946 г., пришедшая с ним холера и то, что урожай риса 1946 г. был ниже, чем в прошлые годы из-за отсутствия удобрений[25]. С конца марта 1946 г. в прессе стали появляться заметки о голоде[26].

При этом связь между двумя половинами полуострова не прерывалась, на Юге были осведомлены о социально-экономических мероприятиях на Севере (включая аграрную реформу), и закономерно ожидали от американской стороны аналогичных по адекватности шагов[27].

21 сентября 1946г. союз железнодорожников Южной Кореи выдвинул ряд требований экономического характера (отменить поденную оплату труда, увеличить оплату труда, рассчитывать зарплату с учетом членов семьи рабочего, ввести закон о труде по северокорейскому образцу, прекратить увольнения и сокращения рабочей силы, увеличить норму питания), дав два дня на их исполнение. Просьба удовлетворена не была, и 23 сентября во всех крупных городах Южной Кореи началась массовая забастовка рабочих. Железнодорожников поддержали печатники, электрики, водители трамваев, рабочие судоверфей и промышленных предприятий. Требования забастовочного комитета во многом отражали политизированность ситуации: прекратить террор полиции; изгнать из госучреждений и полиции национальных предателей; передать власть народным комитетам; возобновить работу совместной советско-американской комиссии; передать землю крестьянам; ввести рабочий закон; разрешить свободную продажу риса[28]. Соглашение было достигнуто 4 октября, но администрация скорее отделалась уступками[29]

В целом, в забастовках участвовало около 100 тысяч человек, что же до жертв - 73 человека убиты из числа бастующих, 20 человек со стороны полицейских.

1 октября 1946г. произошли массовые беспорядки в Тэгу, после разрешенного митинга, рабочие, студенты и горожане решили устроить демонстрацию протеста против недостаточного снабжения города продовольствием[30] . В ответ полиция открыла огонь. Смерть нескольких человек вызвала массовые беспорядки, и утром 2 октября часть бастующих временно захватила главное управление полиции, а также соседние полицейские участки, отбирая у полицейских оружие. По данным Н. Ким, в те дни было убито около 75 корейских полицейских, не считая пропавших без вести. В городе ввели военное положение и отправили отряд американских солдат, которые к полудню отобрали у бастующих полицейское управление и другие объекты.

Затем восстание переросло в мощное крестьянское движение, вылившееся в рейды на местные участки полиции и поджоги домов крупных землевладельцев. В событиях приняло участие свыше 2 млн. человек[31], и если это так, перед нами самые мощные крестьянские волнения со времен первомартовского движения 1919 г.

Полиция не могла справиться с волнениями, и, поэтому, большую часть работы по подавлению восстания выполняли американские войска. такие правые историки как А. Миллет, говорят о 5 тыс. жертв, в т. ч. более тысячи убитыми[32]. Авторы учебника 1974 г. указывают, что убито и ранено было свыше 7 тыс. человек[33]. По Н.Н. Ким, 30 тысяч человек арестовано, около 1000 протестующих и 200 полицейских убито[34].

Последствия этих выступлений коснулись и Чечжудо. В конце 1946 года остров выделили в самостоятельную провинцию и назначили туда отдельного губернатора, чтобы перекрасить красный остров в более подобающий цвет. Но если разбирать причины последующего восстания, то жесткое подавление режимом Ли Сын Мана левого уклона было лишь одной из четырех.

Второй причиной было противостояние между аборигенами Чечжудо и приезжими с материка. Те появились там в изрядном количестве и в качестве людей, облеченных властью и имеющим право нарушать закон если это уж очень важно для дела. С таким подходом им было не до особенностей острова и Чечжу эти люди воспринимали как «место больших возможностей», где никто не имеет права им мешать. И именно они оказались в подавляющем большинстве не только среди чиновников и полицейских, но и среди торговцев, что еще более усилило социальное напряжение.

Отдельно надо отметить представителей молодежных корпусов, в особенности СЗМО, у которых к красным были личные счеты, «так как члены их семей были убиты, изнасилованы или заключены под стражу в Северной Корее, а их собственность была конфискована[35]». Поначалу они зарабатывали на жизнь продажами фотографий Ли Сын Мана и корейских флагов (все в том же стиле «дядя, купи кирпич?») а затем начали обустраиваться в госструктурах[36].

Ряд исследователей специально подчеркивает «гендерный аспект». Как мы помним, положение женщин и их место в общественной жизни острова было лучше, чем на материке. Однако помещичьи отпрыски из северных регионов имели совсем иное представление о том, как должны вести себя с ними женщины низкого происхождения. Хватало историй, когда представители СЗМО насильно брали замуж местных женщин для того, чтобы узаконить свое право на их землю, а лидер СЗМО Ким Чже Нун был замешан в многочисленных изнасилованиях, угрожая членам семьи, если девушка отказывалась подчиниться[37].

Согласно воспоминаниям полковника Ким Ик Рёля, о котором мы еще поговорим, первоначально представители молодежных корпусов были встречены достаточно благожелательно, однако их нежелание работать вкупе со стремлением к бесплатной еде, алкоголю и плотским удовольствиям быстро изменило ситуацию. «Изо дня в день подобные инциденты становились все чаще и чаще, и отношение населения к членам Северо-западного общества становилось все хуже. Местные чувствовали, что люди с материка снова предали их. Они позаботились о беженцах по их просьбе, затем сами беженцы обратились против принимающей стороны»[38].

Третьей причиной стала политика Ли Сын Мана в отношении крестьянства, которая очень сильно напоминала ранние формы продразверстки. Государству отходило больше 30 % урожая и еще около 50 % пополняло карманы помещиков и местных чиновников. Да, власти должны были как-то ликвидировать последствия массивного вывоза продовольствия в годы войны, активного притока населения, отсутствия инфраструктуры и разрыва связей в результате разделения и оккупации страны, но в условиях инфляции и стремительного обесценивания корейской йены выплачиваемые за продукты деньги оказывались недостаточным подспорьем для нормальной жизни крестьян.

Антон Кураков в своей работе цитирует радиовыступление сотрудника департамента земледелия: «Во имя любви к государству, к своей нации, к своим соотечественникам рис надо продавать государству, а не торговцам и спекулянтам. Продажа риса государству есть проявление патриотизма. Конечно, государство оплачивает рис недостаточно, но нынешнее положение страны не разрешает платить больше[39]».

К этому добавились проблемы на самом острове. После освобождения на материке возник острый дефицит потребительских товаров. Имея тесные экономические связи с Японией[40], торговцы с Чечжу обладали возможностью поставлять все необходимое торговцам из Сеула и Пусана для дальнейшей перепродажи на материке с наценкой[41]. Но после освобождения все сообщение с Японией было приостановлено, а торговля оказалась под жестким контролем. «Импортозамещения» при этом не произошло (скорее, отделение острова разрушило экономические связи между ним и провинцией Чолла) и экономическое положение на острове ухудшилось, вследствие чего местное население активно использовало рыбацкие лодки для того, чтобы возить из Японии контрабанду, преимущественно продукты питания.

Но тут объявили борьбу с контрабандой японских товаров, благо в идеологии Ли Сын Мана, антияпонизм занимал такое же место, как и антикоммунизм. Таким образом, основной способ приработка большинства мужчин, внезапно стал нелегальным, а «понаехавшие» под маской борьбы с контрабандой и т.д. начали массовую кампанию по «отжиманию бизнеса». Особенно активно этим занимались все те же представители молодежных корпусов, ибо формально они не получали официального жалования и считались «волонтерами», которые благородно поехали приводить остров к порядку. Коррумпированная полиция также имела в этом долю. В результате по данным Брюса Камингса, в период с 1947 по 1948 гг. уровень отъема денег у местного населения увеличился в 5 раз[42].

Четвертой причиной был «человеческий фактор». Назначенный на остров в апреле 1947 г. губернатор Ю (Лю) Хэ Чжин был классическим вариантом лисынмановского чиновника: донельзя коррумпированным, ярым антикоммунистом и при этом человеком, тесно связанным с молодежными корпусами. Оправдывая свои действия, Ю Хэ Чжин заявлял, что во внутренней политике на острове не могло быть средней линии, либо вы поддерживаете левых, либо правых[43].

