Новая американская аристократия: 9,9%. Часть 1

Большая статья журнала The Atlantic рассказывает, как усиление неравенства в американском обществе консервирует социальную структуру и блокирует межклассовые лифты. Богатые не просто становятся богаче, но и мешают подниматься остальным. Бедняки и большая часть среднего класса оказываются зажаты в тиски растущей стоимостью жизни, отрезающей людей от жизни в благополучных районах и не позволяющей создать благополучную семью. В конечном счете такое положение угрожает политической и социальной устойчивости системы.

Повествование затрагивает проблему нефинансового богатства, в особенности неформальных связей, которые важны не меньше денег. Поскольку автор сам относится к высшему классу и пишет для его представителей, хватает в статье и благодушных пожеланий. Но содержательная часть хороша, развенчивает мираж американской мечты.

За перевод благодарность Loony and Spectral с сайта diary.ru.

Аристократия мертва...

Каждый год в детстве я примерно на неделю становился членом одной из увядающих американских аристократических семей. Иногда на Рождество, но чаще на четвертое июля моя семья уезжала в один из загородных клубов моих бабушки и дедушки - в Чикаго, Палм-Биче или Эшвилле, штат Северная Каролина. Буфеты там были потрясающими, а дедушка был радушным хозяином, всегда готовый рассказать историю и никогда не упускающий возможности мягко напомнить о правильном клубном этикете. Когда мне было лет одиннадцать или двенадцать, я в клубах сигарного дыма услышал историю о том, что нашими неделями изобилия мы обязаны моему прадедушке, полковнику Роберту У. Стюарту, бывшему “Мужественному всаднику”, служившему под командованием Тедди Рузвельта. Прадедушка заработал состояние как президент Standard Oil of Indiana в 1920-х годах. А еще мне дали понять, что по причинам, уходящим корнями в какой-то древний и непонятный спор, Рокфеллеры - смертельные враги нашего клана. Лишь много позже я узнал, что рассказы о полковнике и его схватках с титанами были весьма далеки от истины.

В конце каждой недели мы возвращались домой. Реальностью для меня был мир среднего класса 1960-х и 1970-х годов вокруг военных баз . Там жизнь была тоже хорошей, но пиццу мы ели из коробок, а на завтрак у нас были Lucky Charms. Пик нашей славы пришелся на день, когда родители приехали домой на новом микроавтобусе Volkswagen. Когда я повзрослел, праздничная помпезность патриотических ужинов и ритуалы игры в бридж стали казаться мне чем-то немного смешным и даже оскорбительным, словно бесконечная вечеринка в честь дня рождения людей, чьим главным достижением в жизни было то, что они до этой вечеринки дошли. Я принадлежал к новому поколению, которое верило в продвижение по жизни благодаря собственным достоинствам, а достоинства мы измеряли довольно-таки прямолинейным образом: оценки за контрольные, годовые оценки, строчки в резюме, превосходство в настольных играх и уличном баскетболе и, конечно же, самостоятельно заработанные деньги. Для меня это означало работу по дому для соседей, подработку в местном фастфуд-ресторане и сбор стипендий, на которые я смогу доучиться в колледже и аспирантуре. Я получил немало преимуществ благодаря своему происхождению, но деньги в их число не входили.

Я — член новой аристократии, хотя мы до сих пор называем друг друга меритократами-победителями. Если вы — типичный читатель The Atlantic, то, возможно, и вы входите в эту аристократию. А если нет, то надеюсь, что история этого нового класса покажется вам еще более интересной — пусть и более тревожащей. Да, моя социальная группа, которую по причинам, описанным ниже, я называю “9,9 процента”, во многом достойна восхищения. Мы отказались от старых дресскодов, больше доверяем фактам и стали немного разнообразнее в плане цвета кожи и этнического происхождения. Люди вроде меня, которые еще помнят о жизни в старой правящей касте, — скорее исключение, а не правило.

Какую социологическую или финансовую мерку ни возьми, нами быть хорошо. А нашими детьми - еще лучше. По качеству здоровья, семейной жизни, дружеских связей и уровню образования, не говоря уж о деньгах, мы просто на голову выше нижестоящих групп. Но у нас тоже есть слепое пятно, и находится оно прямо посреди зеркала: мы не понимаем, как же быстро преобразились и во что превратились.

Меритократический класс освоил старый трюк с консолидацией богатства и передачи привилегий по наследству за счет детей других групп. Мы вовсе не невинные наблюдатели концентрации богатства. Мы — главные пособники процесса, который медленно удушает экономику, дестабилизирует американскую политику и разъедает демократию. Наши заблуждения о достоинствах не дают нам понять природу проблемы, которую создало появление нашего класса. Мы склонны считать, что жертвы наших успехов - это просто люди, которых не пускают в эксклюзивные клубы. Но история довольно ясно показывает, что в той игре, в которую мы играем, в конце концов проигрывают все.

Незаметное очарование 9,9 процентов

Давайте для начала поговорим о деньгах, хотя деньги - лишь часть ответа на вопрос, что же особенного в новых аристократах. Всем знакома история о росте неравенства в Соединенных Штатах, и ее шаблонные персонажи. Злодеи - это плутократы, поднявшиеся на ископаемом топливе, толстые банкиры с Уолл-стрит, зеленые юнцы-технари и остальные представители так называемого “богатейшего 1 процента”. А хорошие парни — 99 процентов населения, также известные как “народ” или “средний класс”. Нарратив здесь очень простой: когда-то мы были равными, но теперь нас разделили. В этом рассказе есть определенное зерно истины. Только вот и персонажи, и сюжет тут перепутаны.

