Компромисс не возможен

Первое понятие о природе — усии Иисуса Христа Спасителя мира раскрывается в словах Евангелия от Иоанна: «Слово стало Плотью». Христос — Богочеловек. Это учение является центральным в христианской сотериологии. Четыре Вселенских Собора (III-VI) были посвящены изучению и определению христологических догматов, то есть выявлению учения Вселенской Церкви о соотношении божественного и человеческого естества в воплотившемся Слове. Если Христос не истинный и несовершенный Бог, то Его жертва не могла быть совершенной и универсальной, бесконечно великой по своему аксиологическому значению, а если не истинный человек — то конкретным и личностным по отношению к каждому человеку.

Грех через Адама, в котором потенциально содержалось человечество, лег как проклятие на всех его потомков. Через представителя и владыку космоса грех стал универсальным явлением. Нужна была жертва Того, Кто держал в предвечной идее все творения, через Которого все сущее получило свое бытие. Такую жертву мог принести только Богочеловек. Жертва должна быть подобной тому, за которого она приносится, поэтому учение древних докетов, современных апостолам, о том, что Плоть Иисуса Христа призрачна и чужда Его Божественной Личности, было осуждено и отвергнуто ап. Иоанном Богословом в грозных словах: «Дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, это дух антихриста» (1 Ин. 4, 3). Это лжеучение настолько пагубно, что апостол любви убеждает христиан не общаться с такими еретиками и даже не приветствовать их. Слова ап. Иоанна — одна из первых анафематизм древней Церкви. Человеческая природа Спасителя, то, что в церковном песнопении выражается словами: «...облекся во всего в меня человека», означает не только физическое тело, но и душу, со всеми ее свойствами, силами и способностями, присущими человеку, кроме греха, то есть человека в его первозданной чистоте. Личность Богочеловека была единственной и неповторимой, поэтому догмат о соединении двух естеств во Христе потребовал глубокого осмысления и уточнения богословской терминологии, а именно: понятий усии — природы и ипостаси — лица, личности. Смешивание или недостаточная дифференциация этих понятий характерно для монофизитства — ереси, которая причинила Церкви больше зла и отторгла от нее больше душ, чем арианство. По мнению монофизитов, две совершенные природы не могли существовать в одном лице, поэтому Божественная природа совершила «агрессию» по отношению к человеческой и, слившись с ней, поглотила ее. Монофизитство имеет различные формы: от евтихианства, отрицающего вообще человеческую природу Спасителя, до умеренного монофизитства, внешне даже сходного с православием. Но во всех течениях этой ереси одна общая ошибка — личность смешивается с природой. Отцы IV Вселенского Халкидонского Собора догматизировали учение о Богочеловечестве Христа в следующих словах: «Следуя божественным отцам, все мы единогласно учим исповедовать одного и того же Сына, Господа нашего Иисуса Христа, совершенного по Божеству и совершенного по человечеству: истинно Бога и истинно человека с душой и телом единосущного Отцу по Божеству и нам единосущного по человечеству, во всем нам подобного, кроме греха; рожденного прежде веков от Отца по Божеству, в последние же дни, ради нас и нашего спасения, родившегося от Марии Девы Богородицы по человечеству; одного и того же Христа, Сына, Господа Единородного в двух естествах неслитно, нераздельно, неразлучно познаваемого... не на два лица рассекаемого или разделяемого, но единого и того же Сына Единородного и Бога Слова, Господа Иисуса Христа».

Два естества или природы — Божественная и человеческая — соединены в Иисусе Христе «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно». Неслитно и неизменно в том смысле, что из двух природ не образовалась третья. Ни одна из двух природ не растворилась в другой, не потеряла чего-либо свойственного ей, но все Божественное и человеческое остается в Иисусе Христе.

Нераздельно, неразлучно в том смысле, что два естества соединились не механически, как бы внешним образом привязанные друг к другу, а внутренне — онтологически (по словам ап. Павла, в Его Плоти (Христа) обитает все Божество). В Священном Писании Христу приписывается свойство и Божественной и человеческой природы, а также Богочеловеческого Лица. Последнее делает для нас понятным такие выражения, как «Сын Человеческий, сошедший с небес», «Бог приобрел Церковь кровью Своею» и т. д.