Подстегиваемые такими фразами, испытывавшие строгую неприязнь к коммунистам, лишившим их родного дома и достатка, молодежные корпуса начали кампанию террора в отношении левых и рэкета в отношении местных вообще в полной уверенности в том, что им за это ничего не будет. Того, кто не подчинялся, всегда можно было объявить коммунистом и арестовать. Потом его тело находили в море со следами пыток, а официальные власти разводили руками: ничего не знаем, к нам такой не поступал[44].

По некоторым сведениям, члены СЗМО вообще воспринимали местное население как своего рода дикарей, которых надо было или привести к покорности или без зазрения совести уничтожить. Именно поэтому некоторые левые историки из числа жителей острова заявляют, что действия центральной власти вполне попадают под определение геноцида коренного населения, а ситуация, когда неместные убивали главу семьи и принуждали жену к сожительству с убийцей, была элементом специальной стратегии по уничтожению местной идентичности.

В итоге у Ю Хэ Чжина сложилась настолько плохая репутация, что АВА отправила специального инспектора, чтобы на месте проверить деятельность губернатора и местных силовиков. Таковым был некий подполковник Нельсон, который в своем отчете заявил о необходимости смещения Ю с занимаемой должности. Однако глава АВА генерал Дин не решился отправить Ю в отставку, считая, что проведение политической линии в условиях холодной войны - важнее.

В общем, все это, с одной стороны, похоже на антоновщину или иные крестьянские бунты в России, имеющие похожую подоплеку, а с другой – на то, как выглядела прелюдия событий в Сагре или Кондопоге в интерпретации русских националистов: доведенное до отчаяния местное население поднялось против криминальных пришельцев, которым потворствовала нелегитимная власть. Это очень важно, потому что ненависть жителей острова к власти и правым активистам базировалась не на их идеологических воззрениях, а на их поведении, которое даже исследователи правого толка откровенно называют «коррумпированным» и «аморальным[45]».

Первый акт

Я отметил, что одиозный Ю Хэ Чжин стал губернатором в апреле 1947 г., но первая вспышка недовольства случилась месяцем раньше[46].

1 марта – корейский национальный праздник, связанный с массовыми демонстрациями против японского правления 1919 г. в этот день 1947 г. на острове произошло два инцидента, на фоне которых полиция открыла огонь по гражданским лицам.

Когда левые силы начали готовиться к празднованию и выдвигать лозунги общедемократического характера, полиция и военный губернатор заявили, что никаких демонстраций быть не должно, но несмотря на предупреждение, празднование состоялось. Собралось большое количество людей, причем если митинг был санкционирован властями, то последующая стихийная демонстрация – нет[47]. Это привело к трагическому происшествию: лошадь конного полицейского лягнула ребенка, выбежавшего на дорогу, и тот погиб. Всадник попытался скрыться, демонстранты сначала забросали его камнями, а потом погнались за полицейским, который устремился к полицейскому участку. Дежурившие там полицейские решили, что толпа из 100-200 человек атакует их, и открыли стрельбу. В итоге – 6 человек убиты (застрелены в спину, причем не демонстранты, а случайные прохожие, в том числе ребенок 15 лет).

По официальной версии, разумеется, полиция стреляла поверх голов, но некоторые пули… с другой стороны, ряд современных левых историков уверены, что ребенка задавили намеренно, потому что власти положено быть кровавой.

В тот же день, еще у одного полицейского произошел нервный срыв (по официальной версии) и он начал стрелять в прохожих. Еще два трупа. Ситуацию разогрела новость о том, что стрелявшие полицейские были не местными уроженцами, потому что, к этому времени, конфликт между местными жителями и понаехавшими уже был достаточно серьезным. Так ли это, не известно, но Ли Мун Гю, офицер, ответственный за стрельбу в первом случае, действительно прибыл на Чечжу из провинции Чхунчхон-намдо.

К тому же, официальные заявления полиции исключали компенсации семьям убитых и раненых и вообще говорили о том, что демонстранты угрожали разрушить полицейский участок и тюрьму, а полиция стреляла в порядке самообороны.

В результате, 10 марта 1947 г. состоялась забастовка, в которой участвовало 41 211 рабочих из 166 организаций, учителя, чиновники местной администрации, банковские служащие, работники почты и иных общественных учреждений, даже 66 полицейских из числа местных уроженцев[48].

Основными требованиями протестующих были призывы наказать виновных в стрельбе 1 марта, включая главу полиции острова; прекратить пытки; гарантировать пропитание семьям погибших и раненых; прекратить аресты патриотов; уволить из полиции чхинильпха[49].

Всеобщая забастовка вызвала опасения властей, тем более что благодаря «предателям-переводчикам» наверх ушла информация о коммунистическом мятеже. Для выяснения обстоятельств на остров даже прибыл начальник Корейской национальной полиции Чо Бён Ок, но он увидел ровно то, что хотел увидеть. Было уволено всего несколько полицейских, 150 демонстрантов арестовано, а сам Чо в своем заявлении по итогам визита отметил, что «правительство было шокировано силой влияния коммунистических организаций на Чечжу», и пообещал «привлечь к ответственности всех, кто обманом и разрушительной пропагандой принес на остров хаос»[50]. По сути, АВА дистанцировалась от внутренних проблем острова, и поддержала версию полиции, которая объявила стрельбу полицейских самозащитой[51].

Таким образом, было положено начало активного вмешательства центральной администрации в социально-политические процессы на острове. К 10 апреля количество задержанных увеличилось до 500[52], а к концу года составило по меньшей мере 2500»[53]. 14 августа 1947 г. был арестован первый губернатор Чечжудо. Массовые аресты приводили к тому, что в камере площадью 12 квадратных метров содержалось 35 человек[54].

Также, в качестве ответной меры со стороны властей на остров был активизирован приток членов молодежных корпусов и других представителей правых структур и организаций. 66 местных полицейских (видимо, те, что принимали участие в забастовке) были освобождены от занимаемых должностей, на их место были назначены люди с материка, придерживавшиеся правых взглядов[55].

Это важно, так как на июнь 1947 общая численность полиции на острове составляла 231 человек, 84% из которых не имели опыта службы в полиции при японцах.

Действие оказалось равно противодействию. В сложившейся ситуации Трудовая партия Южной Кореи начала набирать силу, и даже по современным официальным данным непосредственно перед восстанием число ее членов на острове составляло 30 тысяч человек, а к демонстрациям присоединилось 95% жителей острова[56].

Брюс Камингс же, ссылаясь на доклад полковника Брауна от 1950 г., говорит о том, что численность членов трудовой партии на острове составляла от 60 000 до 70 000 человек[57]. Если это так, то левые идеи поддерживал как минимум каждый третий.

К апрелю 1948 г. Ли Сын Ман и американская военная администрация взяли курс на проведение 10 мая сепаратных выборов и создание южнокорейского государства на своей половине полуострова. В результате, к списку требований южнокорейских левых добавился бойкот или срыв сепаратных выборов, а власти начали дополнительно закручивать гайки: полиция была переведена на чрезвычайный режим работы и предписывалось немедленно расстреливать на месте тех, кто пытается совершить налет на участок, нападение на полицейского, или поджигать или разрушить общественное здание[58].

1 марта 1948г. полиция арестовала 2500 молодых людей, участников демонстрации против сепаратных выборов, 6 человек было убито. 8 марта примерно тысяча демонстрантов собралась у местной тюрьмы, требуя освобождения арестованных на первомартовской демонстрации. Когда полицию стали закидывать камнями, та «в панике» открыла огонь на поражение, убив еще пятерых. Представители ТПЮК потребовали от АВА принять меры против стрелявших, но в результате на остров перебросили еще 400 полицейских, не считая членов СЗМО[59].

Весь март не прекращались стычки левых с полицией и правыми активистами[60], а слухи о замученных до смерти молодых корейцах шли буквально друг за другом. При этом, результаты медицинской экспертизы четко установили, что причиной смерти явились полицейские пытки. В другом случае, полицию поймали «на горячем» раньше, чем они успели спрятать тело[61].

Начало

На заре 3 апреля 1948 г. по сигналу с зажженных маяков на холмах вокруг горы Халласан были одновременно атакованы одиннадцать из двадцати четырех полицейских участков, а также дома членов СЗМО и других правых организаций. Однако, если верить американским данным, которые были опубликованы еще до перестройки в РК (2000 г.) в ходе этой акции было убито всего четыре полицейских, восемь правых активистов и три повстанца. Таким образом, по сути, речь шла о демонстративной атаке, призванной подтолкнуть власть к изменению ситуации.

