Дзубан Александр Владимирович. Интервью, часть 1.
— Добрый день!
Здравствуйте!
— Мы знаем, что Вы окончили бакалавриат, магистратуру и аспирантуру ФНМ, а также часто участвуете в мероприятиях, организуемых факультетом. Расскажите, почему в качестве места обучения Вы выбрали именно ФНМ? И всегда ли Вы увлекались химией и естественными науками?
Когда я учился в школе, вечером в программе “Время” показывали какие-то сюжеты, где были вставки с умными дядями и тётями, которых подписывали “учёный”, придавая тем самым флёр значительности. Вот и мне захотелось тогда стать кем-то подобным. Хотя потом оказалось, что “учёный” – это громко сказано.
Мои родители, их братья и сёстры работают врачами, а бабушки и дедушки – учителя, то есть я из семьи интеллигентов, если можно так выразиться. Большое влияние оказали на меня не столько родители, сколько, в первую очередь, бабушка со стороны отца, которая очень рано научила меня читать, а также бабушка и дедушка по маминой линии. Бабушка со стороны матери работала учителем химии, а дедушка – физики, поэтому дома всегда присутствовала атмосфера не то чтобы тяги к естественным наукам, но заинтересованности. Когда в детстве меня спрашивали про будущую профессию, все очень удивлялись, что я не хочу быть врачом как мои родители. Я же говорил: “Хватит врачей, давайте я сам определюсь”. Надо отметить, что очень долгое время я хотел стать учителем, но уже потом, когда поступил в университет, понял, что это крайне сложная профессия, однако всё равно пришёл к ней.
Сейчас я, так или иначе, больше занимаюсь преподаванием, но не без участия науки, конечно, ведь это неотъемлемая часть высшего образования. Закономерно вспомнить здесь Нобелевского лауреата и довольно незаурядного человека Ричарда Фейнмана: «Преподавание, следуя развитию науки, должно непрерывно менять свои формы, ломать традиции, искать новые методы». В моем складе ума превалирует естественно-научная часть, желание что-то выяснить. Эта аналитическая черта во мне проявилась достаточно рано, ещё когда мне понравилось разбирать свои игрушки. Это сильно сказывалось: я их разбирал, собирал, оставались какие-то детали, но всё равно всё работало. А сколько часов у дедушки я разобрал, уже и не вспомню. В старших классах появилось увлечение математикой и олимпиадами, но не классическими, т.е. поэтапными, а творческими. Они давали больший простор для мысли; сейчас это, например, “Кенгуру”.
Когда началась химия, всё было предрешено: меня не заставляли, мне самому было интересно. Бабушка до сих пор занимается частными уроками, она работает репетитором, сколько я себя помню. Когда к ней приходили ученики, я всё слушал, читал “Химию и жизнь”, разгадывал кроссворды вместе с ними. Постоянно отвлекал их вопросами: “А вот это? Это что такое?” Эта естественно-научная направленность не мешала мне одновременно достаточно углубленно заниматься русским языком и, в частности, участвовать в олимпиадах по русскому языку. В старших классах учителя спрашивали, почему у меня такой широкий кругозор, а я ведь просто занимался тем, что нравится. Позже я сузил свою специализацию до естественных и точных наук, но без знания русского языка это очень проблематично, ведь когда преподаешь, необходимо хорошо владеть речью.
— Была ли у Вас в школе возможность заниматься какой-то научной или проектной деятельностью? Хотели ли Вы тогда участвовать в чём-то подобном?
Да. Город, в котором я рос, небольшой, 50 тысяч жителей примерно, это районный центр в Смоленской области. У нас была школа с профильными классами, я учился в экономико-математическом, но ещё у нас был научный клубу. Это что-то вроде кружка по интересам. Мы не делали науку, как это сейчас принято в проектной деятельности: просто узнавали какие-то интересные вещи и делились ими, делали доклады, выступали. Словом, выполняли в большей степени реферативную работу.