Человеческое естество, нераздельно соединившееся с Божественным, не потеряло свою ограниченность, не приняло свойств, принадлежавших только Божеству, а приобщилось Божеству в том смысле, что возвысилось в своих свойствах и совершенствах до самой высшей для человека степени. Вечная жизнь — это вечное уподобление святых Иисусу Христу как бесконечному идеалу и образу, через который их человеческое естество приобщается Божественному Свету.

В начале VII века возникла новая ересь — монофилитство; она признавала две природы в одном лице, но не допускала существование двух воль — Божественной и человеческой в Спасителе, то есть приписывала волю не природе, а личности. Это было компромиссное монофизитство, которое лишало человеческую природу Спасителя воли, делало эту природу несовершенной и ущербной. Монофилитство было осуждено на VI Вселенском Соборе в формулировке, сходной с Халкидонским догматом. Собор исповедовал две воли и два действия в Богочеловеческом Лице Спасителя. Вопрос о человеческом и Божественном Разуме уже был разрешен в IV веке, когда Церковь на II Вселенском Соборе осудило и анафематствовало ересь Аполлинария, который учил о том, что человеческий разум (ноус) в Иисусе Христе был замещен Божеством. Свт. Григорий Богослов и другие Отцы Церкви указывали, что такие учения подрывают основы сотериологии: на кресте оказывается не совершенный, а ущербный человек без человеческого разума, то есть эта высшая сила души остается невозрожденной и неисцеленной. Церковь учит, что во Христе две природы, два разума, две воли, два действия — Божественное и человеческое, при этом человеческий разум обогащается Божественным, то есть получает высшее для человека совершенство, но не всеведение, как онтологическое свойство, принадлежавшее только Божественной природе.

Перед нами встает вопрос: что такое природа?

В святоотеческом богословии она определена следующим образом: природа — это субстанция, проявляемая и постигаемая через устойчивые и присущие ей свойства и атрибуты. Перемещение этих свойств с одной природы на другую является смешением природ. Многочисленные унианальные попытки примирить непримиримое, монофизитство и диофизитство (православие), оказались бесплодной интеллектуальной качкой между двумя берегами. Для святых Отцов человеческая природа Христа никогда не была абстракцией, которую можно рассматривать вне Его Божества — это удел западной схоластики, которая применила в области богословия и мистики традиционные методы философии, и логизмом умертвило веру, а концепциями заменила Священное Предание. Для святых Отцов не только Божественная, но и человеческая природа была объектом глубочайшей любви: они любили Христа в Его томлении, страдании и муках. Они любили Христа как высший идеал человека, как бесконечный путь к своему нравственному совершенству. Они чувствовали Христа — Человека всей своей душой. В их глубоком мистическом опыте дивная нравственная красота Христа как человека была еще одним внутренним доказательством Его Божества. Абстрагировать — это не только искусственно выделить предмет из числа других объектов, это отделить его от своего сердца и перенести в область философии, мертвящего аналитического логизма. То, что святые знали о Христе, было почерпнуто от Священного Писания, их мистической встречи с Христом, их живого Богообщения. Этим патриотическое богословие отличается от схоластического.

Всеведение — свойство Бога, Он созерцает единым взором прошлое, настоящее и будущее, пребывая весь во всем, весь выше всего. Его бытие вневременно и внепространственно. Он видит конец мира так же, как его начало, как видит в каждом мгновении всю совокупность созданного Им тварного бытия. Человеческая природа Христа была образована Духом Святым во времени. В этом смысле Творец истории через Свое человечество подчинил Себя истории.

Человеческий ум — ноус Христа обладал возможной для человека силой и глубиной мышления, полным соответствием между внутренним и внешним словом, мыслью и ее выражением, свойством интуиции и логизации (созерцание и размышление). Однако человеческий разум Христа, будучи всегда совершенным, чистым и недоступным для всякой ошибки и заблуждения, соответствовал Его человеческому возрасту. В детстве Христа Его ум был совершенным умом ребенка, в отрочестве — отрока, а затем — умом мужа, естественные силы ума раскрывались, как и другие душевные силы, как развивалось тело. Поэтому ап. Лука пишет: «Иисус преуспевал в премудрости и возрасте».

