«Поток сознания»: особенностях этого метода у разных авторов

«Поток сознания»: особенностях этого метода у разных авторов, image #1
Холодным, почти до дрожи пробивающим вечером я смотрел из окна моей квартиры на погружающийся в сон город. Уже больше пяти лет назад я переехал из провинции и поселился на верхнем этаже дома на улице Сент-Антуан, где и снимал квартиру на последнем этаже. Ночь уже входила в свои права, как царственная дева Афина, она брала надо мной власть, надо мной Одиссеем-скитальцем. Мне следовало называться «Никто», ведь я имел только одно прибежище в этом мире. Выглядывая из пещеры сознания и видя перед собой тысячи наводящих ужас толп людей, проносящихся со скоростью падающих комет, статуй и изображений живых существ, моему сознанию чудился переход из мира снов во всепоглощающую реальность и последующее за тем отторжение «сопещерников»*. Так, находясь на пороге церкви Сен-Поль-Сен-Луи и вглядываясь в спокойное лицо святой Екатерины, я чувствовал приливы всепоглощающего счастья и всепоглощающей грусти, что едва сдерживал слезы. Воспоминания о матери теснили мою душу, ведь именно благодаря ей я впервые услышал «Qui habitat in protectione Altissimi» — псалом, который читали на латыни во время богослужения. Мы шли по широкой дороге домой, как вдруг мама заговорила о Комбре, о Германтах, о тете Леони, почему-то так созвучной с названием французского города, наконец, о Марселе Прусте, которого «хотя бы раз в жизни прочесть нужно обязательно». Она с воодушевлением рассказывала о каком-то мальчике, который шел по церкви и представлял, что он находится в «долине фей»; что церковь сама имеет четыре измерения, и одно из них — это Время; что колокольня Святого Илария (некогда коронованная под именем Святого Иакова) словно возвышается над городом так, что ее становится видно с любого конца. В силу возраста я не мог осознать до конца всю мимолетную ощутимость таких моментов, но уже тогда, в пору детства, я был способен прочувствовать эту легкость. Мы с мамой стояли на пороге нового столетия, и как это обычно бывает, оно не могло обойтись без перемен.

* аллюзия на «Миф о пещере» Платона

Однажды в перерывах между студенческими лекциями мне в руки попалось произведение Эдуарда Дюжардена «Лавры срезаны» («Les Lauriers sont coupés», 1887 года), в котором мимолетные впечатления и воспоминания смешивались, что заставляло задуматься над приемом «потока сознания».

Эпоха перемен была скоростным поездом нашего времени, ломавшим устои. Так, ХХ век приносил все новые и новые открытия. Стал расти интерес к человеческой душе и к различным методам психоанализа, на почве которых было сделано открытие о существовании бессознательного (по теории Зигмунда Фрейда и Карла Юнга). Философия Анри Бергсона поставила во главу угла «длительность» — динамичный поток, где прошлое непрерывно сохраняется и трансформируется в настоящем, а настоящее, в свою очередь, устремляется в будущее, что свидетельствовало о ее неоднородности. В 1890 году американский психолог Уильям Джеймс в книге «The Principles of Psychology» («Научные основы психологии») выдвинул теорию, которая, безусловно, оставила след в моей душе: сознание представляет собой непрерывный поток.

1877 год. Я проходил мимо любимой кофейни и вдруг увидел своего друга из России. Ему пришлось преодолеть многое: «война» за загранпаспорт, досмотры, часы, проведенные в посольстве. Но все эти «неурядицы» только укрепляли во мне душевную привязанность к Ники, потому что он сделал невозможное, чтобы приехать сюда. Мой друг отдал мне один популярный журнал. То были «Отечественные записки». Я пролистал пару страниц, и взгляд упал на выведенное большими буквами название «Четыре дня». Это был рассказ Всеволода Гаршина. Обсуждение произведения превратилось в настоящую дискуссию. Сюжет был не нов: раненый солдат проводит четыре дня наедине со своим поверженным противником. Повествование строилось от первого лица, что позволяло понять: война оставляет неизгладимый след в человеческой душе и меняет его сознание. Цитату из рассказа я занес в записную книжку, как делал это обычно:
«Я чувствую, как шевелятся корни волос на моей голове... какие-то странные звуки доходят до меня... Как будто бы кто-то стонет... Нет, стоны так близко, а около меня, кажется, никого нет... Боже мой, да ведь это — я сам! Тихие, жалобные стоны; неужели мне в самом деле так больно?»