«Народная армия» (инмин гун), как называли себя восставшие, изначально насчитывала около 100 человек, желавших освободить арестованных близких[62]. На ее вооружении состояли 3 пистолета и 27 японских винтовок, а большинство народу было с бамбуковыми копьями[63].

Решение об атаке было принято отделением Трудовой партии самостоятельно, без инструкций из центра, и как отмечает Наталья Ким, «повстанцы не планировали длительных боев, и их цель была напугать оккупационные власти, принудив их к большей сговорчивости[64]». Антон Кураков тоже полагает, что главной задачей восставших было освободить арестованных из полицейских участков и спасти их от пыток, и на том этапе народная армия в основном состояла из родственников задержанных.

Но и позднее восставшие были вооружены преимущественно сельскохозяйственными инструментами. Так, только половина из 500 людей имели при себе огнестрельное оружие, остальные же использовали бамбуковые копья, серпы, мечи и другое подручное вооружение[65].

В ответ на остров было отправлено 100 полицейских[66], потом еще сотня кадетов полицейской академии, но этого не хватало. Тогда полиция (без ведома американского руководства) решила прибегнуть к проверенной временем японской политике «трех всех» («убить всё, сжечь всё, ограбить всё[67]»), которая прекрасно показала себя как метод антипартизанской войны в Китае. Если хотя бы один житель деревни попадал под подозрение в контактах с партизанами, все ее население, включая стариков и детей, уничтожалось, а постройки сжигались[68].

Естественно, после такого численность повстанцев увеличилась с «сотен» до «тысяч». Народная армия умело скрывалась в подземных оборонительных сооружениях, построенных при японцах, и вооружалась из захваченных арсеналов[69]. Партизанам благоприятствовали природные условия, в то время как силы безопасности были плохо подготовлены во всех смыслах и в значительной мере пронизаны шпионами и информаторами левых[70].

Армия против полиции

Уже 15 апреля генерал Дин принял решение подключить к подавлению восстания 9 полк охранных войск (англ. Constabulary) под командованием Ким Ик Рёля. Охранные войска создавались как будущая армия Южной Кореи, но в отличие от полиции, которая в основном состояла из прояпонских элементов, среди «охранных войск» хватало националистов, которые не любили японских прихвостней. Американцы, правда, скорее покровительствовали чхинильпха.

Ким Ик Рёль понимал суть проблемы и вместо работы карателем пытался разобраться в ситуации, отчего по его приказу армия часто оказывалась между повстанцами и погромщиками с материка. Он сумел встретиться и договориться с руководителем повстанцев Ким Даль Самом, который ранее преподавал в средней школе и был известен как активист ТПЮК и открытый критик чхинильпха.

Каковы были требования восставших? Хотя лично Ким Даль Сам был коммунистом, условия, которые он выдвинул на встрече с Ким Ик Рёлем, включали формирование администрации и полиции из жителей острова, а не из «понаехавших с материка», наказание предателей, полицейских и членов СЗМО (до назначения новых полицейских народная армия была готова исполнять их функции), свободу и безопасность всем участникам восстания. По ним довольно ясно видно, что восстание не было инспирировано ТПК в знак протеста против выборов (о чем говорит историография КНДР и СССР) а началось в ответ на бесчинства и произвол властей.

28 апреля двум Кимам удалось достичь мирного соглашения. Стороны договорились о прекращении военных действий в течение 72 часов, постепенном разоружении при обеспечении их защиты от полиции и СЗМО, и гарантиях безопасности. Также была достигнута договоренность о создании списка виновных в поджогах, убийствах и прочих преступлениях.

Правые источники и американский официоз в лице, скажем, Меррила, заявляют, что требования восставших включали в себя еще и отмену выборов, увольнение местных властей, разоружение местной полиции, запрет полувоенных формирований и «объединение и освобождение Корейского полуострова»[71]. Таким образом, они подчеркивают, что речь шла именно о коммунистическом мятеже, нацеленном на победу красных.

Разоружение началось, но коррумпированная полиция и члены СЗМО начали вооруженные провокации. 1 мая 1948 возле деревни Ора, прошли похороны женщины, убитой повстанцами. После похорон сжигая дома и убивая людей. Полиция обвиняла партизан и наоборот, но Ким Ик Рель прибыл на место происшествия, опросил местных жителей, и выяснил, что 12 домов сожгли не мятежники, а «молодежные корпуса[72]». Он сообщил об этом американцам, но те поверили корейской полиции, которая сообщила, что поджог организовали мятежники.

Два дня спустя группа людей, вооруженных винтовками и пулеметами, вблизи той же деревни напала на солдат, эскортировавших около 200 сдавшихся партизан[73]. Согласно воспоминаниям Ким Ик Рёля, солдаты смогли отбить атаку и взять лидера нападавших в плен. Им оказался полицейский, который, однако «покончил жизнь самоубийством во время допроса» после того как его передали в органы[74]. Также Ким выявил инициатора поджога, который принадлежал к правой молодежной организации, и заключил его под стражу.

5 мая на остров прибыли глава АВА генерал Дин, начальник гражданской администрации Ан Чжэ Хон и начальник департамента полиции Чо Бен Ок. Ким Ик Рёль изложил свою точку зрения о природе восстания, обвинив полицию и СЗМО в жестоком обращении с местным населением. Он даже предъявил фотографии, сделанные американской стороной.

Однако Чо Бён Ок, фактически уже исполнявший роль министра внутренних дел РК, счел данные обвинения выпадом в свой адрес и в ответ обвинил Ким Ик Реля в том, что он является коммунистическим агентом, который действует по приказу своего отца, являвшегося, по словам Чо «коммунистом - интернационалистом, получившим образование в Советском Союзе[75]». Взбешенный Ким набросился на Чо с кулаками, а присутствующий Ан только стучал по столу и кричал «Подполковник, наберитесь терпения. С нами несправедливо обращаются потому, что наш народ был освобожден не самостоятельно, а с помощью других». К тому же руководство американской военной администрации к этому времени уже классифицировало мятеж как не просто коммунистический, а связанный с Коминтерном и потому выработка соглашения была уже неприемлема[76].

Заседание продолжилось только после вмешательства представителей военной полиции[77], и на следующий день, Кима сняли, а человек, сменивший его, Пак Чин Гён, являлся сторонником возобновления тактики «выжженной земли».

Пак служил в японской армии на Чечжудо, прекрасно знал расположение всех военных объектов, и начал зачищать территорию, без разбора наказывая всех виновных и невиновных. Ему приписывают фразу о том, что для подавления восстания не жалко убить и триста тысяч человек[78]. Такая жестокость, с одной стороны, привела к тому, что партизаны ушли в горы, а с другой – рост ненависти со стороны местных только возрос, и 18 июня 1948 г. лейтенант Мун Сан Чжиль застрелил Пак Чин Гена в отеле, в котором он проживал, в знак протеста против творимых им жестокостей[79].

Кульминация и развязка

С убийством Пака мы немного забежали вперед, потому что важной для нас датой является 10 мая – в этот день по всей территории Южной Кореи прошли «свободные выборы», каковые были организованы при активном участии полиции и молодежных корпусов и прошли с большими накладками, делающими приход к власти Ли Сын Мана достаточно сомнительным с точки зрения «честности игры». Тем не менее, по итогам выборов 15 августа 1948 г. была провозглашена Республика Корея, президентом которой стал Ли Сын Ман.

В течение недели выборов партизаны блокировали дороги, разрушали мосты и телефонные линии и, наверно, даже пускали бы под откос паровозы, будь на острове железная дорога[80]. Хотя выборы 10 мая в Чечжу были сорваны, добиться большего не удалось. Зато военный губернатор Дин 11 мая отдал приказ о морской блокаде острова[81].

В начале июня 1948 г. весь район гор и большинство деревень внутренней части острова было под контролем партизан, а к концу того же года власти РК официально зарегистрировали 102 стычки с общим числом участников, превосходящим 5 тыс. человек (авторы советского учебника 1974 г., говорят о 10 тыс[82]).