Нам трудно понять, почему Ангел, явившись в Гефсиманском саду во время молитвы Христу, беседовал и укреплял Его. Если бы человеческие свойства Христа подверглись изменению и потеряли свойственное человеку отвращение от страданий и смерти, то на какой подвиг Ангел укреплял бы Его, если бы Его человеческое видение заменилось Божественным всевидением, то о чем бы Ангел беседовал с Ним как с человеком, что открывал бы Ему. Некоторые считают, что явление Ангела нужно было для того, чтобы показать миру, что Христос имел человеческую природу, но это было не целью, а следствием. Богочеловек предоставлялся своим человеческим силам для искупления человечества; Божество не разлучалось с Ним, но оставило Его испить чашу страданий до конца, как человека. Это состояние видимой немощи и унижения некоторые святые Отцы называли истощанием, в этом предоставлении Христа своим человеческим силам заключалась высота подвига. Крест Христа — это Его слава, он делает Его не только Спасителем мира, но Богом наших сердец. Если бы Христос победил демона не человеческой жертвой, а могуществом Божества, то Его любовь осталась бы не явленной миру. Мы имели бы во Христе не вечный источник любви, не идеал человека, а всемогущее Божество, которое делает, что ему угодно в созданном Им мире. Если бы человеческие свойства Христа изменились в воссоединении с Божеством, то Голгофский крест стал бы фикцией, а Гефсимания и Голгофа — только нравоучительным представлением. Молитва до кровавого пота, томление души перед крестными страданиями, боль распятия, душевная боль об измене ученика, смерть на кресте — все это трагическая реалия, эта бездна Божественного смирения, которую мы не имеем права считать только назиданием и удостоверением, то есть катарсисом античной драмы. Голгофа — это онтологическая замена каждого человека, обреченного на вечную смерть, Христом, распятым и умершим на кресте.

Монофизиты, думая обратить во славу Христа учение о единстве богочеловеческой природы, на самом деле уменьшили глубину голгофской жертвы. Божественная природа не может истинно страдать, здесь любовь заменена силой: Божество побеждает сатану своим могуществом, оставаясь по природе чуждым нам. Ученики спросили Христа, когда будет Его Второе Пришествие; Тот ответил, что: «ни Ангелы, ни Сын не знают об этом, а только Отец» (Мк. 13). Ученики спросили Христа, как человека, о Его Пришествии во плоти, и получили ответ от Христа, как человека, — не знаю. Конец мировой истории и Второе Пришествие будет тогда, когда зло достигнет таких пределов, что мир станет не способен к возрождению, то есть превратится в нравственную пустыню, будет потоплен в волнах космического зла. Конец мира зависит от потенциала добра и зла, накопленных за всю историю человечества. Ап. Павел пишет о некой удерживающей силе — это дух благочестия; когда он оскудеет, то откроется поле действия для сатанинских сил. Это духовное состояние мира слагается из духовного состояния всех людей, которые жили на земле. Поэтому надо знать жизнь каждого из потомков Адама, знать каждое движение его сердца, каждую его мысль, каждое зло, совершенное им, каждую молитву, обращенную к небу — только тогда будет известен час Второго Пришествия. Такую огромную информацию не может вместить даже ангельский ум, она объемлется всеведением Божиим, а не человеческим рассудком Христа, иначе человеческая природа Христа приняла бы Божественные свойства и Он перестал бы быть подобным нам.

Перед нами стоят два вопроса:

1. Почему Христос сказал ученикам: не знаю?
2. Как Он мог не знать?

Первый вопрос более ясен. Целевая причина ответа Христа заключалась в том, что знание людьми конца мира, как и часа своей смерти, было бы неполезным для них. Поэтому Христос заповедал всегда ожидать этого часа, чтобы не впасть в беспечность и нерадение. Об этом Христос не раз говорил ученикам, этому посвящены Его притчи о мудрых девах, о рабе, ожидающим господина, и др. Если бы Христос по Своему Божественному всеведению открыл время, то Он предопределил бы, детерминировал и как бы навязал человечеству его историю. Но Христос говорил о признаках и событиях, о направлении самой истории, а не о ее хроносе.