Поскольку в то время происходила очень слабая фильтрация в информационном научном поле, широкое распространение получила литература по паранауке и лженауке, её было много на полках, она хорошо продавалась и легко читалась. В какой-то момент я интересовался, каюсь, свойствами структурированной воды. У меня был большой реферат на эту тему. Я даже проводил эксперименты: выдерживал в ней железный гвоздь, медь, что-то ещё, не делал только опыт со льдом. Уже во время учёбы в университете у меня стало развиваться критическое отношение к любой информации, и стало понятно, что всё это яйца выеденного не стоит. Поэтому я, если опустить все приставки, пытался заниматься в школе чем-то, но всё это совершенно несопоставимо с тем, что делают школьники сейчас. Хотя опыт, конечно, получился достаточно хороший: это стремление узнать что-то новое и приложить свои знания. Особых умений здесь не требовалось, поэтому это было чисто приятной тратой времени.
— Вам опыт такой работы как-то пригодился потом в учёбе или, может быть, в работе?
Я бы сказал, что только с одной стороны: у меня уже был какой-никакой опыт выступлений на публике. Когда приходилось делать доклад, в первую очередь, именно он помогал справиться.
— Вы сразу поняли, что хотите учиться на ФНМ в МГУ? Или Вы также рассматривали другие вузы и факультеты?
Это получилось спонтанно. Моим будущим просто из-за склада характера и отношению к жизни больше всего занималась бабушка. Она приобретала вузовские справочники, образовательные программы, показывала их мне, мы всё обсуждали. На самом деле, до середины 11-го класса я и не знал, где буду учиться и куда вообще хочу поступать. Из науки в тот момент меня интересовали две области: химия и математика.
Кстати, на дне открытых дверей в Московском университете на Факультете наук о материалах я был лишь однажды, и это было уже весной. В большом российском справочнике прочитал о том, что такой факультет существует, и подумал: “Почему бы не съездить на день открытых дверей?” Мне представлялось тогда, что в Московском университете есть Химический, Физический факультеты и т.д., то есть химия в целом, физика или математика в целом. Наверное, если бы я знал про группу химиков-вычислителей на Химическом факультете, специализирующуюся на физической химии, то я бы выбрал её. Хорошо помню тот день, когда увидел, что на ФНМ как химии, так и физике и математике уделяется равное количество времени. Однако если бы мне сказали, что отдельно и в весьма существенном объёме преподаётся такая часть математики и физики, как механика (!), которую я терпеть не мог, то, наверное, и не пошел бы на ФНМ. Вместе с тем это была хорошая школа. Не скажу, что очень сильно страдал, но напряжение было немалое. Приходилось прикладывать усилия, это естественно, заставлять себя. Одно дело, когда изучаешь то, что тебе очень нравится, а другое дело, когда то, к чему у тебя душа не лежит. Но потихоньку всё сложилось, улеглось, и я совершенно не жалею и очень даже рад тому, что я закончил именно Факультет наук о материалах. Когда же у меня спрашивают: “Куда поступать?”, я ничего не советую однозначно. Только рассказываю все известные мне плюсы и минусы тех факультетов, институтов, университетов, к которым имею отношение или которые хоть сколько-то знаю. Решение всегда должно оставаться за вопрошающими, ведь это их ответственность, их жизнь, их будущее.
Как я уже сказал, я и сам в свое время не знал, где лучше учиться. Я посетил Московский университет, затем посмотрел программу обучения в Российском химико-технологическом университете имени Д.И. Менделеева, сходил в приёмную комиссию. Пробыв там примерно час, понял, что никогда больше не переступлю порог этого заведения. Уж очень неприятная была приёмная комиссия, место, где она расположена, отношение к абитуриентам, в общем, вообще ничего не понравилось. На момент, когда я поступал, это было так, про сейчас не знаю. Добавлю только, что у меня теперь уже немало знакомых и коллег из РХТУ, и все они прекрасные люди.
Ещё на примете была Московская академия тонкой химической технологии, сейчас она входит в состав РТУ МИРЭА. Туда поступила моя одноклассница, а я даже не доехал до этого вуза, поскольку мы быстро остановились на МГУ. Всё было почти решено, и волноваться не о чем. Я сдавал ЕГЭ, мой год был последним экспериментальным, когда его вводили. Это значит, что если кто-то получал в школьных оценках по результатам года 5, а за экзамен 4, то в аттестат ставили 5, поэтому мне не понадобилось для поступления ничего, кроме аттестата с отличием и дипломов олимпиад. Сейчас же всё решает ЕГЭ.