Однако, вопреки общепринятому мнению, такой период в жизни партизан продолжался относительно недолго и закончился с исчезновением лидеров партизан из числа коммунистов, в том числе и Ким Даль Сама, который был выбран для участия в конференции в Хэчжу (приграничный город в КНДР), где с 21 по 26 августа проходили выборы в Верховное народное собрание (ВНС) Северной Кореи депутатов от южнокорейских провинций. Да, в отличие от чисто сепаратных выборов на Юге северяне пытались провести выборы на чужой половине полуострова, хотя из-за военно-полицейского режима выборы на Юге были косвенными: сначала избирались делегаты на съезд народных представителей в Хэчжу, а уже этот съезд должен был избирать депутатов Верховного Народного Собрания[83].

Что заставило Кима покинуть остров, точно неизвестно. Возможно, он оказался заложником событий, так как рассчитывал на мирное урегулирование, а получил войну. Возможно, он решил разменять жизнь на острове на карьеру в рядах ТПК. Возможно, он действительно хотел рассказать о сопротивлении острова и верил, что будет представлять его в обновленной стране. Во всяком случае, в Хэчжу Ким рассказывал о ситуации на острове, и его речь встретили «бурные аплодисменты[84]». Однако участие лидера восставших в таком мероприятии, да еще и проходящих на Севере, окончательно сформировало взгляд руководства РК на партизан с как на «национальных предателей», что позволило перейти к широкомасштабной кампании подавления.

Этот же момент позволяет правым историкам пытаться интерпретировать восстание в следующем ключе: красные спровоцировали мятеж, но потом его командиры бросили поверивших им крестьян ради того, чтобы избираться в северокорейские органы власти – как только им стало понятно, что захватить остров и сорвать выборы не получится. Именно такую версию автор видел в некоторых южнокорейских школьных учебниках.

Ким Даль Сам вернулся на остров в середине сентября 1948, но уже с того времени командующим народной армией был скорее Ли Док Ку, учитель истории и физкультуры в средней школе, служивший лейтенантом в японской армии, и в марте 1949г., Ким покинул Чечжу уже окончательно, перебравшись на Север.

Период с середины лета 1948 г. по весну 1949 года принято называть временем «красной охоты». Такое название связано с активизацией агрессивной антипартизанской кампании. Именно на этот период времени приходится наибольшая часть жертв со стороны местного населения.

20 августа на остров была переброшена группа вспомогательных частей полицейских по 800 человек. Так же началась подготовка дополнительных жандармских батальонов к отправке на остров.

17 октября правительство Ли Сын Мана ввело на острове военное положение и объявило территорию, дальше чем 5 километров от побережья, «враждебной». Деревни, которые там находились, были сожжены, а население эвакуировано. Все находившиеся за указанной границей автоматически считались пособниками партизан[85].

20 октября власти официально перешли к тактике «выжженной земли» и практике создания так называемых стратегических деревень, которые использовали еще японцы. Для того, чтобы лишить народную армию поддержки, крестьян насильственно переселяли за колючую проволоку подальше от мест дислокации партизан и держали на полуголодном пайке по принципу – или вы съедите все сами и выживете, или будете кормить партизан и умрете от голода.

Те, кто отказывался перебираться в стратегические деревни, т.н. «беглецы с холмов» (кор. ипсанчжа) автоматически подозревались в связях с повстанцами и убивались «десятками и сотнями и все их оставшиеся члены семьи (преимущественно дети, женщины и пожилые) подвергались пыткам или истреблялись»[86].

В стратегических деревнях, как и в столице острова, наоборот, наблюдался переизбыток населения. По состоянию на март 1949 года в городе Чечжу было сосредоточено примерно 100 000 человек. Такая значительная концентрация людей влечет за собой очевидные проблемы со снабжением. В этот момент католический миссионер Суини пишет другу в Сеуле: «некоторые жители острова получают в день всего лишь по одной земляной груше и никаких связей между городом и деревней нет»[87].

В ноябре 1948 г. (уже после образования РК) был принят Закон о национальной безопасности, который давал властям экстраординарные полномочия, фактически легализовав вендетту против реальных или потенциальных левых[88].

С середины ноября 1948 г. началась антипартизанская операция с сжиганием горных деревень и истреблением местных жителей. За повстанцами шла активная охота, причем армии помогали волонтеры из числа правых организаций. Это весьма любопытный момент, так как значительную часть бойцов как с одной, так и с другой стороны составляли люди, вооруженные устаревшим огнестрельным оружием и бамбуковыми копьями.

К концу 1948 г. число повстанцев сократилось до примерно 300[89]., но 1 января 1949 г. повстанцы предприняли новое наступление, и даже атаковали столицу острова, но были отбиты и вынуждены отступить обратно в горы[90]. Власти же перебросили на остров еще 4 батальона, которые вместе с полицией и СЗМО уничтожили большинство партизанских отрядов.

Американские войска в кампании прямого участия не принимали, хотя флот занимался блокадой, легкая авиация использовалась для разведки, а капитан Джимми Лич был военным советником, разрабатывавшим планы антипартизанской войны.

Активная фаза восстания на Чечжудо завершилась весной 1949 года: в марте остров посетил министр обороны Син Сон Мо, в апреле - президент Ли Сын Ман для проверки действий полиции и армии[91]. Уже 13 мая американский посол в РК докладывал, что с восстанием в целом покончено. На деле активные военные действия длились дольше, но уже на уровне малой войны – зачисток и карательных рейдов[92].

К лету 1949г. сопротивление лишилось своих лидеров: Ли Ток Ку был убит, а его изувеченное тело было распято напротив нового здания администрации 7 июня 1949 года[93]. Еще один руководитель повстанцев Кан Мин Сок, был арестован, а затем обезглавлен[94]. Кроме того, к этому времени повстанцы начали терять поддержку из-за того, что лишение их кормовой базы и порочный круг зверств стали накалывать отпечаток на их действия. Н.Н. Ким приводит точку зрения, что если до апреля 1949 г. участников Народной армии можно было назвать партизанами, затем они превратились в бандитов, которые грабили, убивали и применяли методы террора и запугивания, не уступающие в жестокости действиям молодежных корпусов[95].

Официально восстание было подавлено к августу 1949 г., но зачистки и репрессии в отношении сочувствовавших ему продолжались еще долго. Правда, к 1953 году вооружённые отряды насчитывали лишь примерно 60 человек, а к началу 1954 года не более пяти человек.

21 сентября 1954 года считается днём завершения инцидента на острове, поскольку в тот же день был полностью снят запрет на передвижение по его территории. Правда, последний один член вооружённого отряда был арестован лишь 2 апреля 1957 года[96].

Любопытно, что официальная пропаганда РК пыталась объявлять, что в марте 1950 КНДР пыталась послать «тысячи вооруженных инсургентов», но за две недели их ликвидировали. По мнению автора, это было призвано оправдать второй виток репрессий, который пришелся на начало Корейской войны.

След от восстания на материке: военный мятеж в Ёсу и партизанская активность в целом

Восстание на острове Чечжудо спровоцировало и известный военный мятеж в Ёсу, где 19 октября 1948 г. восстал целый полк, бойцы которого отказались принимать участие в антипартизанской войне.

Напомним еще раз, что если офицерский состав армии (до образования РК – охранных войск) формировался из чхинильпха либо имевших военный опыт сторонников Ким Гу[97], солдаты были из безработной молодежи и потому были сильно подвержены пропаганде леворадикальных групп[98].

Добавим к этому неприязнь армии и полиции. Охранные отряды считали полицейских «прояпонскими элементами», а полицейские их – «коммунистами». При этом, в мирное время охранные отряды были обречены на безделье[99] и вооружались японским оружием, худшим по качеству, чем американское, которое было у полиции. Серьезные чистки и повышение боеготовности армии РК начались с 1948 года, когда для карательных операций стало требоваться нечто больше, чем полиция, и тоже не вызывали симпатии у солдат.

14-й полк не был исключением. Его командир принадлежал к сторонникам Ким Гу, которые выступали против сепаратного правительства в Южной Корее, а командир батальона, с которого всё началось, был левым . Большая часть личного состава полка также либо относилась к левым, либо не поддерживала Ли Сын Мана[100].