На самом деле самыми главными победителями в процессе концентрации богатства в последние полвека стали богатейшие 0.1 процента населения. По данным Эммануэля Саеца и Габриэля Цукмана, экономистов из Калифорнийского университета в Беркли, в 2012 году около 160 000 семей, составляющих эту группу, обладали 22 процентами всех богатств Америки - для сравнения, в 1963 году эта цифра составляла 10 процентов. Если вам нужны деньги для избирательной кампании, вы сможете найти их только у 0,1 процента.

Большая часть богатства Соединенных Штатов сосредоточена в руках 9,9 процентов. Каждый кусок пирога, который забрали себе 0,1 процента, был отобран у тех, кто находится ниже них. Но не все из 99,9 процентов отдали им свои куски - это сделали лишь нижние 90 процентов. На пике богатства, в середине 1980-х, 90 процентов наименее богатых людей в сумме обладали 35 процентами богатства страны. Через три десятилетия этот показатель упал на 12 процентов — ровно настолько, насколько увеличилось богатство 0,1 процента.

А между 0,1 процента и 90 процентами расположилась группа, которая живет припеваючи. Она десятилетие за десятилетием держится за свою долю растущего пирога. И коллективно эта группа значительно богаче, чем две остальные группы вместе взятые. В “рассказе о трех классах” (рис. 1) она изображена золотой линией, которая спокойно держится наверху, пока остальные две борются между собой. Здесь находится новая аристократия. Мы — 9,9 процента.

Так что же мы за люди, 9,9 процента? В основном мы совсем непохожи на ярких политических манипуляторов из 0,1 процента. Мы — хорошо воспитанные, одетые в фланелевые костюмы юристы, врачи, дантисты, инвестиционные банкиры среднего звена, MBA с непонятными названиями должностей и прочие высокооплачиваемые профессионалы. В общем, мы из тех людей, которых вы с радостью пригласили бы на ужин. Более того, мы настолько самоуничижительны, что отрицаем собственное существование. Мы по-прежнему настаиваем, что принадлежим к “среднему классу”.

В 2016 году, чтобы попасть в 9,9 процента, нужно было иметь состояние 1,2 миллиона долларов; чтобы добраться до медианы - 2,4 миллиона долларов; наконец, чтобы попасть в верхние 0,9 процента - 10 миллионов долларов. А если вы еще туда не попали, расслабьтесь: наш клуб открыт для любого, кто встал на правильный путь и правильно относится к жизни. Лозунг “Мы — 99 процентов” звучит очень праведно, только вот это лозунг, а не анализ. Семьи из нашей области спектра не знают, с какого конца держать лопату.

А еще мы в основном, хотя и не полностью, белые. Согласно анализу Pew Research Center, афроамериканцы составляют 1,9 процента из самой богатой десятой части населения, латиноамериканцы - 2,4 процента, а все остальные меньшинства, включая азиатов и потомков смешанных браков - 8,8 процента. При этом они суммарно составляют 35 процентов населения.

Одна из главных проблем 9,9 процента - то, что мы постоянно тянем шеи вверх. Мы смотрим на 0,1 процента со смесью восторга, зависти и покорности. А из-за этого мы упускаем другую часть картины. Мы оставили 90 процентов валяться в пыли - и потихоньку ставим позади себя заграждения, чтобы они нас точно не догнали.

Давайте предположим, что вы родились в семье, находящейся ровно в середине графика распределения богатства в США. Как высоко вам нужно прыгнуть, чтобы попасть в 9,9 процента? С финансовой точки зрения измерить это очень легко, и тренд совершенно очевиден. В 1963 году вы должны были стать в шесть раз богаче. В 2016 вам надо постараться вдвое сильнее — иным словом, разбогатель в двенадцать раз, — чтобы зацепиться за нашу группу. Если же вы храбро мечтаете о том, как попадете в середину 9,9%, а не на нижний край, то вам придется стать богаче в двадцать пять раз. С этой точки зрения 2010-е годы очень похожи на 1920-е.

Если же вы начинаете с медианы для небелых людей, то вам придется попрактиковаться в прыжках с шестом. В Institute for Policy Studies рассчитали, что, если не учитывать деньги, вложенные в “товары длительного пользования” вроде мебели или автомобиля, медианное состояние чернокожей семьи в 2013 году составляло 1700 долларов, а латиноамериканской - 2000; сравните это с медианным состоянием белой семьи в 116 800 долларов. Исследование 2015 года, проведенное в Бостоне, показало, что медианное состояние белой семьи в городе составляет 247 500 долларов, а медианное состояние афроамериканской семьи - 8 долларов. Это не опечатка. Это два больших капучино. Бостонскому негру достаточно всего лишь 300 000 стаканчиков с кофе, чтобы попасть в 9,9 процента.

“Но это же неважно”, часто слышите вы, потому что в Соединенных Штатах возможность для скачка имеют все: мобильность оправдывает неравенство. С принципиальной точки зрения это неправда. А в Соединенных Штатах это неправда еще и фактически. В противоположность популярному мифу, экономическая мобильность в “стране возможностей” невысока и продолжает уменьшаться.

