«РУССКОЕ»
27 и 28 мая 2022 года на сцене Челябинского Молодежного театра прогремела премьера спектакля «Русское. Островский» по пьесе «Горячее сердце» в постановке Ивана Миневцева. Режиссер и артисты затронули важные, острые, злободневные темы. На глазах у зрителей произошла катастрофа, и как следствие – крах надежд, мечтаний, стремлений главной героини. А что потом? Маленькая вспышка, пожирающий, сметающий все на своем пути огонь, пепел и пугающая пустота.
Предлагаем вашему вниманию разговор с режиссером Иваном Миневцевым о феномене русского и «русскости», о насилии, душевной и физической боли, о смирении и бесконечной терпеливости, о горячем сердце, желании сопротивляться давлению и гнету, об огненном финале и очищающем дожде.
Часть 1
– В одном из интервью вы признались, что в конце 2021 года вам пришла идея создать триптих. Как родилась эта мысль? Что вдохновило на создание серии «Русское»?
– Эта идея родилась в тот момент, когда я понял, что меня волнует тема национальной идентичности. Я много перечитал текстов русских классиков, остановившись детально на Островском и Шукшине, потому как произведения этих двух авторов до краев наполнены «русскостью». Особенно в последнее время пришлось много размышлять о «русскости», о тех болевых точках, которые не дают покоя. Я загорелся, захотел объединить спектакли по произведениям Островского и Шукшина одной общей концепцией под названием «Русское». Потом придумалась опера. Были даже какие-то договоренности с театрами. Но поставить оперу, скорее всего, не получится.
– Да, мы уже прочитали в социальных сетях ваш пост: «Я не буду продолжать «Русское». Ставлю точку. Задумывался триптих – получился диптих. Буду фантазировать на другие темы. Буду себя заставлять фантазировать на другие темы. Всё!». Есть ли возможность в вашей концепции «Русского» вместо оперы создать третий спектакль, к примеру, по Достоевскому, Салтыкову-Щедрину или Льву Толстому?
– Возможно, если он родится. Почему я решил фантазировать на другие темы? Хочу сделать паузу. Ощущаю потребность взять время на размышления. Не исключаю, что когда-нибудь почувствую потребность сделать третий спектакль и назвать его «Русское». Такое развитие событий вполне возможно. Почему бы и нет?
– Откуда у вас такая тяга называть спектакли в два слова через точку: «Бунин. Рассказы», «Русское. Шукшин», «Русское. Островский»?
– Такие названия лаконичны и понятны. Когда мы берем классику, то находимся, в первую очередь, в диалоге с автором, преломляем мысли автора через призму собственного мироощущения, пытаемся вскрыть смыслы, расшифровать коды. Да, я понимаю, что у рассказов Шукшина, у пьес Островского есть вполне конкретные названия. Однако спектакль – это больше, чем рассказ или пьеса. Это целый мир, который создается, выстраивается с опорой на тексты. Именно поэтому мы придумываем лаконичные, но емкие названия, понятные зрителю, в которых отражена фамилия автора.
– Расскажите, пожалуйста, о первом спектакле из серии «Русское», который вы поставили по Шукшину в Стерлитамаке. О чем он?
– О людях, которых эта Земля потеряла. Да, они когда-то жили, влюблялись, радовались, плакали, грустили. Но больше таких людей нет. Время безжалостно стерло их следы, к сожалению. Их мироощущение, проблемы, мысли для нас сегодняшних уже непонятны. Получившийся спектакль – словно зарисовки «Из жизни динозавров». Он об исчезнувших людях.
– Почему вы в итоге выбрали «Горячее сердце»? Вы, как и главная героиня, ощущаете в себе бунтарские порывы? Пьеса откликается в вашем сердце?
– Откликается, конечно. Если бы не откликалась, я не ставил бы ее. Тут дело не в бунте, а в том, что героиня (как и все мы) сталкивается с непонятной несправедливостью и жестокостью. И эта жестокость становится в обществе нормой, как само собой разумеющееся. А мне кажется, что жестокость не должна быть нормой. Это патология. Нужно называть вещи своими именами. Насилие – это насилие, а не действие по доброй воле. Ложь – это ложь, а не правда. И главная героиня подвергается психологическому давлению, моральному и физическому унижению. Ситуация чудовищная, ужасная! Конечно же, происходящее в пьесе откликается во мне.
– В одном из интервью вы сказали: «Я планировал поставить спектакль по «Богатым невестам». Но в ближайшем рассмотрении я отказался от этой пьесы». Чем вам «Невесты» так не приглянулись?
– Изначально возникла идея поставить комедию, поэтому я обратился к Островскому. Раньше я читал пьесу «Богатые невесты» и помню, что там есть смешные ситуации, неплохие моменты. Я ее перечитал. Да, пьеса оказалась действительно смешной. Но в более пристальном рассмотрении понял, что мне в ней чего-то не хватает. На нее я взглянул, будучи уже другим человеком. Долго мучился, ломал голову, размышлял, как ее ставить. Надо ли ее ставить? И потом принял решение, что нет, делать спектакль по «Богатым невестам» не буду. Как говорят, я из «этих тапочек уже вырос». И поэтому обратился к «Горячему сердцу».
– Почему жанр вы определили как фарс?
