«Молить Бога не отнять у меня памяти...»

187 лет назад – 10 февраля 1837 года – не стало Пушкина...

О последних днях земной жизни поэта мы знаем по воспоминаниям и письмам любимых его друзей – В. А. Жуковского, П. А. Вяземского, А. И. Тургенева, В. И. Даля, которые находились почти неотлучно с умирающим. Многое известно о тайном и спешном привозе тела Пушкина в Святые горы, к месту упокоения, о похоронах. Горе близких, отчаяние родных... Родных?! А вот тут у многих возникают вопросы, которые я не раз слышала на экскурсиях: почему вдова не присутствовала на похоронах?; а что в те дни делал отец, Сергей Львович? (мама, Надежда Осиповна, скончалась за 9 месяцев до гибели сына); где были родные брат с сестрой – Ольга и Лев?

Если отвечать кратко, то родных – отца, брата и сестры – не было в Петербурге 29 января 1837 года, (10 февраля по новому стилю), и известие о гибели поэта – уже после похорон! – стало для них сокрушительным ударом. Наталья Николаевна, которую, по словам Дарьи Фикельмон, «с большим трудом спасли от безумия», – тяжело заболела. Если же погрузиться в детали разнообразных свидетельств, то картина выходит не только трагичной, но и необыкновенно ярко раскрывает характеры и отношения близких Александра Сергеевича.

«Ударило два часа пополудни, и в Пушкине осталось жизни на три четверти часа» – пишет В. А. Жуковский в письме отцу поэта – Сергею Львовичу Пушкину. «Он открыл глаза и попросил моченой морошки. Когда ее принесли, то он сказал внятно: «Позовите жену, пускай она меня покормит». Она пришла, опустилась на колени у изголовья, поднесла ему ложечку-другую морошки, потом прижалась лицом к лицу его; Пушкин погладил ее по голове и сказал: «Ну, ну, ничего; слава Богу; все хорошо! поди». Спокойное выражение лица его и твердость голоса обманули бедную жену; она вышла как просиявшая от радости лицом. «Вот увидите, – сказала она доктору Спасскому, – он будет жив, он не умрет. А в это время начался уже последний процесс жизни». Щадя чувства отца, Жуковский старается в письме не высвечивать эмоции: «Не буду рассказывать того, что сделалось с печальною женою». По словам пушкинистов И. М. Ободовской и М. А. Дементьева, исследовавших биографию Натальи Николаевны, «сохранилось много свидетельств современников, описывавших ее ужасное состояние в течение двух долгих мучительных дней, когда умирал ее муж, и после его кончины. Она производила на окружающих раздирающее душу впечатление, отчаяние ее было беспредельно. После смерти мужа Наталья Николаевна тяжело заболела и не смогла проводить гроб с телом мужа в Псковскую губернию, но просила Александра Ивановича Тургенева, которому Николай I приказал отвезти и захоронить поэта, отслужить панихиду».

Через 4 дня после похорон, вернувшись из Святых Гор в Петербург, Тургенев писал А. И. Нефедьевой: «...был вчера у вдовы и нашел ее ослабшую от горя и бессонницы, но покорною провидению». Пушкин завещал жене носить траур по нему два года. И Наталья Николаевна решила уехать на это время в Калужскую губернию к брату Дмитрию Николаевичу, в имение Полотняный завод. «Я думаю, – говорила она, – что лучше всего исполню его волю, если проведу эти два года совсем одна, в деревне». Глубоко религиозный человек, Наталья Николаевна в последние дни перед отъездом часто ездила в церковь и горячо молилась. П. А. Вяземский пишет А. Я. Булгакову 10 февраля 1837 г: «Пушкина еще слаба, но тише и спокойнее... она каждый день беседует со священником Бажановым... Священник очень тронут расположением души ее и также убежден в непорочности ее». Это «также убежден» для друзей и родных невероятно важно, памятуя о наветах, распространявшихся в свете, по поводу неблаговидной роли жены Пушкина в деле о дуэли. Ольга Сергеевна Павлищева – родная сестра поэта, в письме к отцу передает фразу Александра Сергеевича к жене: «Ты в этом деле ни при чем». Он выкрикнул это Наталье Николаевне, когда его, раненого, вносил в дом на руках дядька Никита Козлов. Пушкин был твердо убежден в невинности жены, в злонамеренности Дантеса-Геккерна по отношению к его любимой супруге, к чистоте и искренности их семейного союза.