Я уверенно шёл на медаль, которая давала тогда льготы при поступлении, были у меня и олимпиады регионального уровня, которые тоже учитывались при приёме в Московский университет. Приехал в начале июля со всеми документами, подал их, мне сказали, что с таким пакетом я практически принят, так что чуть ли не всё само собой произошло. В итоге я не сдавал никаких вступительных экзаменов и в тот же день уехал домой, хотя мы с мамой приехали с большой сумкой вещей, чтобы остаться на неделю у знакомых, если будет такая необходимость.
— Механика была единственной областью в курсе ФНМ, которая Вам не нравилась? И создало ли это какие-то большие трудности во время обучения?
Я начну с последнего вопроса. Конечно, это создало трудности. Я занимался с коллегой дедушки, очень сильным педагогом по физике, в старших классах, но всё-таки это была школьная физика для подготовки к университету. Если химия в университете хоть как-то стыкуется, то физика начинается иная, как и математика. Было сложно, потому что я оказался несколько излишне самоуверен, когда у нас всё началось. Сначала было хорошо, понятно, но пришли результаты первой контрольной по физике, и я очень сильно расстроился. Тогда я сознал, что надо напрягаться, это очень сильно подстегнуло. Меня разочаровывало то, что далеко не всё удавалось. Естественно, приходилось учиться, университет для того и существует. Часто сложно было потому, что даже когда ты во всём разобрался и можешь применять эти знания, – ну не хочется просто этого, вот не хочется… И хоть зубы сводит, но приходится делать. «Сдал и забыл», конечно, но при этом эмоциональное подкрепление очень сильно сказалось. Я его использую в своей практике сейчас. Сильное желание или нежелание чего-то способствует усвоению материала. Я помню очень многое из того, что мне потом не пригодилось в работе, но эти темы возникают в обсуждениях на научных конференциях, когда я слушаю доклады и различные лекции.
Теперь отвечаю на первую часть вопроса: наверное, не было больше ничего такого, к чему бы не лежала душа, хотя было то, с чем было непросто, например, квантовая физика. У нас был отличный преподаватель, но лекции и семинары достаточно тяжёлые. Для этой науки нужно иметь вообще особый склад ума. Если вы общались с людьми, которые занимаются квантовой физикой или квантовой химией, то, наверное, у вас могла сложиться общая картина, что, как правило, это люди “в себе”. Мне же всегда, несмотря на некоторую присущую интровертность, была ближе открытость природе, что ли, но никак не въедливость на субатомный уровень.
Остальные предметы? Высшая математика. Здесь, конечно, совершенное обаяние Игоря Германовича Царькова. Его жёсткое преподавание, насколько я понимаю по слухам и отзывам, с годами стало мягче. Если вы спросите у людей, которые учились до меня, они наверняка сразу скажут, что когда учился я, было уже мягко, но мы страдали, много страдали с математическим анализом.
О предметах, которые меня вдохновляли... Есть только один такой. Он коренным образом изменил мою жизнь, и это связано не столько с самим предметом, сколько с лектором. Это физическая химия на третьем курсе, тогда ещё просто “Химическая термодинамика”. У нашего курса и лекции, и семинары вела Ирина Александровна Успенская. Я настолько загорелся этой наукой, что уже на следующем году обучения перешел в другую лабораторию, где сделал оба своих диплома и продолжил в дальнейшем свою научную работу и карьеру.
Как ни странно, я никогда не считал, что есть лишние предметы. У многих возникают вопросы: ”Зачем нам история или русский?” Это можно долго обсуждать, но всё-таки университет должен давать комплексное образование, не однобокое. Конечно, иногда было скучно, и обидно то, что в этот момент ты осознаёшь, что и преподаватель испытывает то же самое. Хотя были моменты и ещё более удручающие: когда понимаешь, что преподаватель интересен одному человеку, а всем остальным — нет, но он не может это открыто сказать просто из-за того, что оказывается настолько воспитанным в классическом ключе человеком, что не может себе такого позволить. Это всегда грустно.
Опять же, запоминаются предметы, где было какое-то эмоциональное подкрепление, эмпатия, сомыслие.