Восстание началось, когда 19 октября 1948 г. первому батальону 14-го полка было приказано перебазироваться на Чечжу для усмирения восстания, но детали его начала у разных авторов различаются. Авторы Энциклопедии Корейской войны пишут, что за час до отправки старший сержант Чи Чхан Су, который был активистом Трудовой партии (но не главным) «спонтанно» приказал 40 солдатам занять оружейные комнаты. Вскоре после этого он собрал первый батальон, а также солдат, принадлежащих к двум другим, и начал агитировать против отправки на Чечжу и за превращение полка в Народную армию объединения нации. При этом, хотя авторы считают восстание элементом стратегии Трудовой партии, направленной на внедрение своей идеологии и своих людей в воинские части, они вынуждены отметить, что руководство местной ячейки ТПЮК не было в курсе этого и ничего не готовило.

К Чи присоединилось примерно 3000 солдат, которые двинулись в город Ёсу, где к ним примкнули еще 600 студентов и иных сторонников левых. Они атаковали полицейские участки, убили много полицейских и атаковали правительственные здания. К утру 20 октября они взяли город под контроль, организовали Народный комитет и перебили какое-то количество правых активистов.

Н.Н. Ким приводит чуть иную версию: часть офицеров выразила протест против отправки на Чечжудо, и убила 16 сослуживцев, у которых было иное мнение. Действия офицеров были поддержаны солдатами, после чего восстание выплеснулось из казарм[101].

Разделавшись с местной полицией, мятежные военные обрели поддержку местного населения[102]. К солдатам присоединились гражданские лица, и 500-600 человек двинулись в находящийся рядом г. Сунчхон и объединили силы с двумя другими ротами 14-го полка, которые уже находились там. В середине дня город был под контролем, после восстановили Народные комитеты и призвали к созданию Корейской Народной Республики. Затем восставшие двинулись по трем направлениям на восток, северо-восток и юго-восток. По пути они атаковали полицейские участки, убивали полицейских и правых активистов[103], и восстание перекинулось на ближайшие уезды: Кванъян, Хадон, Куре и Коксон.

Всего в ходе восстания было захвачено 5 населенных пунктов, в том числе 2 больших, и во всех них успели поработать организованные повстанцами «народные суды». Восставшие выступали за вывод американских войск, пытались провести земельную реформу и провели серию жестоких чисток против враждебных им элементов. Было убито, как минимум, 500 полицейских[104].

В организации беспорядков сразу же обвинили коммунистов, Ли Сын Ман потребовал ликвидации всех участников. 21 октября южнокорейские власти организовали в Кванчжу оперативный штаб, направили на подавление семь батальонов и объявили в регионе военное положение. Власти планировали окружить полуостров Ёсу, чтобы не дать повстанцам уйти в горы в северо-восточном направлении. Однако из-за неэффективной координации действий координация провалилась. Командир 15-го полка фактически не оказал сопротивление, а одна из его рот даже присоединилась к повстанцам. В результате, большое количество восставших таки ушло в горы и продолжало партизанскую войну.

Восстание было подавлено только 27 октября 1948 г.[105] (хотя спорадические нападения мятежников на полицейские участки продолжались до ноября 1948 года[106]) с не меньшей жестокостью чем на Чечжу, под прямым руководством американского военного советника капитана Джеймса Х. Хаусмана[107] и с американской помощью оружием, иными ресурсами и разведывательными данными. Даже американские источники отмечали, что правительственные войска и полиция пускали в ход оружие при малейшем подозрении, а действия по ликвидации коммунистического подполья проходили под знаком мести, пленных или гражданских лиц часто пытали и казнили без суда и следствия.

Число жертв, как и в случае с восстанием на острове, зависит от ангажированности автора. По официальным данным, было расстреляно 1170 чел., а по неофициальным – более 10 тыс[108]. Данные конца 20 века указывали на 2533 убитых и 883 раненых, не считая потенциальных жертв партизан. Грегори Хендерсон говорит о том, что было убито около 2 тыс. военных и гражданских лиц[109].

Впрочем, Ёсу был не единственный случай. Например, 2 ноября 1948 г. солдатский мятеж случился в районе города Начжу[110], а 1949 г. на Север перешли два батальона южнокорейской армии в полном составе и со всем вооружением[111].

Эти события подтолкнули южнокорейские власти к чистке в армии. К июлю 1949 г. было уволено более чем 4700 офицеров и солдат, после чего больше военных мятежей в армии РК не было[112]. Именно к этому времени оттуда убрали как сторонников левых, так и офицерский состав, связанный с Ким Гу, заменяя их на тех, кто служил при японцах.

Под эту чистку тогда, кстати, попал и подающий надежды офицер Пак Чон Хи, который избежал репрессий только благодаря заступничеству американского военного советника. Так армия РК окончательно оказалась «заточена» под карательные действия против мирного населения, отчего в любой другой ситуации она, как правило, доблестно бросалась наутек. Корейская война 1950-1953 гг. хорошо это показала.

Как считает автор, невзирая на заявления Ли Сын Мана и США о том, что за всем этим стоит КНДР, прокимирсеновские элементы решающей роли в этом мятеже не играли, хотя Трудовая партия записала его на свой счет. Похоже, что так было с большинством выступлений и партизанских действий в РК 1949-1950 гг.

Если же говорить об антиправительственной активности , то в конце 1940-х официальный Сеул не контролировал многие горные районы, где власть фактически принадлежала «коммунистам»[113]. Восстаниями было охвачено 5 из 8 провинций[114], 118 из 133 уездов РК[115], и если использовать аналогичные методики подсчетов, то масштаб сопротивления был сравним с началом ХХ века и действиями антияпонской «Армии справедливости». Основной мишенью левых были проправительственные организации, а также помещики и люди, активно поддерживающие правительство[116]. Хотя обе стороны активно играют цифрами числа потерь, в среднем в этой малой войне гибло всего по тысяче человек в месяц[117].

Даже в начале 1949 г. в некоторых провинциях партизанская активность была настолько сильной, что полицейский участок представлял из себя крепость, ночью действовал комендантский час, а власти вырубали леса для того, чтобы лишить партизан укрытия[118]. Насильственное переселение в т.н. называемые стратегические деревни, снабженные оборонительными сооружениями и пулеметными вышками, применялось уже не только на Чечжу[119].

По А. Миллету, в партизанской войне со стороны коммунистов участвовало около 50 тыс. чел., в т. ч. 8 тыс. дезертиров из сил безопасности[120]. Иные авторы говорят о «до 3500 хорошо обученных партизан»[121], видимо, считая только тех, кто активно вел боевые действия. При этом даже советские авторы, имевшие тенденцию прослеживать влияние Севера там, где его не было, отмечают, что волнения в южных провинциях РК проходили без какого бы то ни было участия Севера, а повстанцы действовали несогласованно, не получая инструкций или оружия и не имея опытных руководителей и стратегического плана[122].

Отсутствие активной поддержки со стороны СССР и КНДР подтверждается, по мнению Б. Камингса, и тем, что партизаны Южной Кореи не имели на вооружении советского оружия[123], а «народная армия» на острове Чечжудо в основном была вооружена бамбуковыми пиками.

Мирное население страдало очень сильно, поскольку днем они жили в «демократической и антикоммунистической Республике Корея, а ночью – в коммунистическом государстве, так как власть партизан по ночам была не меньшей, чем власть полиции». При этом партизаны могли убить за отказ снабдить едой, а тех, кто поделился с партизанами, на следующий день могли запытать и расстрелять в полицейском управлении[124].

Постепенно, однако, сопротивление начинает стихать, - сказались и количество войск, брошенных на борьбу с ним (на эти цели были выделены 2 из 8 дивизий армии РК[125]), и то, что лисынмановцы стали применять не только кнут, но и пряник. Помимо наконец проведенной земельной реформы это была и амнистия сдавшихся участников партизанского движения и тех, кто вышел из ТПК[126].

Кроме того, в отличие от Северной Кореи, территория Юга не очень подходила для организации и ведения партизанской войны не столько из-за высокого контроля над населением, сколько из-за отсутствия гор и лесных массивов, где такие отряды могли бы укрываться длительное время.

К началу 1950 г. силы безопасности РК сократили число активно действующих партизан с 5 тыс. до примерно 1 тыс. чел по Миллету [127] или около 600 по Ю.В.Ванину[128]. С весны 1950 г. борьбу с партизанами возложили на полицию. И хотя за апрель 1950 г. в Южной Корее произошло 2948 партизанских выступлений с общим числом участников около 65 тысяч человек[129], попытки считать не в «человеко-инцидентах» говорят о сокращении масштаба сопротивления и его локализации – к этому времени бороться продолжали только остров Чечжудо и район горы Чирисан, куда ушли выжившие участники восстания в Ёсу[130].