Как мог Иисус Христос не знать? Этот вопрос весьма труден, я бы сказал, требует от нас благоговения и осторожности больше, чем смелости. Не знал, потому что разум — свойство природы, а не личности. Человеческая личность — это конкретизация человеческой природы и раскрытие ее потенции. Способность разума принадлежит природе, а направленность — личности. Христос знал Божественным разумом (простым ведением) и не знал человеческим.

Некоторые люди считают человеческую ограниченность Христа унижением для Него и стараются найти другое объяснение словам Спасителя: «Сын не знает» (Мк. 13). Одни стараются доказать, что Христос умышленно скрывал свое человеческое знание, чтобы не причинить вред ученикам из педагогической цели, но думать так — значит представлять Христа многоликим прагматиком, а не онтологической истиной, всегда тождественной Себе. Он не изменяет правде во имя кажущегося добра, Его слова и поступки определены Его внутренней сущностью, а не приспособлением к людям. В данном случае Господь мог бы сказать ученикам, что им не полезно знать, не прибегая к двусмысленности. Другие считают, что Христос уподобился незнанием Своим ученикам, то есть намеренно отождествил Себя с ними. Этот искусственный софизм противоречит Евангелию. Христос всегда выражал ясное самосознание о Себе как о Богочеловеке, не отождествляя Себя ни с кем; напротив, Он всегда свидетельствовал о Своей исключительной миссии и о Своем Божественном достоинстве. Любовь не отождествляет, а единит, оставляя личность каждого неприкосновенной. Отождествить себя с другим, приписав себе его свойства, это значит потерять свою личность. Только артист искусственно отождествляет себя с персонажами сцены, как бы растворяется в другом и, теряя свое лицо, приобретает множество личин.

Думать, что Христос знает, а говорит, что не знает — это не только прибегать к софистике, но подвергать сомнению саму истинность слов Христа. В беседе с иудеями под угрозой смерти Христос говорит: «Я знаю Пославшего Меня, а если бы сказал, что не знаю, то был бы подобный вам лжец» (Ин. 8). Христос сказал в Нагорной проповеди: «Пусть будет слово ваше да, да и нет, нет; остальное от лукавого». Теперь хотят софистическим путем показать, что у Христа «да» может превратиться в «нет», а «нет» — в «да».

Некоторые, признавая, что Отцы Церкви приписывали незнание человеческому разуму Спасителя, заявляют, что Отцы смотрели на человеческую природу Христа абстрактно, вне соединения с Божеством. Это значит, что святые Отцы противоречили духу и букве Халкидонского Собора, то есть учению Вселенской Церкви о том, что два естества во Христе соединены неразлучно и нераздельно, игнорировали бы краеугольный догмат христологии.

Я повторяю, что вообще абстракция чужда патристическому богословию, она характерна для западной схоластики, а еще в большей степени для немецкой философии ХVIII-ХIХ веков. Богословие святых Отцов было основано на Богообщении, а не на отвлеченной философии. Они знали только одного Христа — живого Христа.

Прп. Иоанн Дамаскин пишет: «Божество Христа обогатило Его человеческий разум всяческим ведением», и эти слова хотят представить не как совершенство человеческого гносиса, а как приобретение человеческим разумом Божественного всеведения, то есть по сути дела поглощение человеческого разума Божественным умом. Природа — это субстанция, проявляемая и познаваемая в своих устойчивых свойствах и атрибутах. Перемещение и перенесение свойств одной природы на другую является смешением этих природ, разновидностью монофизитства, каким бы тонким он ни был.

Теперь обратимся к непосредственному свидетельству двух величайших богословов Вселенской Церкви — Афанасию, названному Великим, о котором современники говорили: Афанасий — это православие, и Григорию Низианзину, названному Богословом, вторым после ап. Иоанна. В кондаке свт. Григория Низианзинского сказано, что он «ум крайнейший», то есть достигший высшего предела Боговедения.