Представьте, что вы стоите на социально-экономической лестнице, и к вашей ноге прикреплена резиновая лента, другим концом прикрепленная к ступеньке, где стоят ваши родители. Прочность ленты определяет, насколько сложно вам покинуть ступеньку, на которой вы родились. Если ваши родители стоят высоко на лестнице, то лента подтянет вас наверх, если вы упадете; если низко, то она начнет тянуть вас вниз, когда вы начнете подниматься. Экономисты изображают эту концепцию в виде показателя, который называют “межпоколенческая эластичность доходов” (МЭД); он рассчитывает, насколько отклонение доходов ребенка от среднего зависит от доходов родителей. МЭД, равная нулю, говорит о том, что между доходами родителей и ребенка вообще нет никакой связи. МЭД, равная единице, говорит о том, что ребенку суждено навсегда остаться на том уровне, где он родился.

По словам Майлза Корака, профессора экономики в Городском университете Нью-Йорка, полвека назад МЭД в Америке была менее 0,3. Сейчас же она составляет примерно 0,5. В Америке игра наполовину заканчивается после того, как вы выберете себе родителей. МЭД в Америке выше, чем почти во всех остальных развитых странах. По этой мерке экономической мобильности США ближе к Чили или Аргентине, чем к Японии или Германии.

Все становится еще печальнее, если посмотреть, где именно на лестнице находятся самые прочные резиновые ленты. В Канаде, например, МЭД вдвое меньше, чем в США. Тем не менее, на средних ступеньках иерархии обеих стран дети передвигаются вверх и вниз практически с одной и той же скоростью. Разница - лишь в том, что происходит по краям. В Соединенных Штатах именно дети нижней и, прежде всего, верхней децили — 9,9 процента — чаще всего остаются там же, где родились. Здесь, в стране возможностей, яблочко с высокой яблони действительно недалеко падает.

Весь анализ распределения богатства, конечно, дает только очень приблизительное понимание развивающейся американской классовой системы. Люди постоянно перемещаются по категориям богатства, при этом не всегда меняя свое общественное положение. К тому же, их мнение по поводу того, к какому классу они принадлежат, может заметно отличаться от чужого. Тем не менее, даже если тренды денежной статистики и не могут идеально описать глубинные процессы, они рассказывают нам о невероятной трансформации общества.

Несколько лет назад Алан Крюгер, экономист и бывший председатель Совета экономических консультантов при Обаме, изучал международные данные о мобильности и заметил фундаментальный процесс, который лежит в основе современного положения дел. Он заметил, что уменьшение мобильности и рост неравенства — это не просто два обломка, случайно выброшенных морем в одно время. Море выбрасывает их одновременно на любой берег. Во всех странах одна и та же картина: чем выше неравенство, тем выше МЭД (см. рис. 2). Кажется, словно у человеческого общества есть закономерное стремление к разделению, а затем, когда классы достаточно далеко разойдутся, — к кристаллизации.

Экономисты — люди осторожные и, посмотрев на подобный график, напомнят, что на нем изображена корреляция, а не причинно-следственная связь. Это очень удобная отговорка для тех из нас, кто находится наверху, потому что она поддерживает один из главных мифов американской меритократии: якобы наш успех никак не связан с чужими неудачами. Это приятная идея. Но по всему миру, на протяжении всей истории, богатые люди усиливали социальную кристаллизацию весьма прямолинейно. Они забирали деньги из производственной деятельности и выстраивали межклассовые барьеры. На протяжении истории одна социальная группа чаще всех прочих брала на себя ответственность за обслуживание и защиту этих стен. Когда-то членов этой социальной группы называли аристократами. Теперь же мы — 9,9 процента. Главная разница в том, что мы придумали, как притворяться средним классом и одновременно оставаться на вершине.

Крюгеру так понравился график, изображенный на рисунке два, что он даже придумал ему имя: кривая Великого Гэтсби. Очень хороший выбор, который еще и цепляет меня лично. Время действия романа Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда о разрушении американской мечты — 1922 год; как раз примерно в то время мой прадедушка тайно выводил деньги из Standard Oil и вкладывал их в подставную компанию в Канаде. Издали книгу в 1925-м, когда особый совет обнаружил доказательства того, что акции этой компании попали в руки министру внутренних дел. Автор книги пил в парижских кафе, пока полковник Роберт У. Стюарт прятался от повесток, вызывавших его на дачу показаний перед Сенатом США о его роли в Типот-Доумском скандале. Мы приближаемся к пику неравенства, которое видело его поколение в 1928 году. Уверен, наши предки тоже думали, что так будет продолжаться вечно.

Происхождение видов

За деньги в высший класс не вступишь — так говорила мне бабушка. Но за деньги можно нанять частного детектива. Бабушка была дебютанткой-актрисой из Кентукки и подрабатывала моделью: как ни странно, это очень похоже на Дейзи Бьюкенен из “Великого Гэтсби”. И она точно знала, что делать, когда ее старший сын объявил, что хочет жениться на девушке из Испании. Сыщик вскоре сообщил, что семья невесты зарабатывает на жизнь, продавая газеты на улицах Барселоны. Бабушка тут же прекратила всякое общение с сыном. В действительности семья моей мамы владела большой фабрикой бумажных товаров. И когда родились дети, бабушка наконец сменила гнев на милость. Из благих намерений она помогла новой семье, которая тогда жила на военной базе на Гавайях, вписаться в “Общественный реестр” Нью-Йорка [бюллетень, в котором указаны члены американского высшего общества].

