Кинотеатральный шабаш
В атрибутику язычества органически входят театр и скульптура (изваяния). В древнегреческой трагедии участвуют олимпийские божества. В индуистских храмах происходят театральные представления с элементами маскарада и балета. В христианстве искусство (картинное изображение) заменено символическим, а изваяние — иконами.
Надо отметить, что в ветхозаветном храме, наряду с вылитыми из металла херувимами, находились и вышитые, тканые изображения на завесе, отделяющей ветхозаветный алтарь, Святая Святых, от остального пространства храма. Здесь уже виден переход от трехмерного изображения к более духовному — двухмерному. В скульптуре мир вещества и материи — тяжелой, зримой, осязаемой, давящей на сознание зрителя своей массой и плотностью, своим притяжением к земле; мир тяжелых форм не оставлял места для нематериального, иррационального духовного мира. По убеждению апологетов и древнехристианских святых, изваяния идолов были жилищем и местом действия богов-демонов. Демоны подземны, они как бы сдавлены массой земли. Это не только их пребывание, это их постоянное внутреннее состояние — мрака, гнета, томления, тяжести. Потому статуи больше всего подходят к изображению языческих божеств.
Особенно резко выступал против «фабрикаций изваяний» Тертуллиан. Для Тертуллиана понятия статуи и идола сливаются воедино. Следует отметить, что античные изваяния были расписаны художниками. Это были скульптуры в красках и цветах, это были объемные картины, они настолько близко подходили к их натурщикам и натурщицам, что Иоанн Златоуст замечал, что люди питали страсть к статуям.
Православная Церковь передала нам, как свой гносис, как видение и прозрение духовного мира — каноническую икону. При этом Отцы VII Вселенского Собора предостерегают христиан от опасности принять икону за Бога.
Театральное искусство построено не на принципе духовного восхождения от символа к символизируемому, а на принципе имитации — воплощения артиста в играемого персонажа, внутренней идентификацией (отождествление изображающего с изображаемым). Поэтому сценическое изображение Святого всегда остается дерзким похищением его достоинства и имени, провокацией и профанацией. Тем более изображение Бога явится для артиста демоническим действием — кощунством, а для зрителя — неосознанным идолопоклонством.
Вряд ли религиозный человек согласится играть Христа. Возьмем другой случай: артисты индифферентны к религии или вообще неверующие. Эти светские люди по-разному будут представлять и оценивать образ Христа. Для одних Он мечтатель-утопист, для других — учитель нравственности, для третьих — такой же религиозный реформатор, как Будда и Магомет, для пятых — Он революционер, вроде «палестинского Спартака», и т. д. Каждый из них создаст свой специфический образ, и в результате на экране появятся совершенно различные христы, имеющие мало общего друг с другом. Каждый артист, как человек, также субъективно относится ко Христу: у одних к образу евангельского Христа — эмоциональное безразличие, у других — симпатия, у третьих — ненависть, как к врагу.
Если же артист считает себя религиозным, то он должен принадлежать к какой-нибудь конфессии, к определенной культовой среде, и поэтому в трактовке образа Христа будут разные позиции у католика, протестанта, иудея, мормона, масона, кришнаита, буддиста, спирита, сатаниста и т. д. Даже политические симпатии не пройдут бесследно в этом вопросе: иной образ Христа будет у социалиста, другой — у коммуниста, третий — у монархиста, четвертый — у фашиста и т. д. Киноплюрализм станет одним из способов вообще нивелирования и уничтожения образа Христа, превращения Его во внешне многоликую, а внутренне пустую абстракцию. А что можно сказать о самом артисте как человеческом индивидууме, о его психологическом содержании, о его ограниченности и греховности, о его личных привязанностях, привычках и увлечениях, даже о том, как он проводит свободное время между спектаклями и съемками кино? Нам могут возразить нашими же словами, что талант артиста — это умение перевоплощаться. Но сценическое отождествление и единение не упраздняет индивидуальных особенностей психического склада и всего нравственно-интеллектуального потенциала личности. Оно только на время опускает личностное в подсознание, которое вовсе не остается инертным, а окрашивает в свои цвета все действия артиста, весь образ, созданный им. Здесь отождествление артиста идет вовсе не с реальной личностью, а с созданным на основе фактов и воображения сценическим персонажем, детищем, а вернее, тенью самого артиста. Теперь на экранах и на сценах появляется, как действующее лицо, артистка, играющая Деву Марию. Всесвятой для христианина образ Матери Божией хотят сделать эффектным сценическим образом. Христос единственный — Дева Мария тоже единственна. Она — Приснодева, Вечно-дева. Она выше страстей и аффективных чувств, а мы живем в страстях постоянно. Как может артистка войти в область небесных озарений души Божией Матери? Как проникнуться Ее чувствами?