— Во время обучения Вы жили в общежитии? Было тяжело жить без родителей, или же Вы быстро адаптировались?
Да, я жил в общежитии и, как это принято говорить, благодарен судьбе и университету за предоставленную возможность. Всю среднюю школу я прошёл сугубо домашним ребенком, очень мало участвовал в активной внеклассной деятельности. Был круг друзей, с которыми я общался, но не так, чтобы мы вместе большой компанией где-то собирались, так что в итоге я был эдаким домашним червем. При этом свободного времени оставалась масса, и я до сих пор жалею, что не потратил его на какое-нибудь музыкальное образование или что-то подобное. Всё уходило на художественную литературу и научную, на прогулки.
Вопрос с общежитием даже не обсуждался, поскольку в Москве не у кого было остановиться на такой срок. Имелись какие-то дальние родственники, но совесть не позволяла. Плюс университет предоставлял общежитие иногородним – Дом аспиранта и стажера (ДАС). Всё очень удачно получилось, потому что мы жили во втором корпусе, по-моему, через год после ремонта, то есть уже в обновлённых комнатах. Было, конечно, непросто, просто потому что тебя вырывают из уютной домашней жизни. Тем не менее я быстро приспособился и организовался. Да, первое время было тяжело, но как ни странно, сейчас я вспоминаю, что мне было легко вставать рано, чтобы приготовить поесть, и вечером что-то тоже сделать. Сейчас вообще невозможно представить, что я рано встаю! Если приходится вести занятие на первой паре, проклинаю всё.
Тогда всех первокурсников селили по четыре человека в большие комнаты, было много места, потом же началось небольшое уплотнение. Мы жили в комнате впятером, и, конечно, возмущались, но по нормам это проходило. Я делил площадь с двумя своими однокурсниками, потом, если не ошибаюсь, через пару месяцев к нам заселились ещё два молодых парня, только из армии. Они ходили на дополнительные подготовительные курсы к поступлению в Московский университет, оба потом учились на журфаке, и это были очень приятные в общении молодые люди. Однако жить в общежитии было не так просто, потому что всё-таки приходилось следить за бюджетом. Понятно, что есть небольшая стипендия и какая-то помощь от родителей, но всё равно нужно планировать и экономить.
Это было то ещё время… К счастью, вы уже не застали, но в первые годы моей учёбы в общежитии были распространены кражи. Они начали прекращаться, когда усилили контроль за безопасностью в здании. К сожалению, я тоже стал одной из жертв. Сосед заигрался в Lineage 2 и забыл закрыть на ключ входную дверь перед сном. А посреди ночи нас, выражаясь жаргонным языком, обнесли. Всю технику забрали, телефоны не трогали, видимо, такие никудышные были. Даже сумки и кошельки проверили. Я очень хорошо помню тот день: мы вызывали полицию, а я пропустил тогда полдня, включая утренний практикум по неорганической химии. Мы с соседями писали заявления, у нас брали показания, но ничего потом, как водится, не разрешилось. Через год-два количество краж в общежитии значительно уменьшилось, и оно стало одним из самых безопасных. На втором курсе я переехал в “трёшку”, относительно более удобную, где жил с однокурсником и парнем постарше.
Потом во мне проснулся “разумный эгоизм” – желание делать благо не себе, а всем вокруг, чтобы и самому тоже было хорошо, поэтому я начал частично вливаться в движение студкома, официально там не состоя. Не числился я ни председателем, ни замом, просто занимался чем-то в удовольствие для себя и других.
Вы не поверите, насколько тяжело было съезжать из общежития, из ДАСа, который стал родным домом. С ним связано такое количество воспоминаний! Когда на старших курсах обучения в магистратуре предоставляли возможность переехать в Главное здание, я отказался. Потом, однако, немного пожалел, потому что расстояние влияло на продуктивность. Когда же я в аспирантуре всё-таки переехал в Главное здание, пожалел уже об этом. Психологически стало сложнее: пропало разделение на дом и работу. Когда это 2-3 минуты пешком, это совершенно не то же самое, что 30-40 минут. В хорошую погоду, помню, мы с ребятами ходили пешком до общежития, нечасто, конечно, но весной или летом такое бывало. От университета до ДАС 7 км, то есть это 45-50 минут спокойным шагом. По московским пробкам столько же занимал путь на общественном транспорте, особенно утром.