Социологи сказали бы сухим языком науки, что моя бабушка фанатично охраняла семейный «социальный капитал» [связи в высшем обществе] — и не желала, чтобы его украли уличные пройдохи из Испании. В каком-то смысле она была права, хотя и действовала на основании неверных данных. Деньги — это, конечно, мерило богатства, но далеко не единственное. Семья, друзья, общественные сети, личное здоровье, культура, образование, даже место жительства — все это входит в понятие богатства. Нефинансовые формы богатства — не просто привилегии, положенные нам за то, что мы принадлежим к аристократии. Они определяют нас как личностей.

Мы — люди из хороших семей, с хорошим здоровьем, хорошим образованием, хорошими соседями и хорошей работой. Возможно, нам лучше даже называть себя “5Х”, чем “9,9 процента”. Мы настолько опережаем людей, у которых с этими пятью пунктами все не очень , что начинаем даже напоминать новый биологический вид. И, как и во времена бабушки, процесс видообразования начинается с любовной истории - или, если вам угодно, с полового отбора.

На языке вежливости термин, описывающий этот процесс, звучит как ассортативное спаривание. Эта фраза иногда используется в рассказах о чудесах эпохи Интернета, который наконец-то позволил попкорну встретиться с маслом, а фанату “Янкиз” — с другим фанатом “Янкиз”. В основе сегодняшней “ассортативной лихорадки” лежит истина, с которой бы согласилась любая героиня романа Джейн Остин: рост неравенства уменьшает количество подходящих богатых партнеров, а также увеличивает как прибыль тех, кому удалось такого найти, так и убытки тех, кому этого сделать не удалось. Одно исследование показывает, что в последний раз в американской истории такой тщательный подбор супругов по уровню образованию, как сейчас, наблюдался в 1920-х годах.

Большинство из нас, к счастью, не видит этот процесс. Вы знакомитесь с кем-нибудь под деревом в эксклюзивном кампусе или во время профориентации в большой профессиональной фирме, и вуаля — вы уже вдвое богаче. Но иногда, и бабушка это отлично понимала, необходимы экстренные меры. И здесь современная технология оставляет далеко за спиной неуклюжих частных детективов. Выпускники “Лиги плюща”, которые хотят завести семью с равными себе, могут подать заявку на регистрацию в специальной службе знакомств под названием The League. Отбор, естественно, строгий: удовлетворяют лишь 20-30 процентов заявок из Нью-Йорка. Иногда это приложение называют “Tinder для элиты”.

Ошибкой было бы думать, что ассортативность — это симметричный процесс: городская мышь женится на городской, а сельская - на сельской. Куда ближе к правде такое описание: богатая мышь находит любовь, а бедная идет на хрен. Оказывается — кто бы мог подумать? — что людям, которые с трудом сводят концы с концами, труднее удержать партнера. По словам политолога из Гарварда Роберта Патнэма, 60 лет назад лишь 20% детей родителей со средним образованием или ниже жили в семье с родителем-одиночкой; сейчас же эта цифра ближе к 70%. Напротив, среди людей с высшим образованием количество одиноких родителей как не превышало 10%, так и не превышает. С 1970-х годов количество разводов среди пар с высшим образованием значительно снизилось, а среди пар со средним образованием - значительно возросло, несмотря даже на то, что сам брак стал менее распространенным явлением. В свою очередь, распространение родителей-одиночек — это главный фактор, во всех странах препятствующий социальной мобильности, по данным исследования, проведенного экономистом из Стэнфорда Раджем Четти.

Все эти сведения, конечно, не говорят о том, что люди неправы в своем стремлении найти подходящего партнера и создать прекрасную семью. Люди должны — и, скорее всего, всегда будут — стремиться к семейному счастью. Но одно из заблуждений нашего меритократического класса состоит в предположении, что раз наши индивидуальные действия невинны, то их сумма принесет обществу пользу. Мы, может быть, и читали Шекспира, прежде чем поступить на юридический факультет, но мы почти ничего не знаем о трагической стороне жизни. На самом деле мы безмолвно и коллективно сделали выбор в пользу неравенства. А неравенство превращает брак в предмет роскоши, а стабильную семейную жизнь — в привилегию, которую богатая элита передает детям по наследству. Как вы думаете, что из этого получится?

Разделение семей по классу — лишь часть процесса, который создает две различные формы жизни в нашем обществе. Зайдите в местную школу йоги или качалку и увидите, что этот же самый процесс отражается и на наших телах. В Англии XIX века богатые на самом деле были другими. У них было не просто больше денег: они были выше — намного выше. По данным исследования с колоритным названием “Об английских пигмеях и гигантах”, 16-летние мальчики из высших классов в среднем возвышались на целых 8,6 дюйма [22 сантиметра] над недоедавшими ровесниками из низших классов. Мы воспроизводим то же разделение, но по другому набору признаков.

Среди людей с семейным доходом менее 35 000 долларов в год ожирение, диабет, болезни сердца, болезни почек и болезни печени встречаются в два-три раза чаще, чем у тех, чей семейный доход составляет более 100 000 долларов. США — единственная развитая страна, у которой за первые полтора десятилетия XXI века увеличилась смертность малообразованных белых среднего возраста. Одной из основных движущих сил этой тенденции стало то, что экономисты из Принстона Энн Кейс и Ангус Дитон называют “смертью от отчаяния” — самоубийства и смерти, связанные с алкоголем и наркотиками.