Недавно в руки мне попался кирпичик — частица напряженного мыслительного процесса Джеймса Джойса. «Улисс». Достижение такого приема, как «сознания», было осуществлено разными путями: это был и сложный синтаксис (разорванные фразы соседствовали с предложениями без знаков препинания), и недосказанности, и эллипсисы, и смешение планов с внешнего восприятия на внутреннюю реакцию. Однако больше всего меня поразили монологи, которых в произведении было немало. Один из них принадлежал Молли Блум. В сознании героини различные образы сменяли друг друга со скоростью падающих комет: думы о муже Блуме и любовнике Бойлане (но о втором строк больше, чем о первом!), об увлечении супруга бывшей подругой Джози Пауэлл, о бытовых мелочах и роли женщины в мире («...что ни говори было бы настолько лучше если б правили миром женщины вы не увидите чтобы женщины резали и убивали друг друга и где видано чтобы женщины валялись пьяные так как эти или проигрывались до последнего гроша да просаживали все на скачках да потому что женщина что б ни делала вовремя умеет остановиться…»«)... По моему скромному мнению, эпизод с прогулкой по Дублину — вершина мастерства автора. Именно здесь мысли Леопольда Блума приобретают силу «водного течения»: герой гуляет по городу, заходит в аптеку, покупает продукты, прячется от Буяна Бойлана, любовника жены, думает о супруге, замечает что-то по пути. Примечательно то, что мысли часто не связаны между собой логикой, они — результат соседства ощущений. Кроме того, герой иронично может подсветить истинную сторону бизнеса: «Наезжают рыжаки-прислужники... моют стаканы да сливают опивки в погребе. И вдруг, любуйтесь, он уже процветает... А ещё учесть конкуренцию. Повальная жажда. Может, с пьяных имеют. Принёс три, записал пять. Ну и что это? Там бобик, тут бобик, одни крохи. А может, на оптовых заказах…». «Все мы Одиссеи в этом мире», — думаю, как и Блум, выхожу на улицу.

За несколько лет до выхода в свет «Улисса» Джеймса Джойса мне посчастливилось читать роман Андрея (с живописной фамилией) Белого «Петербург». Произведение оставило во мне неизгладимый след не только благодаря многообразию образов, но и возможности продемонстрировать аллюзию на современную реальность. Так, из особенностей техники мне запомнились ритмизированная проза (части были в чем-то схожи с белым стихом) и смешение реального и ирреальности. Такой прием, как «поток сознания», помогал создать атмосферу всеобщего хаоса и тревоги: в бреду террорист Дудкин понимает, что его куратор Липпанченко — провокатор, и в припадке белой горячки убивает его ножницами; Пепп Пеппович — персонаж из кошмаров Николая Аблеухова, который воплощается в виде бомбы-сардинницы, взорвавшейся в доме отца; в сознании сенатора Аполлона Аполлоновича проносятся образы безжизненной обстановки, что служит подтверждением внутреннего распада героя. Атмосфера беспокойства постепенно погружала мою душу в мрак.

Роман Уильяма Фолкнера «Звук и ярость» посвящен истории гибели семьи Компсонов, живущей на юге США. Произведение состоит из четырёх частей, каждая из которых раскрывает историю с новой точки зрения: сначала повествование ведётся от лица Бенджи, человека с особенностями развития, затем — от лица его братьев, а завершается роман главой от лица автора, сосредоточенной на чернокожей служанке Дилси. Такая смена нарративных перспектив и литературный прием «поток сознания» позволяет показать противоречивую работу человеческого разума. Разобщение в семье становится настоящей проблемой нашего столетия, однако, пожалуй, не только нашего.

… Я снова вижу из окна проносящихся, спешащих по делам прохожих. Ночь уже вступает в свои права. В моем сознании снова и снова всплывают слова Мераба Мамардашвили о бессмертии души, которое каждый из нас переживает по-своему. Философ развивает концепцию «несвершившегося прошлого» и говорит о событиях, которые не завершены объективно, но становятся частью нашей внутренней жизни. Мы достраиваем их для себя, и они становятся частью нашей жизни и нас самих. Так, в «потоке сознания» тесно переплетаются прошлое, настоящее и будущее, что позволяет найти каждому из нас свое место в бесконечной вселенной.
24 views·1 share