Общежитие дало мне огромный опыт и воспитание. Это, в первую очередь, общность, поскольку у меня есть однокурсники, которые были иногородними и не жили в общежитии, и не стану обобщать, но имела место некая дистанцированность, а вот общежитие упрочняло коллектив. Мы были дружным курсом и часто собирались, и москвичи к нам приезжали на всевозможные праздники и посиделки, поэтому много хорошего связано с ДАСом.
Однокурсники уезжали постепенно: кто-то заканчивал учиться и не шёл в магистратуру, кто-то переезжал в Главное здание. Я гулял по пустым коридорам ДАСа, и, не поверите, чувствовал комок в горле. После собственного переезда я был в ДАСе два раза и не знаю, как буду чувствовать себя, если снова там окажусь. К сожалению (или к счастью), сейчас студенты ФНМ живут в новом общежитии (ДСЛ), гораздо ближе. Так что ДАС стоит особняком сейчас как в прямом, так и в переносном смысле.
— Олег Александрович Брылёв сказал, что общность была и в учёбе. Была ли эта общность и во время вашего обучения?
Да, сейчас прокомментирую. Когда я говорил про общность, имел в виду не то, что мы просто все вместе жили, а то, что мы и жили, и общались, и учились вместе. Мы часто собирались у кого-то в комнате, обычно это было у меня, на всяких посиделках научного и учебного характера, плюс дни рождения, что-то еще. Наука – это немного другое, она у каждого слишком своя. Да, мы обсуждали между собой что-то, делились интересным, все спокойно могли друг с другом поговорить. О нас достаточно лестно отзывались преподаватели, потому что курс оказался очень сплочённым и не было какого-то разбиения на обособленные подгруппы. Конечно, апогеем стала подготовка к госэкзаменам в магистратуре, когда пришлось в срочном, в авральном порядке готовить книгу. Не знаю, дошла ли эта книжечка до вас, но она называется “Шахты”.
— Об этом был один из наших следующих вопросов...
Мы её готовили сообща: разделили между собой материал, потом аккумулировали, вносили правки, если кто-то что-то упустил или заметил неточность. Понятно, что все были на нервах, и без эксцессов, конечно, не обошлось. Кто-то говорил, что старался-старался, а другой просто взял и склеил из кусочков. Иногда даже посылали сами-знаете-куда в открытой форме, но это, на мой взгляд, абсолютно нормально в экстренной работе в сжатые сроки, нужно просто направить эту энергию в правильные русла.
То, что сказал Олег Александрович про общение между студентами: за время проживания в ДАСе и работы на ФНМ я много видел курсов (наборов студентов), которые мыслят совершенно по-разному. Даже когда преподаешь, видишь, что они думают одинаково, но почему-то не общаются друг с другом. Для меня это пока остаётся загадкой, но, как известно, чужая душа – потёмки. ФНМ в этом отношении довольно сильно выделяется. Это одновременно и огромный плюс, и огромный минус. Вы у всех на виду, вам не спрятаться, не скрыться. С другой стороны, это, скажем так, +25 к сплочённости. Химический факультет прекрасный, и он тоже дружный, однако я не настолько хорошо знаю специфику учёбы на ХФ, так что не буду ультимативно что-то заключать. Всё же одно дело собрать 500 с лишним человек, а другое — порядка 100 человек, пусть и в группах. Вся эта общность заключается именно в стремлении людей, которые хотят её поддерживать. Существуют и группы, которые не хотят и не будут, с этим ничего не поделаешь.
Следующий вопрос должен быть про шахты, как я понимаю?
— Да, вопрос: почему именно «Шахты»? Это автор или название? Насколько мы знаем, ГОСы впервые выпали именно на ваш год.
Не совсем, просто в наш выпускной год многое изменилось в формате их проведения и значения, и мы в интенсивном темпе готовились. Очень долго требовали списки вопросов от преподавателей, но получили их очень поздно, не будем сейчас говорить о нарушении регламента и т.д. Мы же понимаем, что всё это делалось впопыхах, в конце года, и мы обсуждали это, пытались качать права, но нет – сделали и сделали. Шахты – это не автор. Она вроде называется “Шахты – прошлое, настоящее, будущее”…
— Мы, к сожалению, не смогли её найти...