Наталья Николаевна соблюдала траур 7 лет. В эти годы было несколько претендентов на ее руку и сердце. По словам друга Пушкина Петра Андреевича Вяземского, в свои 30 лет (речь о 1842 годе) «она была удивительно, разрушительно, опустошительно хороша». Родные же любили и ценили ее за красоту души: доброту, мягкость, тихость, жертвенность. За это боготворил ее и муж, называя «моя Мадонна». «Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете – а душу твою я люблю еще более твоего лица» – пишет Пушкин жене в августе 1833 года. После смерти супруга смыслом жизни Натальи Николаевны стали дети, которых она любила самозабвенно. Замуж она могла выйти лишь за человека, который принял бы и искренне полюбил ее Машу, Сашу, Гришу, Наташу. Таким человеком стал генерал Петр Петрович Ланской. Брак с ним, заключенный в 1844 году, не только даровал Наталье Николаевне душевный покой и заботу любящего человека, но и избавил, наконец, от гнетущей нужды. Вот лишь один пример отчаянного положения семьи после гибели Пушкина. Вдова пишет брату Дмитрию 1 октября 1841 г. из Михайловского, моля о присылке денег: «Дошло до того, что сегодня у нас не было ни чаю, ни свечей, и нам не на что их купить... Я была вынуждена просить милостыню у дверей моей соседки, г-жи Осиповой. Ей спасибо, она... не отказала чайку и несколько свечей. Поистине можно с ума сойти,... как из этого положения выйти?» Обретя спокойное счастье в новом браке, родив еще троих дочерей, Наталья Николаевна до конца своих дней трепетно хранила память о первом супруге. Например, она строго постилась по пятницам, в день смерти Пушкина: ничего не ела, даже если приходилось провести этот день в гостях, чему есть много свидетельств, и ни разу не сделала из святого для нее правила исключения. Скончалась Наталья Николаевна от воспаления легких в возрасте 51-го года. Похоронена на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

Отец Пушкина – Сергей Львович, овдовев в апреле 1836-го, летом того же года переезжает из Петербурга в Москву. Он живет в семье родной сестры Елизаветы Львовны Сонцовой. Нужно подчеркнуть, что у родителей поэта никогда не было собственного жилья в городе. Да, отец имел Болдино, мать – Михайловское, в котором они любили проводить летние и осенние месяцы, но зимой и весной всегда жили в Петербурге или Москве, на съемных квартирах. Красной нитью в их письмах к детям проходит тема скитальчества, порой – отчаянного недоумения, «где голову преклонить» и на что жить? По воспоминаниям современников, будучи людьми образованными, светскими и небесталанными, родители поэта не отличались, мягко говоря, хозяйственностью. По воспоминаниям М. Корфа – приятеля Пушкина с Лицейских времен, «дом их всегда был наизнанку... Отец... был довольно приятным болтуном, но в существе человеком самым пустым, бесполезным, праздным, и при этом в безмолвном рабстве у своей жены». Отношения с отцом у Пушкина были прохладные. Во время Михайловской ссылки – конфликтные. Но в 1830-е годы они потеплели, и во многом это связано с материальной помощью сына, который взял на себя решение колоссальных финансовых проблем семьи. У Сергея Львовича было в 1834 году 200 тысяч(!) долга Опекунскому Совету, и лишь Александр Сергеевич, взяв на время в свои руки управление Болдиным, сумел спасти его от полного разорения. В сохранившейся переписке родителей со старшей дочерью – Ольгой Сергеевной, «отношения в семье выглядят более родственными, заботливыми, чем их обычно трактуют», – считает пушкинист Н. Сперанская. «Натура Надежды Осиповны предстает сильной и жизнерадостной, внушающей уважение и симпатию. Тогда как Сергей Львович, с его бесхарактерностью, безалаберностью, скаредностью вызывает зачастую насмешливое сожаление близких. «Он хуже женщины, – пишет Ольга Сергеевна мужу об отце – вместо того, чтобы действовать, предпринимать что-нибудь, он только плачет». Жадность отца была притчей во языцех у детей. В письме 1823-го года брату Льву Пушкин замечает: «...мне больно видеть равнодушие отца моего к состоянию моему, хоть письма его очень любезны. Это напоминает мне Петербург – когда больной, в осеннюю грязь или в трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, он вечно бранился за 80 копеек (которых, верно б, ни ты ни я не пожалели для слуги)». После женитьбы поэта отношения с отцом, который принял весть о браке сына с восторгом, сменяются большей взаимной терпимостью и даже сочувствием. В этот период можно читать в письмах и о семейных обедах, и о совместных прогулках. Редких, но все же...