«Если же Отец Сыну предал творить весь Суд, то явно, что предел Его и ведение о Суде, когда и как оный будет. Посему, незнающий о дне Суда есть от Марии рожденный Иисус; потому что нет ничего, о чем бы не знал сущий от Отчего сердца Бог — Слово, который ведает все прежде, нежели приходит оно в бытие, если Иисус говорит: Отец Мой болий Мене есть (Ин. 14, 38), именует же Себя и равным Богу; то должно нам знать, почему называет Отца и большим Себя, и равным Себе. Отец больше Сына по удобостраждущему телу, которое понес на Себе Сын; равен же Сыну, поколику всецелый Отец превечно родил всецело совершенного Сына» (Свт. Афанасий Великий. «Слово пространнейшее о вере»).

«...(обвинением) становится у них (ариан) неведение и то, что никто не знает последнего дня или часа, ни Сам Сын, а только Отец (Мк. 13, 32), но как чего-либо из сущих не знать Премудрости Творцу веков, Совершителю и Обновителю, Тому, кто так же знает Божие, как дух человека знает то, что в нем (1 Кор. 2, 11). Как Сыну, Который подробно знает, что будет перед последним часом, как не знать самого конца? Для всякого явно, что Сын знает как Бог, приписывает же Себе незнание как человек. Такую мысль подает и то, что наименование Сына поставлено здесь отрешенно и безотносительно, то есть без присовокупления: чей Он Сын, чтобы уразумели мы сие неведение в смысле, более сообразном с благочестием, и приписывали оное человечеству, а не Божеству» (Свт. Григорий Богослов. Творения. «Слово тридцатое»).

Некоторые Отцы — Феофилакт Болгарский и др., хотя их очень немного, выражают мысль, что Сын Человеческий знал о часе Своего Пришествия, так как это было Ему открыто Божеством. Здесь надо сделать некоторое уточнение: это было знание не человеческой природы, а богочеловеческой личности. Сама же человеческая природа Христа в Своих естественных силах и способностях этого не знала.

Правильное понимание ответа Христа имеет не только теологическое, но и практическое жизненное значение: здесь решается глубокая нравственная проблема — может ли христианин прибегать к софизму и двусмысленности в определенных ситуациях? Христос — образец и идеал для всех нас, Он поступал всегда не только правильно и безгрешно, но и наилучшим и совершеннейшим образом. Истина включает в себя единство мысли и слова. Можно ли и допустимо замаскировать мысль, как бы спрятать ее в словах? Тогда надо будет признать интеллектуальное превосходство иезуитов: они были мастерами софистики, тогда вечную истину надо заменить тем, что мы называем «полезностью», хотя, по христианскому учению, любовь без правды не может существовать. Христос Своим молчанием перед царем Иродом дал нам право молчать, когда слова нашего ответа не могут быть восприняты, но Он не дал нам лазеек посредством словесной эквилибристики подменять или заменять правду. Он ответил иудеям: «Я знаю... а если бы сказал, что не знаю, то был бы подобный вам лжец». Истина бывает только одна, истина просто и всегда тождественна себе самой. Когда расщепляют истину, отрывая внешнее слово от внутреннего логоса, то расщепляют собственное сердце.

Вопрос о личностном сознании Христа как Богочеловека представляет наибольшее затруднение для нашего дискурсивного и аналитического мышления. Некоторые представляют личность Христа как новую личность, возникшую во время воплощения Божественного Логоса, которая сложилась из двух природ: Божественной и человеческой. Этот взгляд неверен. Сын Божий был личностью — Ипостасью — в Своем предвечном бытии, абсолютной, совершенной личностью, которая восприняла человеческое естество, но осталась совершенно тождественной себе самой. Если бы личность изменилась, восприняв в себе человеческую природу с его свойствами, то Святая Троица перестала бы быть единосущной. Личностное сознание Христа — это абсолютное Божественное сознание. В IV веке возникла ересь «агностов», которые считали, что человеческая природа Христа внесла в Божественную личность ограничение, а именно: Сын Божий знает прошлое по памяти, будущее — по предположению, а Его ведение простирается только на настоящее. В VI веке в процессе монофизитских споров возникла ересь под тем же названием, и здесь личность Христа как Богочеловека сужалась до пределов Его природных, человеческих свойств и способностей. Поэтому агносты утверждали, что о дне Второго Пришествия не знает личность Христа, то есть Логос после воплощения.