Должно было остаться. Их всего около 30-ти экземпляров отпечатано.
— А были только бумажные?
Нет, были и электронные. Я могу поискать в архивах, но это не позиционировалось как некое издание… Чтобы не запутать вас окончательно, поясню: поскольку на госэкзаменах можно было пользоваться только печатной литературой во время подготовки к ответу, мы распечатали и переплели этот материал. Конечно, не присваивали ISBN, хотя, если бы нас попросили, то мы бы и с этим заморочились, на тот момент могли дойти и до такого, возможности у нас были. Моя однокурсница, Катя Асмолова, которая училась с нами в магистратуре (мы и сейчас поддерживаем связь с ней), предложила отпечатать “Шахты” у себя в знакомой типографии или на работе и сделала всем такой презент.
Откуда вообще появилось название “Шахты”: оно не имеет отношения к содержанию, разве что за одним исключением. Как я уже говорил, мы были весьма сплочённым курсом, с амбициями, на которые нам частенько пеняли. Однажды один из кураторов магистратуры сказал нам нечто вроде: “Вам после окончания университета только в шахты идти работать”. Остальной контекст не столь важен, просто мы запомнили это и решили пройтись по лезвию. Дополнительно заморочились и нашли конкретную шахту (название, к сожалению, сейчас не припомню), написали всё это на на первой странице печатного сборника. Когда он попал в руки того самого преподавателя, у него, если не ошибаюсь, была только ехидная усмешка. Все же понимают, что все мы люди, можем ляпнуть что-то неприятное в зависимости от настроения, однако и в жизни, и в работе у нас остаются совершенно иные отношения. Возможно, тогда, на эмоциях, и был негативный подтекст, но он исчез. Мы просто получали фан от этого, вот и всё.
— Понимаем.
Мы вообще развлекались как могли, иногда коверкали названия, фразы. Мы с однокурсницей до сих пор вспоминаем, как Игорь Германович после перерыва (у нас было две пары подряд, и обе лекции — кошмар) спросил: “Итак, что же мы в итоге вынесли с предыдущей пары?” А мы с ней хором в ответ: “Мозг!” Нам просто нравилось получать удовольствие от такого маленького творчества.
— Вы преподаёте в одном из Московских лицеев. Какой курс вы преподаёте в лицее и почему именно этот лицей? В чём разница в преподавании студентам и школьникам?
Я немного уточню: во-первых, лицеев в Московской системе образования уже нет, только школы. Есть особенные названия, которые закрепились за некоторыми учреждениями. Дошло до того, что, если не ошибаюсь, сейчас официально существует школа «Лицей “Вторая школа”». Слово “лицей” осталось и в названии учреждения, где я работаю, но чисто исторически. Во-вторых, я не веду никакой курс, а начинал и очень долгое время занимался научными работами школьников.
В лицей 1568 я попал совершенно внезапно. Началось сотрудничество, поскольку из него на ФНМ каждый год поступает определённое количество человек. Одновременно в учебный план школы как предмет ввели “проектную деятельность”. Когда один из согласованных для этого педагогов отказался вести, мне написал, кажется, Олег Александрович и предложил поработать. Не то чтобы я на тот момент интересовался средним образованием и преподаванием, меня больше волновала финансовая сторона вопроса. Академик Арцимович говорил: «Наука — лучший способ удовлетворения личного любопытства за государственный счёт». В общем, всё совпало, было интересно попробовать себя во всём этом. Возможности имелись, поэтому я решил сходить, побеседовать, обсудить. Первый год был тяжелый, но потом, когда стало понятно, что и как нужно менять, стало проще.