Социологические данные недвусмысленно показывают это растущее разделение. Мы, люди 9,9 процента, живем в более безопасных районах, ходим в лучшие школы, не так далеко ездим на работу, получаем более качественные медицинские услуги и, если дело до этого доходит, сидим в более комфортных тюрьмах. А еще у нас больше друзей — таких друзей, которые могут познакомить нас с новыми клиентами или предложить стажировку для детей.

Такие формы богатства имеют дополнительные преимущества: им тяжело подражать, а еще ими безопаснее хвастаться, чем одним только богатством. Наш класс ходит в джинсах и футболках, наследстве нашего якобы скромного происхождения. Мы предпочитаем говорить о нашем статусе, рассказывая об органическом питании, потрясающих достижениях детей и экологичности наших районов. Мы научились отмывать деньги с помощью добродетели.

И, что важнее всего, мы научились передавать все эти преимущества детям. В современной Америке главный фактор, определяющий, вступит ли человек в брак, сохранит ли его, получит ли высшее образование, будет ли жить в хорошем районе, обзаведется ли общественными связями и будет ли здоров — то, как с этим обстояли дела у его родителей.

Мы оставляем далеко 90 процентов и их детей далеко позади, в груде долгов и плохих решений, которые все копятся и копятся. Мы не обращаем внимания на тот простой факт, что родительство в Соединенных Штатах дороже, а материнство — опаснее, чем в любой другой развитой стране, что кампании против планирования семьи и репродуктивных прав наибольший вред наносят именно нижним 90 процентам, а политика “закона и порядка” сталкивает их еще дальше вниз. Мы предпочитаем считать их сравнительную бедность грехом: почему они просто не могут собраться?

Новые формы жизни, естественно, порождают новые, принципиально иные формы сознания. Если сомневаетесь, то явно не читали объявления о “личных и домашних услугах” на Monster.com. Когда я пишу эти строки, в разделе с моим городом, Бруклайном, штат Массачусетс, висит объявление “занятой профессиональной пары”, которая ищет “няню на неполный день”. Няня (или нянь — в объявлении избегают любых аллюзий на пол) должна быть “яркой, любящей и энергичной”, “дружелюбной, умной и профессиональной” и “очень хорошо общаться, как письменно, так и устно”. Она (давайте предположим по теории вероятностей, что это будет “она”) должна “помогать с уходом и развитием” двум детям и “нести ответственность за все аспекты потребностей детей” — в том числе купание, одевание, кормление и доставку в школу и всякие кружки и секции. Поэтому “высшее образование в области воспитания детей раннего возраста” будет “плюсом”.

В общем, от няни требуются все атрибуты, которыми должен обладать великолепный, профессиональный родитель с высшим образованием. За тем исключением, что она, конечно, не станет родителем. Нет никаких шансов, что няня сможет поменяться местами с нашей занятой аристократической семьей. Она “должна знать правильный этикет в профессионально управляемой семье” и быть готова “адаптироваться к меняющимся обстоятельствам”. Еще от нее требуется “опыт работы няней не менее 5 лет”. А это резко уменьшает вероятность того, что она получит юридическое образование, которое позволит ей преодолеть классовый барьер. При этом все навыки, образование, опыт и профессионализм нашей няни дадут ей лишь “работу на неполный день”.

Объявление написано безупречным деловым языком XXI века, но на самом деле эта семейная пара ищет гувернантку — самую противоречивую фигуру викторианской литературы, которая внешне неотличима от представителей высшего класса и в то же время определенно в него не входит. Лучшим способом для нашей няни подняться по социальной лестнице будет, скорее всего, последовать примеру Джен Эйр и сбежать с хозяином (или хозяйкой) дома.

Если не ограничиваться только персонажами нашего ненаписанного романа о няне и ее хозяевах — людях “5Х”, то вы увидите на горизонте знакомую линию. “Кривая Гэтсби” умудрилась воспроизвести себя в социальном, физиологическом и культурном капитале. Если точнее, кривая всего одна, но она работает с самыми разными формами богатства.

Рост неравенства не следует только из скрытых законов экономики, как ошибочно утверждал обычно мудрый Томас Пикетти, заявив, что исторический процент прибыли от капитала превышает исторический процент роста экономики. Неравенство обязательно укрепляет себя с помощью других, нефинансовых форм богатства и власти. Мы используем эти формы капитала, чтобы проецировать наши преимущества на саму жизнь. Мы взираем на мир с вершины наших высших добродетелей точно так же, как английский высший класс смотрел на рабочих с высоты своего роста, будто разница между высшими и низшими классами обусловлена самой природой. Именно так делают аристократы.

Привилегия образования

Моя 16-летняя дочь сидит на кушетке и разговаривает с незнакомцем о своих планах и мечтах. Мы пришли сюда, и это звучит довольно зловеще, потому, что, по ее словам, “все мои друзья так делают”. На какое-то мгновение я даже задумываюсь, не подписались ли мы, сами того не желая, на какую-то терапию. Женщина в строгом костюме строго смотрит на меня и говорит: “в такое время страдать от тревожности - это нормально”. Она действительно считает себя настоящим психотерапевтом. Но она еще не знает, что причина моего беспокойства — мысль о том, что за “базовый пакет” консультаций о поступлении в колледжи мне пришлось бы заплатить ей 12 000 долларов. А главное предназначение этих консультаций, судя по всему, лишь в том, чтобы приглушить мои тревоги. Чтобы получить хоть какую-нибудь пользу от пробной консультации, я попросил рекомендации по поводу летнего времяпрепровождения. Нам посоветовали десятидневную “культурную поездку” по Франции для школьников. В абитуриентском бизнесе это известно как “обогащающий опыт”. Вернувшись домой, я посмотрел, что это за поездка. “Обогащение” стоило 11 000 долларов за десять дней.