Православие учит о том, что в Божественном существе Сына Божиего ничего не изменилось после воплощения: Оно абсолютно неизменяемо и тождественно Себе Самому. В самой личности Богочеловека происходит взаимодействие между человеческой и Божественной природой, а именно — человек вопрошает, Бог отвечает. Человеческая душа и человеческий разум Иисуса могут получить любое знание, как ответ и откровение, от Божества. Поэтому Иисус уединяется для молитвы в горы и на пустынные берега Галилейского озера, поэтому молитва Иисуса напряженна и продолжительна. Иисус молится при решении дел, относящихся к спасению человечества, перед мессианской проповедью Он молится сорок дней и ночей в иудейской пустыне; перед избранием двенадцати апостолов из числа Своих учеников Иисус молится всю ночь. Если бы Божественное всеведение механически передавалась Его человеческому естеству, то молитва Иисуса стала ненужной, она была бы только фикцией, назидательным представлением недостойной Истины [1].

Сам Господь негодовал на фарисеев, этих артистов молитвы, которые делали из нее назидательные сцены для народа.

Истина имеет лицо, а ложь — маску, в том числе благочестивые личины. Ведение Сына Человеческого по совершенству Его человеческой воли было ведением любви. Иисус вопрошал Небесного Отца в молитве о том, что относилось к спасению мира, особенно к тайне кеносиса (истощание, когда Божество, высшее всех, становилось ниже всех, чтобы дать возможность для спасения всех). Знание о дне и часе Второго Пришествия не имело непосредственного отношения к спасению мира, поэтому находилось вне гносиса (знания) Иисуса-человека, гносиса, определяемого любовью. Моисей и Илия беседуют с Иисусом на Фаворе о Его крестных страданиях; Ангел укрепляет Иисуса после молитвы в Гефсиманском саду именно потому, что Иисус остается человеком. Творец ангелов и людей принимает ведение от пророков и помощь от ангела. В то же время, как Бог, Он знает все и содержит весь мир, небо и землю, в деснице Своей. Итак, скажем кратко: личность Богочеловека — это Ипостась Сына Божиего, в которой ничего не изменилось от восприятия человеческой природы. Слова Иисуса «не знаю» — не увертка от ответа, не двусмысленность и ложь, а незнание человеческого рассудка, ограниченной самой человеческой природы. Иисус мог бы знать, если вопросил Небесного Отца, но Он вопрошает только о том, что относится к любви — делу спасения.

Что представляет собой личное ведение Богочеловека, если разум принадлежит не личности, а природе?

Личность Христа — это Божественная Личность Логоса, которая восприняла в свою ипостась природу человека, сохранив ее цельность.

Восточный спиритуалистический монизм, потерпев поражение в форме монофизитов, не исчез, а появлялся снова, как артист на сцене в меняющихся масках, в различных теориях моноэргетизма. Суть этих учений заключалась в том, что свойство природы искусственно переключалось на личность, при этом забывалось о том, что личности принадлежит категория единого и неповторимого, следовательно, направленность сил, акт действия, цель и результат. В личностном аспекте знание Иисуса-человека становится выбирающим знанием, соответствующим цели — искуплению и добровольному подвигу — геносису; следовательно, это было ведение любви. Здесь человеческий разум общался с Божественным Разумом в том смысле, что Божественный Разум открывал человеческому тайны в доступной для человека форме, который, будучи озарен божественным гносисом, обретает истину, а не всеведение. Поэтому при решении христологических вопросов и правильного понимания евангельских текстов надо помнить, что Христос в гностическом плане открывает Себя как Бог, обладающий всеведением, и как человек, имеющий истинные, но ограниченные знания, которые имеют выбирающий характер, обусловленный любовью, например, человек-Иисус молится, Божество отвечает, человечество через Божество ведает тем, что необходимо для спасения мира; при этом Личность Иисуса Христа как Личность Сына Божия, ставшая Богочеловеческой Личностью, не изменяясь и не умаляясь, обладает абсолютным ведением.