Мы со школьниками делали мини-научные работы, занимали на каких-то конкурсах призовые места, чего-то добивались. Это, конечно, всегда индивидуальный подход. Провести урок для всего класса – это одно, а курировать научную работу (не важно, студента или школьника) – совсем другое. Когда занимаешься собственными научными изысканиями, то тратишь меньше времени и сил, чем если вести сразу несколько слабо связанных тем, и это две несопоставимые вещи. Было очень тяжело: приходилось работать по 4-5 разным направлениям, требовалось в них разбираться. Это подстёгивало меня к расширению кругозора и интересов: уча других, мы учимся сами. Были ещё какие-то лекции, научно-популярные выступления. Как правило, они касались обработки результатов экспериментов, потому что это самый большой косяк у всех, кто работает в науке или что-то исследует. Люди безоговорочно верят числу, поклоняются ему и не всегда осознают, что может быть иначе.
Спустя какое-то время я уже сам задумался о “проектной деятельности” как научно-исследовательской. Возьмём, например, одно из её определений: это временная, самостоятельная, научная или творческая деятельность учащихся, направленная на получение уникального результата. Её чаще всего делят на инженерную, естественнонаучную и гуманитарную. Нас интересует вторая. Давайте пройдёмся по отдельным словам, начнём с «научной деятельности». Много ли вы знаете школьников, готовых двигать науку вперёд, выходить за границы? Это единицы. Я, к счастью, видел таких, остался в полном восторге. Одна, например, в 11-м классе шарила в квантовохимическом моделировании ИК-спектров органических молекул так, что не придраться. В жюри сидели очень компетентные люди, и на все свои вопросы они получали уверенные и абсолютно грамотно аргументированные ответы. Только вот зачем это знание одиннадцатикласснице?..
Далее — “самостоятельная”. Сколько школьников на том уровне знаний, который у них есть, способны сами понимать проблемы, ставить задачи? Их всех всегда нужно жёстко направлять. Слово “творческая” связано с предыдущим: нужно что-то придумывать. Учитывая, что многие, не в обиду сказано, не могут сочинение написать, а здесь нужно ещё и придумать что-то, и мысли изложить на бумаге… За всю мою практику только два человека написали текст так, что его не пришлось править вообще. В остальных случаях нужно вмешиваться, конечно, зачастую масштабно весьма. “Направленное на получение нового научного результата” — люди многотысячные и миллионные гранты на это получают, а вы хотите, чтобы школьники бесплатно делали…
Поэтому мне всё меньше и меньше нравилась это «проектная деятельность». Я понимал, что делаю большую часть работы вместо своих учеников, школьников. Да, я их учу, объясняю, что и как должно быть, чтобы они выполнили исследование, пусть маленькое, но за всё могли ответить. А не так, что сделали миллиард измерений, получили насыщенную работу, но ни один вопрос не понимают и не знают, что сказать. Я многократно с этим сталкивался на конкурсах, когда спрашиваешь что-то, а человек не понимает даже, что написано на слайде. К счастью, у нас получалось выходить на разные конкурсы, занимать места (любая организация оценивает продуктивность именно по таким показателям).
Я осознавал, что нужно отбирать очень сообразительных детей, а с тем местом, где я работал, мне просто очень повезло — там великолепные педагоги, большая приборная база и много чего хорошего ещё. Да и школьники были потрясные, одно удовольствие иметь с ними дело, мне не приходилось заниматься общи образованием, мы всегда вытягивали за счёт наукоёмкости и серьёзности.
Два года назад я полностью переквалифицировался. Мне предложили перейти в область чемпионатов профессионального мастерства WorldSkills: он уже набрал свой вес в стране, но в прошлом году пересмотрели структуру, ввели много направлений, куда школьники могут подать заявку. Мы поучаствовали в компетенции “Лабораторный химический анализ”, весьма и весьма продуктивно, надо сказать — на национальном чемпионате Москва забрала всё золото в каждой возрастной категории. Это не только моя заслуга, а нашей команды в целом. Сейчас в школе я занимаюсь практически только WorldSkills. Это ещё более узкое направление, там ведётся очень жёсткий отбор практически до одного конкурсанта, однако это всё-таки дело интереса конкретного человека, я никогда никого не заставлял. Если нет никого подходящего, кому интересно было бы этим заниматься — так тому и быть, что ж. Другое дело — можно заинтересовать кого-либо, но, к счастью, мне не приходилось этого делать. Педагогический коллектив в лицее такой, что одно удовольствие работать вместе, мы понимаем друг друга с полуслова.