А потом я услышал легенду о “SAT-шептуне” [SAT — стандартизованный тест для приёма в американские высшие учебные заведения]. Если вы поедете по желто-коричневым долинам калифорнийского побережья, мимо дизайнерских домов, которые появляются везде, где технологические “компании-единороги” начинают сорить золотыми акциями, то обязательно его встретите. Его одноклассники все еще помнят, что почти сорок лет назад он был одним из главных вундеркиндов страны. Тогда он и его такие же не по годам развитые братья и сестры демонстрировали свои выдающиеся словесные и музыкальные таланты по местному телевидению. Сейчас же клиенты по всему штату приглашают его на специальные сессии по подготовке к экзаменам для своих 16-летних детей. Двухчасовая сессия на выходных обойдется вам в 750 долларов плюс транспортные расходы (по будням — скидки). Некоторые клиенты приглашают его каждую неделю в течение года.

В этот момент я даже задумываюсь, не была ли легче жизнь раньше, когда можно было просто купить место в элитном университете. А потом напоминаю себе, что дедушка продержался в Йеле всего год. Тогда даже из университета “Лиги плюща” могли выгнать, если ты плохо учился. Сегодня же нужно выкинуть что-то невообразимое, что попадет в новости, чтобы тебя отчислили.

Я неизбежно начинаю придумывать речь, которую произнесу для дочери. Можно вполне вести отличную жизнь, не оканчивая колледжа с громким именем, скажу я. Мы любим тебя такой, какая ты есть. Мы — не из тех, кто вешает наклейки на заднее стекло машины, чтобы похвастаться, какие мы замечательные родители. И вообще, зачем тебе становиться инвестиционным банкиром или корпоративным юристом? Но я так и не произношу эту речь, потому что знаю: она сразу поймет, что я просто вру.

Расовый и половой состав студентов элитных университетов сейчас более разнообразен, но вот их финансовый скелет за тридцать лет закостенел. В 1985 году 54 процента студентов 250 колледжей с самым строгим отбором происходили из семей, входящих в нижние три квартили распределения доходов. В 2010 году таких студентов осталось лишь 33 процента. Исследование 2017 года показало, что в 38 элитных колледжах, в том числе пяти университетах “Лиги плюща”, учится больше студентов из семей верхнего 1 процента, чем из нижних 60 процентов. В книге Excellent Sheep (2014) Уильям Дересевич, бывший профессор английского языка в Йеле, отлично описал ситуацию: “Наша новая многорасовая, гендерно-нейтральная меритократия придумала способ сделать себя наследственной”.

Кроме того, богатые пользуются плодами специальной позитивной дискриминации, разработанной под их нужды. Дэниэл Голден указывает в The Price of Admission, что политика наследственного зачисления награждает абитуриентов, достаточно предусмотрительных, чтобы родиться у бывших студентов этих университетов. Даже спортивные стипендии, что может показаться неожиданностью, тоже в первую очередь уходят богатым детям, которые занимаются лакроссом, сквошем, фехтованием и прочими дорогими видами спорта, популярными в частных и элитных государственных школах. А среди богатейших 0,1 процента снова становится популярен старый добрый метод — просто принести в университет папины деньги. Возьмите хотя бы Джареда Кушнера, выпускника Гарварда.

Главной золотой жилой позитивной дискриминации для богатых, конечно, остаются частные школы. Только 2,2% американских студентов - выпускники нерелигиозных частных школ, но при этом эти же выпускники составляют 26 процентов студентов Гарварда и 28 процентов студентов Принстона.

Другие программы позитивной дискриминации, которые помогают сделать внешность студентов более разнообразной, безусловно, основаны на благих намерениях. Но в определенной степени даже они — всего лишь продолжение этой же системы сохранения богатства. Отчасти их функция состоит в том, чтобы богачи по-прежнему блаженно верили, что их колледж открыт для всех, и туда можно поступить чисто за счет таланта.

Тем не менее, критерии отбора в самые крутые университеты все ужесточаются, так что даже детям 9,9 процента приходится тяжелее. Но не беспокойтесь, дети 9,9 процента! Для вас создали целую линейку новых элитных колледжей. Благодаря амбициозным университетским администраторам и постоянно расширяющейся рейтинговой машине в U.S. News & World Report 50 колледжей сейчас стали столь же избирательными, как Принстон в 1980 году, когда я туда поступал. Университеты, похоже, всерьез думают, что чем больше абитуриентов отсеять, тем круче они будут. Но на самом деле это всего лишь значит, что они решили использовать свои огромные бюджеты, субсидируемые деньгами налогоплательщиков, чтобы поддерживать привилегированный класс вместо того, чтобы выполнять свой долг и создавать образованное общество.

Вместе с процентом отсеянных студентов с такой же потрясающей скоростью растет и плата за обучение. В сравнении с медианной зарплатой в стране плата за обучение в элитных университетах между 1963 и 2013 годами выросла втрое. Добавьте к этому консультантов, “шептунов”, уроки игры на скрипке, частные школы и плату за благотворительные акции по спасению деревень в Микронезии, и денег понадобится еще больше. Да, справедливости ради, финансовая помощь действительно помогает многим семьям и не дает затратам на обучение расти так же быстро, как его реальной стоимости. Но все равно остается вопрос: почему богатые с такой готовностью просто покупают себе место в университете?