Каждый который?

Целый ряд источников, включая сингапурскую газету Stars and Stripes, отмечает чрезвычайно высокий уровень жестокости при подавлении восстания, как и то, что эти преступления проходили в присутствии американских военных, которые не вмешивались. Наталья Ким отмечает, что масштабы насилия со стороны полиции, охранных отрядов по отношению к населению «перешли все мыслимые пределы»[131]. Даже не особо симпатизирующий левым Меррил пишет о «порочном круге террора, инициированном властями»[132].

Как было уже сказано ранее, много деревень уничтожались вместе жителями. Так, 19 декабря 1949 года в деревне Пукчхон[133] было застрелено 398 человек – в отместку за двух солдат, убитых партизанами в ее окрестностях[134]. По словам представителя НГО Jeju Dark Tours, сначала деревню хотели сровнять с землей минометным огнем, а потом решили, что новобранцы должны «потренироваться».

Широко применялась т.н. «превентивная опека» - задержание без судебного разбирательства под предлогом предотвращения действий, приносящих пользу врагу[135]. Кого-то осуждали, кого-то убивали, как это случилось с 150 жителями местечка Содаль Орым 20 августа 1950 г. С этим связана печальная история о том, как заброшенные в грузовики жертвы выбрасывали на дорогу свои ботинки позади, чтобы их семьи могли добраться до места казни и и найти их трупы. В расстреле принимали участие довольно высокие военные чины - каждый офицер был обязан лично застрелить хотя бы одного: то ли в качестве проверки лояльности, то ли для тренировки.

Тех, кто покидал деревни и прятался в пещерах, также находили и уничтожали. Чаще всего - поджигали вход, чтобы дым шел прямо в пещеру, заставляя прятавшихся в ней людей выходить наружу, где их и расстреливали. Таких историй масса, и наиболее известная – пещера Тарансви, где люди не вышли и задохнулись в дыму[136].

Наиболее активно террором занимались представители молодежных корпусов. С началом организованного антипартизанского движения члены данных формирований начали активно вливаться в ряды полиции, тем самым легализуя свои карательные мероприятия.

М. Брин приводит рассказ о том, как жителей одной из деревень, которая некоторое время была под левыми, разбили на две группы, после чего под угрозой расстрела потребовали, чтобы одна показала на другую как на тех, кто сотрудничал с коммунистами. После этого «выявленные преступники» были расстреляны на месте.

Уцелевшие жертвы упоминают пытки током[137]. Некоторые левые публицисты описывают ситуацию, когда детей заставляли избивать родителей.

Уровень жестокостей по отношению к женщинам достигал немыслимых пределов - массовые изнасилования и сексуальные пытки/ убийства были весьма типичны. Так, 14 декабря 1948 г. в деревне Тосан солдаты захватили 150 молодых людей и около 20 симпатичных девушек. Парней расстреляли 4 дня спустя, а девушки подвергались групповому изнасилованию в течение двух недель, после чего тоже были убиты[138]. По иному свидетельству, «полицейские … заставляли нас раздеваться, как мужчин, так и женщин. К тому моменту мне было около 40. В конце концов они устали нас бить и приказали выступить вперед одной девушке и одному юноше и заставили их сношаться»[139].

Впрочем, жестокость проявляли обе стороны – семьям полицейских доставалось от партизан так же, как и семьям левых активистов[140]. Западные авторы любили писать о том, как полицейских подвешивали за ноги и отрубали им головы подобно животным на бойне[141]., однако из данного источника не ясно когда начались и кто именно осуществлял данные казни. Зато понятно, что такой вид убийства говорит о крайней степени озлобленности и ненависти по отношению к полицейским.

Гражданские войны всегда сопровождаются высоким уровнем взаимного озверения. Однако при попытке подсчитать соотношение потерь таковое оказалось равным 86-14 в пользу правительственных сил. Кроме того, в РК подсчитано, что в ходе подавления восстания погибли около 180 военнослужащих и 140 полицейских[142]. Сравнение этой цифры с тысячами убитых жителей говорит само за себя.

Так сколько процентов населения было убито? Авторы «Энциклопедии Корейской войны» приводят численность населения острова до восстания 276 тысяч 148 человек, но по другим источникам оно составляло 220 тысяч.

Официальная статистика говорила о 27 тысяч 719 жертв, однако целый ряд авторов ссылается на заявления губернатора Чечжу, который заявлял, что было убито почти 60 тысяч человек и примерно 40 тысяч сбежало в Японию[143]. В результате исследователи варьировали оценки от 20-30 до 60-80 тысяч человек. Так, Наталья Ким указывает, что общее число жертв составило 25-30 тысяч человек[144], а авторы «Призраков Чечжу» придерживаются цифры в 60 тысяч, что может быть более похожим на правду в силу того, что жертвы СЗМО никак не учитывались[145].

Кроме того, у многих убитых не осталось родственников, которые могли бы заявить об их смерти или представить материалы для проведения генетической экспертизы.

Так выходит, что погиб минимум каждый пятый житель острова[146]. Но кроме этого есть еще две категории потерь. Во-первых, в стратегических деревнях (частично из-за политики властей, частично просто из-за коррупции) свирепствовал искусственный голод, жертвы которого добавляются левыми историками к числу собственно жертв восстания.

Во-вторых, разделение людей на категории лояльности и кампании массовых репрессий в отношении «слабого звена», было характерно далеко не только для сталинского Союза. Нечто подобное произошло и на Чечжу. Всех жителей поделили на четыре категории, и 30 августа 1950 г по письменному приказу старшего офицера местной полиции две последние были вырезаны в превентивном порядке и на всякий случай[147]. Число этих жертв составило как минимум 2500.

Такая резня нелояльных была связана с тем, что на тот момент в ходе Корейской войны территория под контролем Ли Сын Мана охватывала 10 процентов территории РК, т.н. Пусанский периметр. Чечжудо воспринимался как запасной аэродром и, если угодно, аналог Тайваня, на котором, перед тем как туда перебрались побежденные гоминьдановцы, тоже прошли довольно серьезные зачистки.

Впрочем, аналогичная резня прокатилась и по всей Южной Корее. Второй после истории с Чечжу пример геноцида лисынмановского режима касается так называемого «Подо ёнмэн». Это объединение включало в себе бывших членов левых организаций, которые официально «раскаялись». Таковых насчитывалось около ста тысяч человек и все они были репрессированы[148]. Тоже на всякий случай.

Похожая ситуация с разрушениями, ибо «красных деревень» сожгли изрядно. Официально было уничтожено 39 тысяч 285 домов, но, опять-таки, по заявлениям губернатора, были полностью уничтожены 230 из 400 деревень, в том числе все дома, находящиеся в горах[149].

В пропаганде КНДР указано 295 уничтоженных деревень, а убитых жителей - более 70 тыс.

В результате автор может просто сравнить минимальные и максимальные оценки как населения острова (220000 – 276000 чел.), так и жертв (20000 – 80000), определяя минимальное (каждый 15-й) и максимальное (каждый третий) соотношение.

Конечно, как и в Белоруссии, где во время Великой Отечественной войны погиб каждый четвертый, эти данные говорят о числе погибших с обеих сторон, но масштаб братоубийства, захватившего этот достаточно мирный ранее остров, полагаю, понятен.

Историография и память

До определенного времени правда о Чечжу никого особо не интересовала. Что северяне, что южане представляли эти события именно как коммунистический мятеж, организованный из Пхеньяна и в поддержку Северной Кореи для того, чтобы сорвать майские выборы.

8 мая 1949г. США отправили на остров команду во главе с полковником Дж. Кастилом для расследования причин восстания, но вывод получился ожидаемый: инспирировано коммунистами из-за враждебного отношения к полиции после первомартовского расстрела[150].

Условно говоря, официальный взгляд на события вплоть до демократизации страны в конце 1980-х выглядел так:

- Так называемый «Инцидент от 3 апреля[151]» - коммунистический мятеж. Высокопоставленные чиновники местного отделения ТПК обещали "освободить" остров от американского гнета, раззадорили некоторых местных жителей, организовали бунты против парламентских выборов и нападения на полицейских и сочувствующих властям (жестоко их пытая и убивая), и потом покинули остров и уплыли в КНДР, пока местных невинных жителей массово убивали в ответ, хотя вообще-то надо разделять случайные эксцессы, в основном совершенные не представителями армии, и целенаправленную политику запугивания и террора со стороны так называемых партизан.