По словам одного святителя: если соединить всю любовь Святых и Ангелов к Богу, то эта любовь будет ручьем по сравнению с морем — с любовью Девы Марии к Богу и Сыну Своему. Как артистка может показать эту любовь? Все старания, все ухищрения, все сценические приемы и медитации останутся фальшивкой. По преданию, даже демон не смеет принять вид Девы Марии — запрещено ему Богом лгать на Божию Матерь. Неужели артисту разрешено то, на что не дерзает сатана?
По словам блаженного Иеронима — Бог, Который может сделать все, однако не может женщину превратить в деву. А тут на сцене хотят играть (то есть условно стать Приснодевой) вчерашние Джульетты и леди Макбет. Да если бы даже они были самыми невинными из современных девушек, то все равно между ними и Божией Матерью была бы дистанция больше, чем между самой преступной и самой целомудренной личностью на земле. Поэтому игра в Божию Матерь может только вызвать у христианина такое же чувство содрогания, как осквернение иконы.
Может ли Библия стать киносюжетом? Слово Божие живет в своей духовной жизненной среде. Эта среда — Церковь. Вне Церкви Священное Писание оказывается лишенным нравственного смысла, искаженным и деформированным.
В христианских конфессиях и общинах слово Божие, оторванное от живого организма Церкви, потеряло свою силу, ценность, глубину и жизненность. Правильное изъяснение и толкование одних и тех же библейских слов вне разума Церкви невозможно. Это подтверждают и доказывают самые различные, иногда диаметрально противоположные друг другу нравственные и догматические выводы из евангельского текста. Библейскими словами, вне разума Церкви, некоторые общества и лица даже пытались оправдать зло, насилие и грех. Слово Божие дано нам в форме человеческого слова, а человеческое слово, как таковое, условно и растяжимо; оно содержит много значений и смыслов. Поэтому при отсутствии твердого ориентира, каким является Церковь, перед человеком может открыться целое поле неясностей, сомнений и недоумений. Церковь отделила четыре Евангелия от множества ложных и апокрифических Евангелий. Она сохранила нам эти четыре канонических Евангелия не только текстуально, но самое главное в духовном, символическом и нравственном смысле, в их органическом единстве. В Церкви Евангелие живет и животворит. Может ли Евангелие неискаженно звучать под сводами театра? Оно ложно звучит даже в религиозных общинах, отошедших от Церкви. Евангелие — это не только слово, но и то, что выше слова — Благодать Божия, действующая на сердца людей. Может ли Евангелие являться сюжетом для сценария и текстом для декламации? Будут ли присутствовать Ангелы? Сойдет ли Дух Святый на зрителей? Одобрит ли Церковь Небесная иллюзионистские чудеса, которые разыгрываются в театре?