Короткий ответ очевиден: потому что оно того стоит. В Соединенных Штатах молодые специалисты с высшим образованием зарабатывают на 70 процентов больше, чем их ровесники. Прибыль от диплома сейчас на 50 процентов выше, чем в 1950 году, и значительно выше, чем в любой другой развитой стране. В Норвегии и Дании “образовательная премия” меньше 20 процентов, в Японии - меньше 30 процентов, даже во Франции и Германии не превышает 40 процентов.

И это мы еще даже не говорили о разнице между “хорошими” школами и всеми остальными. Через десять лет после поступления в колледж, согласно данным Министерства образования, медианная заработная плата верхней децили выпускников всех университетов составляла 68 000 долларов. Но верхняя дециль выпускников 10 самых высокооплачиваемых университетов получала в среднем 220 000 долларов (а выпускники Гарварда - и вовсе 250 000), а верхняя дециль выпускников следующих 30 университетов - 157 000 долларов. Что неудивительно, университеты из первой десятки принимали лишь 9 процентов поступающих, а из следующей тридцатки - 19 процентов.

Да, вполне возможно получить хорошее образование во многих университетах, которые наша одержимая рейтингами система не считает “хорошими”. Но вот “плохие” университеты на самом деле плохи. Тем, кто совершил ошибку и родился не у тех родителей, наше общество предлагает своеобразную виртуальную систему образования. Там есть здания, похожие на колледжи — но на самом деле это не колледжи. А еще там есть долги за обучение — и они, к сожалению, реальны. Люди, поступающие в эти голограммы учебных заведений, не получают образовательной премии — вместо этого они оказываются на положении кабальных работников.

Так каков же реальный источник этой премии за “хорошее образование”, к которой мы все стремимся? Мы очень любим рассказывать, что эта премия — вознаграждение за знания и навыки, которые дает нам образование. Есть и другое объяснение, которое обычно идет в ход после того, как мы выпьем: премия — вознаграждение за хорошо работающую голову, которая у нас была еще до того, как мы вообще впервые ступили на территорию кампуса. Мы, как деликатно выражаются некоторые социологи, являемся “когнитивной элитой”. За обоими этими объяснениями прячется один из основополагающих мифов нашей меритократии. Так или иначе мы говорим себе, что рост образовательной премии напрямую обусловлен тем, что образованные люди в современной экономике становятся все ценнее. Те из нас, кто более одарен, не просто опережают всех прочих, но еще и получают вознаграждение, прямо пропорциональное нашим достоинствам.

Но на самом деле люди с высшим образованием зарабатывают настолько больше остальных в основном не потому, что лучше других выполняют свою работу, а потому, что работают на работах другой категории. Более половины выпускников “Лиги плюща”, например, отправляются по одному из четырех карьерных путей, обычно доступных только хорошо образованным людям: становятся финансистами, консультантами по менеджменту, медиками или юристами. Если проще, давайте скажем, что в мире существует две категории профессий: те, в которых специалисты имеют коллективное влияние на размер своих окладов, и те, где их просто ставят перед фактом, сколько они будут получать. Лучше, конечно, принадлежать к первой группе. И, что неудивительно, именно там вы найдете выпускников лучших университетов.

Почему врачи в Америке получают вдвое больше, чем во всех других богатых странах? Учитывая, что Соединенные Штаты пять раз занимали безнадежное последнее место в рейтинге систем здравоохранения государств с высоким уровнем дохода, составляемом Commonwealth Fund, трудно предположить, что американские врачи вдвое лучше умеют спасать жизни. Дин Бейкер, старший экономист Центра экономических и политических исследований, предлагает более вероятное объяснение: “когда экономисты вроде меня смотрят на американскую медицину, то, вне зависимости от того, левых или правых взглядов придерживаются, видят там нечто ужасно похожее на картель”. Благодаря своему влиянию на количество мест в медицинских школах, доступность резидентур, лицензирование врачей с иностранными дипломами и роль практикующих медсестер, врачебные организации, по сути, могут ограничить конкуренцию, с которой приходится иметь дело их членам. И именно этим они и занимаются.

Юристы (по крайней мере, элитная их часть), похоже, тоже научились играть в эту игру. Даже после того, как так называемый “пузырь юридических школ” лопнул, американские юристы занимают первое место в международных рейтингах зарплат и получают более чем вдвое больше денег, чем их носящие парики британские коллеги. Тодд Хендерсон, профессор юриспруденции из Чикагского университета, в статье 2016 года для журнала Forbes высказался без обиняков: “Американская юридическая ассоциация - это одобренный государством картель”.

Похожие хитрые схемы лицензирования прикрывают “самых достойных” и во многих других областях. Ученые Бринк Линдси и Стивен Телес описывают эти механизмы в The Captured Economy. В стоматологиях, например, есть “стеклянный потолок”, ограничивающий количество процедур, которые стоматологи-гигиенисты могут выполнять самостоятельно. Благодаря этому их начальники, выполняющие эту работу, попадают в число 9,9 процентов. Законы об авторском праве и патентах поддерживают прибыли и зарплаты в отраслях фармацевтики, программирования и развлечений, где требуется специальное образование. Впрочем, все эти хитрости — мелочь по сравнению с тем, что творится в высокотехнологическом и финансовом отраслях, двух самых мощных и влиятельных секторах экономики.