При военных упоминание этого восстания могло стать поводом для ареста. Первое опубликованное воспоминание о событиях датируется 1978 годом и касается романа, в котором «Дядюшка Сун». Книга была быстро запрещена правительством Республики Корея и ее автор Хён Ги Ён, был арестован и подвергнут пыткам.

О восстании предпочитали не упоминать даже в востоковедной литературе. Первая работа, посвященная непосредственно ему ему, была сделана в 1980 американским историком Джоном Меррилом, который был тогда аналитиком госдепартамента и потому во многом отражает «официальную версию». С другой стороны, тему восстания не раз упоминал в своих работах левый Брюс Камингс.

В 1992 г. правительство Ро Дэ У опечатало пещеры на горе Халасан, где были обнаружены жертвы массового убийства. Судя по данным экспертизы, обнаружив укрытие, власти подожгли хворост у входа в пещеру так, что находившиеся внутри задохнулись от дыма.

23 ноября 1998 г. первый условно левый президент Ким Дэ Чжун сказал, что «хотя восстание на Чечжу было коммунистическим мятежом, много невинных людей было убито по фальшивым обвинениям, и нам надо выявить правду и очистить их репутацию». 26 декабря 1999 г. парламент РК принял закон о выяснении истины и восстановлении репутации жертв, а 12 января 2000 – закон о начале расследования. 28 августа того же года приступила к работе специальная комиссия по расследованию причин гибели жителей и их реабилитации.

В том же году выходит статья «Призраки Чечжу» в журнале Ньюсвик - впервые в массовом СМИ было открыто сказано про массовые убийства мирного населения. Думаю, именно с этого времени «инцидент» получил широкую огласку.

Достаточно нейтрально написана статья о восстании и в Энциклопедии корейской войны авторства профессора Хо Ман Хо.

15 октября 2003 г. сбор материалов был завершен, и 31 октября 2003 г. президент Но Му Хен отметил что жестокое подавление восстания было злоупотреблением власти, принеся публичные извинения народу Чечжу от имени страны. «Из-за неправедных решений правительства множество невинных жителей Чечжу пострадало от репрессий и разрушения их домов». В декабре 2003 был выпущен 750-страничный отчет 2003 с предисловием премьер-министра Ко Гона, который был председателем комиссии по расследованию. К сожалению, его англоязычная версия появилась в открытых источниках значительно позднее.

Однако официальные извинения перед народом Чечжу были принесены только в апреле 2006 г. С этого времени в мемориальных мероприятиях стала принимать участие даже официальная власть. Правительство даже обещало репарации, но по состоянию на 2018 год с этой целью ничего не было сделано.

Символом потерпевших стала «бабушка в платке» Чин А Ён[152]. Пулей ей отстрелило нижнюю челюсть, так она и прожила всю свою жизнь без челюсти, которую прикрывала платком. Компенсации так и не дождалась, умерла в сентябре 2004 г.

Впрочем, несмотря на сложное отношение автора к Но Му Хену, следует отдать должное его исторической политике, особенно созданной при нем в 2005 г. Комиссии по национальному примирению. Она раскопала многое, в том числе то, что изрядное количество братских могил, которых ранее традиционно подавали как жертв коммунистов (на основании того, что в южнокорейской бюрократии о них ничего нет) на самом деле оказались жертвами молодежных корпусов. Однако с точки зрения объективного историка эффект частично был сравним с перестроечными публикациями в журнале «Огонек» и, в некоторых случаях, на смену одним мифам про зверства пришли другие.

Именно поэтому некоторые историки с осторожностью относятся к отчету-2003, считая его документом, скорее отвечающим политической конъюнктуре того времени и составленным недостаточно качественно: слишком много упора на непроверенные воспоминания и попыток «пририсовать змее ноги» с точки зрения душераздирающих подробностей зверств, некоторые описания которых оказываются калькой с антияпонской пропаганды вплоть до описания капитана карателей, который подбрасывал детей в воздух а потом «ловил» их, насаживая на меч.

С этого времени на самом острове увековечивание памяти было во многом отдано на откуп левым НГО. С одной стороны, они смогли обнаружить много массовых захоронений и поставить в их честь впечатляющие и берущие за душу памятники, с другой – укрепляли красный миф, для которого были характерны следующие тезисы. Во-первых, для частичного снятия ответственности за братоубийство и в рамках характерного для них антиамериканизма они делают Ли Сын Мана полной марионеткой Штатов, который давил восстание, следуя линии США, и обходят вопрос о том, что ни одного документа или свидетельства участия американских солдат в карательных действиях не обнаружено. Во-вторых, они нередко представляют события как спланированный геноцид островитян, ибо им это важно для воспитания региональной идентичности через миф, аналогичный, скажем, мифологизированной версии Голодомора в идеологии современной Украины.

При Ли Мен Баке, когда к власти вернулись консерваторы, о восстании снова постарались забыть, а цифры - занизить - в 2009 г., официальное число потерь было определено в 14 373 жертвы, 86 % которых было убито правительственными войсками[153].

Соответственно, официальная подводка к релевантным новостям с той поры выглядела так:

- 3 апреля 1948 года более тысячи жителей острова Чечжудо вступили в противостояние с полицией и членами ультраправых организаций, возражая против создания отдельного правительства на Юге Корейского полуострова, управляемого американскими вооруженными силами. В результате восстания, продлившегося до 21 сентября 1954 года, погибли около 14 тыс. человек.

Похожая трактовка до сих пор доминирует в западном мире – вот подводка, сделанная к подборке материалов про восстание в одном из западных изданий, считающимся нейтральным.

- С апреля 1948 года по май 1949 года корейская провинция Чеджудо подверглась коммунистическому мятежу и последующей антикоммунистической кампании подавления, в ходе которой было убито от 14 000 до 30 000 человек.

Непосредственной причиной мятежа стало назначение временной комиссией Организации Объединенных Наций по Корее (ЮНТКОК) выборов на 10 мая 1948 года в надежде создать новое Правительство для всей Кореи. Однако выборы были запланированы только на юге страны, в районе, контролируемом ЮНТКОК.

Опасаясь, что выборы еще больше усилят раскол, партизаны коммунистической южнокорейской Рабочей партии отреагировали протестами, напав на местную полицию и правые военизированные группы, дислоцированные на острове Чеджу.

Хотя зверства совершались обеими сторонами, историки отмечают, что методы, используемые правительством Южной Кореи для подавления протестующих и повстанцев, были особенно жестокими.

Пак Кын Хе, которая по сравнению с Ли была куда ближе к центру, снова придала событиям соответствующий статус. Так, 3 апреля 2013 г. премьер-министр РК Чон Хын Вон выступил на мемориальной церемонии в честь 67 годовщины восстания и пообещал прилагать все необходимые усилия для учреждения памятного дня, а так же увеличить государственное финансирование Фонда «3 апреля». В эти же дни глава администрации Пак Кын Хе заявил, что «дух жителей Чечжудо может стать фундаментом всенародного объединения, к которому стремится новое правительство[154]».

Весной того же года магистрант К.В. Асмолова Антон Кураков выполнил первую русскоязычную работу, непосредственно посвященную истории восстания.

С 2014 года 3 апреля отмечается как День памяти жертв кровавого подавления восстания на Чечжудо. На фоне политического кризиса ситуация не менялась, и даже после импичмента Пак исполняющий обязанности президента РК Хван Гё Ан (сам по себе откровенный консерватор), выступая на памятной церемонии в 2017 г., выразил благодарность местным жителям за то, что они преодолели горькую историю и сделали остров более мирным и прекрасным. Хван Гё Ан выразил надежду на то, что дух примирения и сосуществования, связанный с событиями тех дней, откроет новую страницу будущего РК. В церемонии приняли участие около 10 тыс. местных жителей[155].

Впрочем, потомки репрессированных продолжают добиваться официальной реабилитации (красным на Юге по-прежнему считаться моветон, и пока восстание обозначается как «инцидент 3 апреля») и компенсаций, возлагая надежды на нового президента Мун Чжэ Ина. Доказать, что ты пострадал именно от военных в суде непросто, но такая процедура существует. То же самое касается родственников расстрелянных, но процесс этот весьма медленный.