– Островский к этому располагает. Его тексты не психологичны. Они яркие, образные, легкие, фонтанирующие, с комическими приемами. Одним словом, фарсовые. Я всегда тесно работаю с автором. Далеко от него не ухожу, пытаясь разгадать смыслы, заложенные в произведении. Кстати, есть авторы, которые сложны для постановки, они настойчивы в своей литературе и, если так можно выразиться, «сопротивляются» режиссеру. Островский, наоборот, помогает, он податлив, дает простор для режиссерских фантазий. Это очень важно.
– В одном из интервью вы признались, что вам пришлось сокращать пьесу Островского «Горячее сердце». Даже шутили, что от нее остались «рожки да ножки». Расскажите, вы самостоятельно занимались работой над текстом? Не прибегали к помощи Алексея Житковского, как в случае с «Евгением Онегиным»?
– Нет, драматург нужен, когда требуется составить композицию. Здесь композиция уже была составлена Островским, притом блестяще. Следует сказать, что на первую репетицию я пришел с текстом, сократив пьесу на двадцать пять процентов. Во время репетиций мы убрали еще процентов двадцать. Таким образом, в общей сложности от пьесы осталось процентов пятьдесят пять. Работал над текстом я без драматурга. Ведь его помощь нужна, когда нет инсценировки, не существует драматургии, нет драматических узлов, то есть обстоятельств и событий, позволяющих широко и глубоко развернуть линию драматического действия. В «Горячем сердце» все предельно ясно и понятно.
– Трудно ли было «резать» текст, отказываться от каких-то сцен?
– Да, иногда было сложно, а иногда – легко. Дело в том, если режиссер начинает шаг за шагом идти по тексту, то создать энергию спектакля, на мой взгляд, будет невозможно. Островский настолько многословен в этой пьесе, витиеват, что порой можно увязнуть, потерять темп, а вместе с ним – и зрителя. Шутки описаны Островским детально, сложно, подробно, в манере того времени. Некоторые из них современным людям зачастую непонятны. И если режиссер хватается за каждое слово, то он попросту обрубает себе крылья.
– Как вы пришли к такому огненному финалу? Ведь у Островского в пьесе нет огня… Почему главная героиня в вашем спектакле даже в финале не хочет смириться с положением дел?
– По-моему, вся эта история и все наше время показывает, что люди лучше спалят, сожгут все вокруг, но мириться с положением дел не будут. В любом случае, огонь – это очищение. К тому же, этот финал родился не на пустом месте. У Островского есть текст: «Зажгу я свой дом с четырех углов. Пойдемте! Дайте мне в руки-то что-нибудь!… Ружье… да огня, больше огня». Это слова Параши из пьесы Александра Николаевича. Мы особо ничего не придумывали.
Только зачем-то Островский пишет пятый акт, в котором все делают вид, что ничего не произошло. Понимаете? Ничего не произошло! Но постойте, мне кажется, так быть не должно. Все как раз-таки произошло: Вася уже морально сломлен, Гаврило потерял веру в справедливость и раздавлен, Параша изнасилована. Отмотать назад ничего нельзя. Хеппи-энд в этом случае невозможен.
– Кто предложил использовать ключевым элементом оформления картину «Над вечным покоем» Левитана, которая одновременно афиша спектакля и финальная декорация?
– Идея принадлежит Антону Сластникову.
– Какой смысл вы вкладывали в ее появление?
– Она олицетворяет наше представление о России. Она большая, очень красивая, с этим домиком у воды, с кладбищем, где покоятся наши предки. Это наша любовь к месту, в котором мы родились, выросли, продолжаем жить и работать.
– Левитан писал картину как будто с высоты птичьего полета. Мы смотрим сверху на кладбище, где царит вечный покой ушедших из жизни людей. Можно ли утверждать, что вы как режиссер смотрите на происходящие как будто с высоты птичьего полета, отстраненно?
– Нет, я не могу отстраненно смотреть на происходящее. Я не тот человек, который способен хладнокровно смотреть на такие вещи. У меня болит. Понимаете, есть спектакли, которые лечат боль. Признаюсь, недавно я гулял по парку с сыном, женой и подумал: «Буквально несколько дней назад, перед премьерой спектакля я не мог успокоиться, меня что-то тревожило, не отпускало. Я бы так не погулял хорошо и расслабленно. Все равно бы мысленно возвращался к Островскому». Но премьера состоялась, прошел дождь…
– Как в финале!
– Именно (улыбается), как в спектакле… Очищающий дождь. В воздухе появился запах свежести. Подумалось: «Скоро лето. Будет тепло и хорошо». Когда что-то сгорает, спустя время, начинается новая жизнь. И спектакль «Русское. Островский» не заканчивается только пожаром. Да, пепел опадет, покроет землю, но рано или поздно возникнет что-то новое. Ведь жизнь – штука такая, которая в любом случае пробьется сквозь пепел, землю, камень и любые преграды. Да, огонь очищает, стирает все ненужное, гнилое. Но лишь для того, чтобы дать возможность появиться чему-то новому.
Продолжение следует…
Первая часть интервью доступна по ссылке.
Вторая часть интервью доступна по ссылке.
Третья часть интервью доступна по ссылке.
#ПрогрессивнаяТеатральнаяОбщественность #chelly #protochelly #ПроТО #театр #Челябинск #ЧелябинскТеатральный