Весть о гибели сына Сергей Львович принял крайне тяжело. Е. А. Баратынский вспоминал: «Я навестил отца в ту минуту, как его уведомили о страшном происшествии. Он, как безумный, долго не хотел верить. Наконец, на общие весьма неубедительные увещания сказал: «Мне остается одно: молить Бога не отнять у меня памяти, чтобы я его не забыл. Это было произнесено с раздирающей ласковостью». Яркие воспоминания оставила знакомая Сергея Львовича – Екатерина Ивановна Капустина. Речь идет о конце 1830-х годов. «Летом мы жили в Сокольниках, по вторникам Сергей Львович ездил к нам. Дядя привез из Москвы большой бюст Пушкина. И поставил его в гостиной на тумбочку. Сергей Львович увидел бюст, встал, подошел к нему, обнял и зарыдал». Капустина отмечает искренность и глубину отцовского горя.

Отношения с невесткой у Сергея Львовича всегда были сердечными, невзирая на тяжелый и капризный нрав свёкра. Впрочем, виделись они нечасто. Под общим кровом провели лето 1841 и 42-го годов в Михайловском, вместе с детьми Натальи Николаевны. Внуков и невестку Сергей Львович называл «ангелами совершенными». Друг Пушкина И. Липранди писал: «Сергей Львович вызывал чувство сострадания к... жестокости судьбы: слабый и больной, он жил, а сын его, полный сил и могучего таланта, не существовал более». Отец поэта дожил до 78 лет. Скончался в 1848 году, и был похоронен рядом с женой и великим своим сыном у алтарной стены Святогорского монастыря.

Старшая сестра Пушкина, Ольга Сергеевна Павлищева, находилась в момент гибели поэта в Варшаве, где служил ее муж – Николай Павлищев. Он в 1831 г. вступил в состав временного Правления в Царстве Польском, в котором прослужил 40 лет. Супруги Павлищевы узнали о трагедии в середине февраля 1837 года. После страшного известия Ольга Сергеевна, по словам ее сына Льва, «подверглась нервной горячке». 17 февраля Ольга пишет отцу: «Если бы мое присутствие могло принести вам хотя бы грустное утешение! Мы, по крайней мере, вместе поплакали бы и слезы ваши от этого стали бы, может быть, менее горькими». Ольга и Александр нежно любили друг друга. Анна Петровна Керн вообще утверждала, что «Пушкин мало кого истинно любил, кроме няни и сестры своей». В последние годы жизни поэта отношения его с Ольгой омрачались бесконечными финансовыми претензиями ее мужа, его притязаниями на Михайловское. Но, бесспорно, для Ольги Сергеевны смерть брата стала тяжелейшим ударом. Судьба ее не была легкой. Болезненная, подверженная приступам депрессии, она пережила тяжелый разрыв с Павлищевым, потеряла зрение. Скончалась в Петербурге в 70-летнем возрасте. Могила ее находится в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры.