Мун, позиционирующий себя как продолжатель линии Но Му Хена, обозначил свою позицию, когда выступал на юбилейной церемонии 2018 года, в которой приняли участие около 15 тыс. человек. В торжественной речи глава государства сказал, что как президент он извиняется за ту боль, которая была причинена в результате насилия, допущенного на государственном уровне, и заявил, что правда о восстании на Чечжудо - это исторический факт, который не может отрицать никакое правительство. Он принёс извинения за то, что народ столкнулся с лишениями и страданиями при подавлении восстания и пообещал полностью решить вопрос реабилитации, восстановления чести и достоинства жертв этой трагедии, продолжать работу по выяснению правды[156].

Президент тогда выразил намерение провести переговоры с Национальным собранием по вопросу организации Национального центра по оказанию помощи жертвам трагедии и выплаты компенсаций, а также поисках останков погибших и оказании помощи их семьям[157].

Изменилась и подводка: 1 марта 1947 года во время демонстрации левых сил полиция открыла огонь по выступавшим. Это дало толчок к активным протестам. Жители острова Чечжудо вступили в противостояние с полицией и членами ультраправых организаций, возражая против создания отдельного правительства на юге Корейского полуострова, управляемого проамериканскими силами. Под руководством партий Чечжудо и Намро формировались вооружённые группы, которые 3 апреля 1948 года начали вооружённую борьбу. В результате восстания, продлившегося до 21 сентября 1954 года, только по официальным данным, погибли более 15 тыс. человек, большинство из которых это мирные жители. В результате подавления восстания погибли от 25 до 30 тысяч человек.

Затем, 17 января 2019 г. суд Чечжудо реабилитировал всех участников народного восстания от 3 апреля 1948 года, отбывших наказание по приговору военного трибунала. Это был важный шаг по очищению доброго имени лиц, которые во время восстания были превентивно задержаны и подвергались пыткам без предъявления им каких-либо обвинений, а тем, кого не казнили, приходилось жить с клеймом неблагонадежного и поражением в правах. Выдвинутые против них обвинения теперь признаны необоснованными[158], «поскольку военный суд не следовал надлежащим юридическим процедурам». Об этом, по мнению объявивших вердикт, свидетельствует как то, что истцы не знали, по каким уголовным обвинениям их судили, так и то, что бесчисленное количество людей прошло через военный суд за короткое время, делающее маловероятным проведение надлежащих расследований.

Истцы требовали пересмотра дела еще в 2017 году, заявив, что они были арестованы и заключены в тюрьму на срок до 20 лет без справедливой процедуры. С того времени не было найдено никаких судебных протоколов, объясняющих, почему истцам были вынесены такие суровые приговоры. Даже поездка следователей на материк и работа в центральных архивах не выявила никаких сохранившихся записей следствия того времени. Выходит, что людей задерживали, пытали и сажали без предъявления обвинений[159] в рамках практики «превентивного ареста».

3 апреля 2019 г. на Чечжудо состоялась церемония памяти жертв «кровавого подавления правительственными войсками народного восстания 1948-1954 годов». В церемонии приняли участие более 10 тыс. человек, в том числе, представители правительства, парламентарии, участники восстания и потомки погибших. На церемонии выступил премьер-министр Ли Нак Ён, который почтил память убитых и выразил глубокие соболезнования их семьям, назвав инцидент на Чечжудо одним из самых ужасных событий в современной истории Кореи[160].

Одновременно представитель министерства обороны РК выразил «глубокое сожаление» по тому же поводу: «Министерство обороны выражает глубокое сожаление и соболезнования жителям Чечжудо, которые стали жертвами вооружённого подавления восстания»,. Это первое заявление южнокорейского военного ведомства, которое касается данного инцидента[161].

На самом острове действует музей восстания, существует мемориальный холл, в котором перечислены все имена известных жертв, а ряд НГО проводят бесплатные экскурсии по местам репрессий. С одной стороны, там рассказывают много из того, что не вошло в официальную версию даже при левых, с другой, нередко палка перегибается в иную сторону[162].

В завершение истории – несколько штрихов к биографии основных участников событий. Генерал Дин, который в октябре 1947 г. был назначен военным губернатором Южной Кореи (точнее, командующим вооруженными силами) и заместителем генерала Ходжа, принял участие в Корейской войне и стал известен как единственный генерал вооружённых сил США, попавший в плен к противнику после 1945 года. Сам он при этом отличался храбростью и лично подбил пару Т-34 из базуки, но качество южнокорейской армии его подвело.

Kим Ик Рёль все-таки сделал военную карьеру и в 1967 г. был деканом одного из факультатов военной академии. После отставки в 1979-1981 гг. он был президентом Korea Auto Industries Cooperative Association, умер в 1988 и был похоронен как заслуженный военный.

Чо Бён Ок впоследствии перешел в «демократическую оппозицию» Ли Сын Ману и стал бы его основным соперником на выборах 1960 г., если бы за месяц до того не умер бы в американском госпитале от естественных причин[163].

Ким Даль Сам остался в КНДР, где стал верным помощником Пак Хон Ёна[164], который в течение 1948-1949 гг. организовал 10 «экспедиций через границу», а в 1947 г. городе Хэчжу у самой границы с РК создал так называемую Кандонскую политическую школу, в которой тренировали кадры для шпионских и диверсионных действий на территории Юга. А. Миллет считает, что оттуда на Юг было заброшено несколько тысяч агентов, и хотя примерно половину из них обнаружили, остальные увеличили число горных партизан до трех тысяч. Интересно, что Ким Ир Сен воспринимал эту школу как попытку Пак Хон Ёна создать под себя отдельный центр власти, после чего эта школа была закрыта, и подготовка таких кадров стала проходить под его контролем[165].

Однако ранней весной 1950 г. Ким Даль Сам погиб в одном из приграничных инцидентов, еще до официального начала Корейской войны. Так что те, кто делает из него «северокорейского инструктора по терроризму», ставят телегу впереди лошади. Таковым он оказался после того, как восстание было подавлено.

Заключение

Как Антон Кураков, так и автор, считают, что восстание трудно назвать коммунистическим мятежом. Несмотря на то, что в стане и руководстве восставших присутствовали члены ТПЮК, инцидент 3 апреля больше напоминал импульсивную акцию по спасению родственников из плена. Наличие в числе исполнителей и лидеров движения представителей местного отделения ТПЮК или выходцев из Народных комитетов, хорошо зарекомендовавших себя в прошлом, свидетельствовало скорее о попытке возглавить уже начавшееся восстание.

Скорее мы имеем дело с классическим паттерном народного восстания, возникающим как реакция на «беспредел местных притеснителей» из числа прибывших с материка представителей пролисымановских полувоенных организаций, развязавших на острове безнаказанную кампанию рэкета и террора по отношению к местному населению.

На протяжении веков для населения Кореи был характерен определенный тип гражданского неповиновения. Возмущенное население обращало свой гнев на одного или нескольких третировавших их человек, после чего восставшие ожидали помилования за свои поступки, так как они не нарушали волю вана, но наоборот, помогли наказать неправедных чиновников. Мирные переговоры двух Кимов хорошо укладываются в этот паттерн, и мятеж, тщательно организованный ТПЮК при поддержке с Севера, каким инцидент 3 апреля позиционировали на Западе на протяжении более 50 лет, выглядел бы по-другому.

С другой стороны, некоторые «молодые историки» РК, особенно уроженцы Чечжудо, даже используют для обозначения «левацкой партизанской активности» слова «гражданская война». Более либеральные представители историков-националистов наподобие Хан Ён У, считают, что до нее не дошло, но общество было в двух шагах от. Автор склоняется к первой версии, помня, что восстание было далеко не единственным случаем сопротивления режиму Ли Сын Мана. Что, кстати, сыграло свою роль, когда Пак Хон Ён убеждал сначала Ким Ир Сена, а потом Сталина и Мао в том, что достаточно одного блицкрига и… но это уже совсем другая история.

Как бы то ни было, история Чечжудо заслуживает того, чтобы ее помнить. Без присущей корейцам экзальтации, но со всем вниманием и сожалением. Она чрезвычайно печальна, но ровно столь же поучительна и автор надеется, что представив эту историю широкой публике, он подстегнет тенденцию к более внимательному широкому и разностороннему изучению этого массового убийства.