В чём отличие школьника от студента? Оно, конечно, есть, причём не в пользу студента. Школьник хочет знать всё: что, почему, как. В прошлом году, когда у меня ещё были рабочие остатки научной деятельности с детьми, мы доходили до философских рассуждений, а именно до философии науки. Не то чтобы я в ней хорошо разбираюсь, но какую-то литературу почитываю. Когда мне задают вопрос, нужно не ударить в грязь лицом и ответить, я открываю свои заметки, записи, поднимаю необходимый материал. Меня коллега научил одному лайфхаку, как можно от подобного отбрёхиваться, но я пока не буду об этом рассказывать, уж очень он выгодный. Школьникам, как правило, всё очень интересно, и они очень хотят побольше узнать, они готовы. А студенты такими бывают уже за очень редкими исключениями, но всё же встречаются и такие, которые тебя достанут любыми способами. Я не скрываю своих номеров, электронных адресов, сетевых аккаунтов для предпочтительно научных/рабочих вопросов, всегда на всё так или иначе отвечу, но не стану отрицать — бывают случаи, когда это изматывает.
Мне повезло работать с очень эрудированными и амбициозными школьниками. Попадались и те, кто сдувался по разным причинам, но были и те, кто наоборот загорался. Работаешь, на самом деле, не для себя, а для них. Когда твои ученики и ученицы что-то получают, занимают, тебя переполняют совсем другие чувства. Если отметили тебя — это одна эйфория, но в совершенно невероятных масштабах больше другая — когда человек с твоей помощью и помощью других учителей смог добиться чего-то значительного, ради этого и стараешься. Со школьниками так получается гораздо чаще в силу большей пластичности ума в этом возрасте.
— Многие говорят, что всё-таки в школе должны учить, то есть не просто давать предметы, а воспитывать и как бы чтобы учить жизни, но… Вопрос в том, чем школьник должен обладать на выходе, кроме знания предметов?
На мой взгляд, школьник должен знать, за что он получил оценку. Хотя я всегда придерживаюсь принципа, которому меня научил уже покойный, к сожалению, преподаватель по механике, Владимир Николаевич Кузнецов, повторявший: «не знать не стыдно». Уточню: стыдно не знать какие-то вещи, которые должны соответствовать твоему уровню, но не стыдно не знать что-то в принципе. Многие боятся признаться, что они чего-то не знают, но ведь это не зазорно, поскольку мы учимся сейчас всю жизнь. Школьники, на мой взгляд, должны научиться логически мыслить, и этого будет более чем достаточно. Высшее образование же должно дать им понимание, что они далеко не всё знают, а значит, всегда придётся чему-то учиться. Понятно, что у них будет какой-то дополнительный багаж. Как я уже сказал, мы учимся всю жизнь. Детский сад, начальная и средняя школа, среднее и высшее образование – чему они должны научить? Среднее профессиональное и высшее – это специализация, заточенная под конкретное направление, но сколько у нас людей идёт работать по специальности? К сожалению, мало. Говорят, что школа должна сделать из человека человека, но здесь я начинаю спорить: а кем до этого, простите, это существо было? И что вы тогда понимаете под «человеком»? Я бы сказал, наверное, иначе и более космополитично: школа должна сделать из человека гражданина, но не конкретной страны, а мира. Школе стоит научить ответственности, а университет и/или колледж должны это закрепить. Ведь что такое ответственность? Это способность принимать решения и отвечать за них, какие бы они ни были, верные или неверные, и это всегда самое больное. В школе за нас это делают учителя или родители. Гражданин же сам несёт ответственность за себя и свои решения, проявляет активность.
Я всё ещё сомневаюсь, тем не менее, верно ли я сформулировал мысль, потому что не стал бы отделять школу и другие ступени образования, ведь многие не идут учиться дальше. Здесь повлиял, конечно, World Skills: я работал и в школе, и привлечённым сотрудником в колледже. В университете же я преподаю несколько лет, повидал разное. Как ни странно, разница именно между школой и дальнейшим образованием ощущается именно из-за возраста — просто не хватает опыта. Это обычная тривия, которой необходимо время. Школа должна дать базу, от которой стоит прыгать дальше. Если бы меня всё же попросили остановиться на чём-то словом, то я бы сказал “ответственность”.