Сейчас, к счастью, никто уже не верит в сказки технологического сектора, в которых гениальные, непокорные ковбои с помощью инноваций разрушают застоявшийся статус-кво. На самом деле пять компаний-монстров — вы все знаете их имена — вместе стоят около 3,5 триллиона долларов и представляют около 40 процентов рыночного капитала на бирже NASDAQ. Практически весь остальной технологический сектор состоит из виртуальных организаций, которые терпеливо ждут своей очереди продаться этим монстрам.

Давайте скажем начистоту: цифры капитализации — это как деньги из “Монополии”, на которых нарисованы смайлики. Наше общество уже довольно давно придумало, как справиться с компаниями, которые пытаются монополизировать рынок вязких веществ вроде нефти. Но мы еще не знаем, как бороться с монополиями, которые вырастают из сетей и экономического эффекта масштаба на информационном рынке. И, пока мы не научимся с ними бороться, избыточные прибыли будут получать те, кто ближе всех подобрался к хлебному месту. Можете быть уверены: это самые “достойные” люди.

Но самый главный “отец-благодетель” сегодняшнего меритократического класса — это, конечно же, индустрия финансовых услуг. Американцы сейчас отдают финансовому сектору каждый двенадцатый доллар из ВВП; в 1950-х банкиров вполне устраивал и каждый сороковой доллар. Их игра, конечно, чуть более сложна, чем “хватай деньги обеими руками”, но ее сущность стала очевидна во время финансового кризиса 2008 года. А общество компенсирует все риски, а финансовые гуру садятся за зеленое сукно игорного дома. Орел - они выигрывают, решка - мы проигрываем. Наша нынешняя финансовая система неестественна. Ее десятилетиями выстраивали влиятельные банкиры, чтобы обеспечить себя и свое потомство.

А кто ничего не получает от игры? Рабочие на автомобильных фабриках, например. Или воспитатели. Или продавцы в розничных магазинах. Мебельщики. Работники пищевой промышленности. Заработные платы американских производственных рабочих и сотрудников сферы услуг плетутся где-то в середине международных рейтингов. Исключительность американских зарплат заканчивается там, где начинается работа, не требующая высшего образования.

Видите ли, когда образованные люди с замечательными послужными списками объединяются в банды, чтобы продвигать свои коллективные интересы, это представляют служением общественному долгу. Они будто бы гарантируют высокое качество обслуживания, обеспечивают справедливые условия труда и заслуженное вознаграждение за достоинства. Вот почему мы делаем это с помощью “ассоциаций” и с помощью таких же, как мы, профессионалов в белых туфлях. Но вот когда тем же занимается рабочий класс, создавая профсоюзы, это превращается в нарушение священных принципов свободного рынка. Это же просто грабеж средь бела дня, и вообще, это деструктивно!

Представьте, что бы было, если бы рабочие стали нанимать консультантов и “комитеты по компенсации”, состоящие из их коллег в других компаниях, которые рекомендовали бы, сколько им платить. Получилось бы... хотя мы знаем, что получилось бы: исполнительные директора работают именно так. Вовсе не совпадением стало то, что “образовательная премия” резко выросла одновременно с разгромом профсоюзов. В 1954 году 28 процентов всех рабочих состояли в профсоюзах, а в 2017 году - всего 11 процентов.

Образование — не бумажка об окончании университета, а само образование — это всегда хорошо. Настоящее образование открывает разум для нового и готовит хороших граждан. К нему нужно стремиться ради блага общества. Но в нашей разбалансированной системе образование превратили в частное благо, которое оправдывается лишь повышением зарплат его получателей. Вместо того, чтобы объединять и обогащать нас, образование разделяет и обедняет. Проще говоря, наши достойные идеалы образования не могут справиться с мощью “кривой Великого Гэтсби”. Параметр, который в наибольшей степени коррелирует с ростом “образовательной премии”... да, вы угадали, это межпоколенческая эластичность доходов (МЭД). Во всех странах наблюдается одно и то же отношение: чем выше “образовательная премия”, тем ниже социальная мобильность.

Раздумывая над образованием дочери — так, никаких консультантов, и “SAT-шептуна” я тоже нанимать не буду — я понимаю, почему от этого представления о “достоинствах” так трудно избавиться. Если я... ну, то есть, она сможет это сделать, это лучшее доказательство того, что мы этого достойны! А если систему можно обмануть, то способность обмануть систему — это просто новая проверка на достоинство.

Ну, давайте тогда возьмем и заменим экзамены SAT соревнованиями по шаффлборду в высоких широтах, или чем хотите. Кто сомневается, что мы освоим и эту игру? Как быстро мы сможем убедить себя в том, что полностью достойны всех богатств, получаемых благодаря нашему непревзойденному умению играть в шаффлборд? Как быстро мы доведем до совершенства систему подготовки юных виртуозов шаффлборда? Кто-нибудь из нас хотя бы заметит, куда плывет корабль?

Давайте предположим, что кто-нибудь из нас все-таки поднимет голову и увидит айсберг. Заставит ли он нас уменьшить стремление вырастить самых лучших детей? Мрачная правда состоит в том, что пока родительский долг находится в прямом противостоянии с долгом гражданским, мы просто отправимся в путешествие с парой лишних скрипок.

Продолжение=>

Оригинал: The Atlantic, «The 9,9 percent is new american aristocracy»

Перевод: Loony and Spectral с diary.ru