Святые и Ангелы благоговейно поклоняются иконе Божией Матери. Поклоняются ли они артистке, играющей Деву Марию? Современный человек представляет собой духовно расщепленную личность. Технический прогресс, который потребовал от человека неимоверных усилий, все ускоряющийся темп жизни и работы оторвал его от родной почвы, посадил в искусственные жилища-небоскребы (созвучие с Вавилонской башней), отчуждил его от человеческой семьи, сделал эмоционально-холодным и к самым близким людям. Этот прогресс положил такую нагрузку на человеческий интеллект, что как прежде грозные боги Африки и Ханаана требовали принесения в жертву сынов и дочерей, теперь потребовал от человека жертву — его дух. Человек потерял духовность. Его интеллект расщепился на сухое рассудочное, логизирующее и синтезирующее, анализирующее и систематизирующее мышление. Слова из духовных символов превратились в знаковую систему его рефлексии, все более приближающуюся к плоской математической системе. Духовное чувство заменилось эстетикой и фантазией. Человек, потерявший молитву, пробовал уловить Бога уже не в опустевшем сердце, а в железной сети своих силлогизмов и, видя, что она остается пустой, говорит: «Если я не могу доказать своим рассудком существование Бога, значит, по-видимому, Его нет». С другой стороны, мечтательность и фантазия, игра воображения уводили человека от незримого света, от духовных реалий в круг теней, вызванных из небытия его же собственным воображением. Для холодного рассудка, напоминающего электронный мозг робота, религия стала казаться неумением мыслить точно или, по крайней мере, отвлеченной и недоказуемой гипотезой, без которой человек технического века может спокойно обойтись. С другой стороны, мир поэтического воображения в неменьшей степени заглушал духовное чутье и интуицию. Он пробуждал тонкое сладострастие, создавал целый чувственный мир земной красоты. При этом гедонизм (то есть культ наслаждений) маскировался и паразитировал на красоте, но оторванной от Бога, лишенной духовности. Ни в отвлеченных абстракциях, ни в ярких чувственных образах душа не может найти Бога.
Душа должна подняться на таинственный Синай, где облака благодати скроют от нее землю — чувственное и фантастическое; должна вступить в мрак, понять ограниченность своего падшего интеллекта. И там, в пробуждении Духа, увидеть тени безвидного Бога. «Даже тени Святой Троицы приводят меня в восторг» (Св. Григорий Богослов). А нам предлагают искать Бога в лаборатории и в театре. Как жалок был бы тот бог, которого можно было бы увидеть в микроскоп или телескоп, или поймать в эксперименте, или доказать, как доказывают школьники алгебраическую задачу. Как жалок был бы бог, которого можно было бы показать на сцене мимикой или дикцией артиста. Такой бог стоял бы ниже человека. В мистическом безмолвии храма сердце человека может стать храмом, а в фантасмогориях и феериях театра оно само станет театром. Чтобы увидеть сердцем своим Бога, нужна жизнь, достойная Бога, а не красочное зрелище. Нужно почувствовать глубину своего падения, чтобы увидеть просвет неба.
Театр — ложный путь, который пробуждает жажду впечатлений и наслаждений и угашает дух.
Желание увидеть духовный мир в материальных формах, переход из области искусства в область религии, располагает человека к ложным мистическим учениям, которые обещают показать в физических измерениях духовный мир, например, спиритизм, учение Сведенборга, йогизм, а также различные формы черной и белой магии. Желание визуально увидеть материализованные духовные сущности с самого же начала искажают и извращают духовный путь человека. Стремление к чувственному видению духов, по учению христианских аскетов прп. Григория Синаита и др. вводит человека в общение с демонами, поэтому святые Отцы, как одно из оснований аскетических правил, заповедали очищать ум и память от чувственных картин, мечтаний и фантазий — преград для истинной духовности. Театр своим методом убеждает человека (не на уровне рефлексии, а подсознательно), что духовный мир можно видеть и слушать, что он доступен не интуитивному, а сенсорному (телесно-чувственному) видению, и тогда человек теряет само понимание богообщения как гармонию между божеством и душой. Он стремится к назначенной им самим встрече с Богом на визуальном уровне, не понимая, что имеет дело с пустым призраком, с оболочкой и тенью. Все мы грешны. Грех глубоко въелся в нашу природу. По словам прп. Макария Великого, «даже в душах Святых есть некие темные пятна». Грех не только отравляет сердце человека, он поражает весь его психо-физический организм. Святые источали особый свет, он запечатлен на иконах. От грешника исходят темные лучи, он окружен неким густым мраком. Иногда сердце человека чувствует это темное поле, как прикосновение к себе чего-то гадкого, отвратительного. Прп. Григорий Синаит говорил о демоническом свете мутно-кровавого грязного цвета. Что источает наше сердце, какими тайными страстями мы живем? И на том фоне, который невозможно ни скрыть, ни загримировать, ни уничтожить, артист хочет показать Всесвятейший лик Христа. Поэтому верующая душа с отвращением отвернется от такой подделки. Внутренняя жизнь христианина диаметрально противоположна ухищрениям и игре артиста.