Божество — единая субстанция, имеющая множество свойств, называемых действиями, атрибутами, божественными энергиями и т. д. Божество в своей природе непознаваемо. Самое близкое к истине имя, выражающее внутреннюю жизнь Божества, — это Тайна. Божество в Себе, в Своей природе непостижимо, ни с чем не сравнимо, неизреченно, выше мысли, слова и представления о Нем.

Даже неясную тень Божества невозможно запечатлеть в слове, как невозможно зажать солнечный свет в своей руке. Однако Божество в некотором смысле познается через Свою другую модальность: в Своих вечных энергиях, творческих силах, отношениях к Своему созданию, к проявлению Себя в мире. Свойства Божественной природы, всегда присущие ей, св. Дионисий Ареопагит назвал Божественными именами. Первым из Божественных имен он ставит существование, вторым — жизнь, третьим — премудрость и т. д. Под именем «Сущий» Господь открывает Себя Моисею — это величественное имя Иегова — Я есть Тот, Кто существует. Сущий — имеющий жизнь и бытие в себе самом, не обусловленный и не зависимый от другого бытия, дающий всем жизнь от полноты Своей жизни, начало и бесконечный конец мироздания. Существование и жизнь — два первых свойства Божественной природы. Свт. Григорий Богослов говорит: «Не все может совершить Бог, например, Он не может перестать быть или солгать, иначе Он не был бы Богом». Человеческое естество во Христе нераздельно и навечно соединено с Божественной природой. Те, кто говорит, что человеческое знание от этого приобрело всезнание, пусть ответят на вопрос: как человеческая природа, получив от Божественной природы в единстве личности ее главное свойство — существование и жизнь, навечно и нераздельно, могла умереть? Ведь жизнь и бытие более общее понятие по сравнению с ведением. Тот, кто говорит о невозможности проявления ограниченной природы человека-Иисуса из-за нераздельного соединения с Божеством, тот отрицает реалию смерти человеческого естества или противоречит сам себе. Если Христос не умер, то значит, мы умерли вечной смертью. Божество — бесстрастно, если бесстрастие передалось человеческому естеству, то подвиг Креста и Голгофской жертвы упразднен. Если Христос неистинно страдал, то я обречен на адские муки; если Христос неистинно умер, как человек, то он не мог воскреснуть. В чем же тогда надежда на общее воскресение по образу Христа Спасителя? Тогда Гефсимания и Голгофа из ужасающих реалий станут представлением вроде античной драмы, которая создает психологический эффект — катарсис, но все остается на своих местах.

Монофизитство хуже арианства, хотя обе ереси гибельны. Хуже не только потому, что отторгло от Церкви несравненно большее количество людей, но потому, что арианство явно и открыто ставило Бога Сына ниже Бога Отца. А монофизитство под внешним прославлением Сына Божиего на самом деле гораздо больше унижало Его. Для ариан Христос не истинный и единосущный Отцу Бог, а высшее и совершеннейшее из творений. Для монофизитов Христос — единосущный Отцу Бог, но потерявший Свою человеческую природу и поэтому не ставший подобным нам от Своего воплощения. Имея одну Божественную природу, с ее свойствами и энергиями, Он должен был играть в страждущего человека. Здесь скрытая инерция и инстинкт древнего восточного монизма, который не признает ценности и вечности человеческого тела, как принадлежности личности, а видит само спасение не в преображении, а в уничтожении материального. А все последующие за Халкидонским Собором униальные попытки и декреты императоров, стремящиеся согласовать в новых формулировках православие и монофизитство, были обречены с самого же начала на провал. Здесь компромисс невозможен: если Божественная природа Христа или поглотила Его человеческую природу без остатка, или растворила ее, как пар в воздухе, или наделила привилегиями своих вечных свойств, то Его человеческая природа не стала подобной нам, со всеми свойствами и ограниченностью человека, кроме греха. Следовательно, реальный человек не был заменен Христом на кресте, в котором соединились любовь и правда.

Христос совершенный человек, поэтому Он для нас не только Творец и Искупитель, но вечный идеал и образ человека, в уподоблении которому заключается вечное спасение.

____________

[1]. Молитва Христа отличается от молитвы святых: 1) Отец всегда слышит Сына. 2) Ответ открывается в самой молитве из-за нераздельного соединения человеческой природы с Божественной в Ипостаси Христа Спасителя.