Младший брат Пушкина – Лев Сергеевич, находившийся в действующей армии на Кавказе, узнал о смерти поэта лишь в марте 1837 года. Он писал отцу 19 марта из станицы Червленная: «Со 2 января и по сей день я непрестанно участвовал в делах против чеченцев, и отряд наш не имел с кем-либо сообщений... Ужасное сие известие убило меня, и я стал как безумный, сам не понимая, что делаю и что говорю... Будь у меня сто жизней, я отдал бы их все за жизнь брата. В страшный день его смерти тысячи пуль летали вокруг меня и почему только был сражен не я, бесполезное и одинокое создание, уставшее от жизни и кидавшее ее в течение 10 лет кому попало... Вы ничего не пишете о Геккерне, где он? Это единственное, что еще представляет для меня интерес....больше нет сил писать, все во мне перевернуто». Геккерном Лев Сергеевич называет убийцу брата – Жоржа Дантеса, усыновленного голландским посланником в России – бароном Луи Геккерном. Интерес для Льва Сергеевича представляет местонахождение Дантеса по одной причине – желании отомстить, уничтожить злодея. Об этом он пишет в июле 1837 г. своему другу М. В. Юзефовичу из Пятигорска: «что до меня, то я насилу опамятываюсь от моей потери... В будущем у меня еще есть утешение, рано или поздно я исполню его... Несправедлива тут судьба, его жизнь необходима была семейству, полезна отечеству, а моя лишняя, одинокая... Может быть, выйду в отставку, может быть, возьму годовой заграничный отпуск». Да, Лев Сергеевич не оставляет мысли примчаться в Париж и вызвать на поединок Дантеса. Если бы не служба, неизвестно, к каким роковым последствиям могло привести его желание мести за брата.

Лев – любимец родителей, и при этом, по выражению М. Корфа, – «добрый малый, но довольно пустой, как отец, и рассеянный и взбалмошный, как мать». Лев Сергеевич проигрывал баснословные деньги в карты, любил пирушки, всегда жил на широкую ногу, при этом – в долг, понимая, что никогда не сможет расплатиться. «Он поместил... столько денег в желудки своих товарищей, нагружая оные устрицами и шампанским, что должен был прибегнуть к долгу довольно почтенному» – с сарказмом пишет сестра Ольга – мужу. Это не могло не сказаться на отношениях Пушкина с братом, которые в юности были очень доверительны. Александр Сергеевич вынужден был постоянно спасать брата от кредиторов. Надежда Осиповна писала Ольге: «Долги Льва иссушили нас». Впрочем, Лев Сергеевич в приведенном выше письме другу полностью отдает себе отчет в положении дел, он беспощаден в самооценках. Вечно недовольный жизнью и службой, впадающий то в ипохондрию, то в разгульное веселье, Лев Сергеевич решает остепениться к тридцати восьми годам. В 1843-м он женится на Елизавете Загряжской, которая родила в браке четверых детей. Скончался брат Пушкина в Одессе, где последние 10 лет служил в портовой таможне. Ему было 47. А еще хотелось бы отметить уникальный дар Льва Сергеевича – феноменальную память. Он знал наизусть буквально все произведения брата, которым невероятно гордился и которого оплакивал всю оставшуюся жизнь.

Прощаясь с Пушкиным, близкие его не только горевали, но и с бессильным гневом высказывались о возможности совсем иной, счастливой судьбы для поэта. Из Дневника А. Тургенева: «8 марта 1837 г... Жуковский читал нам свое письмо Бенкендорфу о Пушкине... он закатал Бенкендорфу, что Пушкин погиб оттого, что его не пустили ни в чужие края, ни в деревню, где бы ни он, ни жена его не встретили Дантеса». И еще: где бы он мог «заняться на покое литературой». «Его служба была его перо!»; его не отпустили, «потому что не верили» – буквально выкрикивает сдержанный Жуковский в письме Бенкендорфу. А ведь об отставке и отъезде Пушкина в деревню на три года, о согласии на то Натальи Николаевны, о сборах, как о деле решенном, говорят в письмах 1835-го года и мать, и отец. Да, о «побеге» в «обитель дальную трудов и чистых нег» мечтает Пушкин. Но... «от судеб защиты нет».

АВТОР: А. В. Дадыко, научный сотрудник музея-усадьбы «Михайловское»