Христианин должен увидеть себя тем, кто он есть на самом деле, а артист должен увидеть себя тем, кто он не есть на самом деле. Путь христианина — познать бездну своего сердца в свете покаяния, путь артиста — представлять себя другим лицом через фантазию и медитацию.
Вопрос: а вдруг совершится чудо, и Господь даст артисту благодать, что будет тогда? Сможет ли он играть святого? Если артист в покаянии примет благодать, то он уже не будет менять свое лицо на другие лица. Благодать откроет ему его грехи и научит смирению. В святого он не сможет играть, так как познает глубоко свое недостоинство, а полученную благодать не выставит, как товар на витрине. В героев страстных и чувственных он не захочет играть, чтобы не усвоить их состояний, не осквернить сопереживанием чужим страстям, своего сердца. Средство восхождения души к Богу — молитва. Рождается или угасает в театре молитва — многие знают на своем опыте сами. Придя домой после театрального представления станьте на молитву. Легко ли будет вам собрать ум воедино и устремить его к Богу. Что вы будете чувствовать после театра душевный мир или опустошение? Что будет мелькать перед вашими глазами во время молитв, какой узор из театральных представлений сплетет вам наступающий сон? Присутствие кого будете вы ощущать у своей постели — Ангела или демона? События последних дней земной жизни Христа-Спасителя открывает перед нами, как бы в контрасте с божественным светом Христа, страшную фантасмагорию человеческой подлости и зла. Перед нами проходят демонические маски артистов истории, которые предают Христа на смерть.
Пилат — артист правосудия, он играет в достоинство римского судьи и тут же предает на смерть саму Истину. Иуда — актер, играющий в ученика Христа. Бывший апостол стал маской апостола, в сердце у него демон. Каиафа — артист религии, самый гнусный вид актерства. Он разыгрывает из себя благодетеля народа, главного представителя национальных интересов, защитника славы Божией и в то же время подготавливает гнусное убийство и сам ищет лжесвидетелей — начинающих и еще неопытных актеров. В разъяренной толпе, ищущей Христа, саддукеи — артисты храма, которые не верят ни в бессмертие души, ни в вечную жизнь, но видят в религии источник своего благополучия. Среди толпы физиономии фарисеев. Это уже профессиональные актеры, которые хотят через игру в благочестие сделать народ благочестивым и религиозным. Они хотят служить истине ложью и, погрузившись в ложь, ненавидят Христа — Истину, пришедшую в мир. Христос принял на Себя удар мировой лжи, мирового греха и остался тем же — Истиной и любовью.
Во время апостолов были еретики-докеты, которые утверждали, что Христос пришел не в физическом, а в эфирном теле, поэтому жизнь и страдания Его иллюзорны. Церковь считала эту ересь губительной и гнусной.
Если бы Христос пришел только призрачно, то Его голгофская жертва была бы также призрачной, недостойной Бога театральным представлением и игрой. Поэтому «апостол любви» св. Иоанн Богослов говорит: «Кто не исповедует Христа, пришедшего по плоти, тот антихрист», потому что дух антихриста и сатаны желает показать Христа не истинным Спасителем, а артистом спасения, артистом, в разыгранной на Голгофе мистерии. Апостол любви велит не приветствовать таких людей и не пускать их в свой дом.
Если для протестантского мира кинематографический шабаш стал чем-то привычным, то в православных странах псевдорелигиозные кощунственные фильмы встречают протест, иногда в резкой форме. Так, например, кинофильм «Последнее искушение» вызвал в Греции целую бурю негодования. «Это не Албания», — кричали греки. 6 ноября 1987 года в Салониках собралось греческое духовенство и афонские монахи: 11 архиереев, 200 монахов и несколько тысяч народа. Они выразили протест греческому правительству по поводу появления на экранах фильмов, унижающих божественную личность и учение Иисуса Христа. Протест был принят и удовлетворен греческим правительством. Благодаря участию духовенства это выступление в Салониках прошло в организованной и мирной форме, между тем как в Афинах народное возмущение псевдорелигиозными фильмами доходило до разгрома кинозалов, где показывались эти фильмы.
Нам кажется, что скорее обезьяна может сыграть на сцене роль человека, чем артист показать через себя образ Христа.