Музыка и молитва
Православие — это не только чистота догматов, но сохранение единства и целостности традиций, другими словами, православие — это полнота Священного Предания.
Самым опасным и коварным врагом Церкви является обновленчество — это замена Священного Предания собственным сочинительством. В области духа существует только один гносис — непосредственное созерцание духовного мира через религиозные интуиции, которые пробуждаются по мере очищения сердца от грехов и страстей. Всякое сочинительство основано на воображении и представлении, то есть относится к типу душевных явлений. Воображение непосредственно связано со страстями — эмоциональными реакциями на образ, всплывший из недр подсознания. Образы и картины, чем более они ярки и поразительны, тем сильнее вызывают эмоциональную напряженность душевных сил, и, с другой стороны, чем сильнее и изощреннее страсти, чем интенсивнее эмоции, тем ярче и причудливее калейдоскоп представлений, возникающий в уме. Поэтому мирское искусство со стороны артиста или писателя — это искусство вызвать в душе своей яркие захватывающие чувства и страсти и воплощать их в мимику и слово, как маг заклинаниями вызывает темных духов из недр земли. Артист и писатель переживают состояние влюбленных, убийц, преданных друзей, непримиримых врагов. Страсти требуют разнообразной пищи, поэтому автор должен создавать новые ситуации, похожие на комбинации в игре, и т. д., и этот поиск называется творческим талантом. Разумеется, там нет и не может быть духа и благодати.
Духовное невозможно имитировать. Имитация, как подделка, будет тем же сочинительством. От читателей и зрителей требуется искусство сопереживания, требуется повышенная внушаемость, быстрая возбудимость и пластичность эмоций. Образно говоря, душа зрителя должна стать текучей, как вода, которую постоянно переливают все в новые формы.
Мирское искусство размывает личность человека. Через мирское искусство человек мысленно совершает все виды порока. Он на уровне подсознания перевоплощается в персонажи сцены и книг, живет их жизнью, отключаясь от себя самого. Это мирские люди называют эмоциональным обогащением. Но если мирское искусство будет иметь нравственное содержание, то все равно оно будет держать человека на душевном уровне, постоянно сотрясаемом эхом страстей.
В храме человек находит то, что не чувствовал, не переживал в миру — это соприкосновение с областью духа.
Часто в самом начале духовного пути благодать открывает человеку невыразимую красоту неведомого ему духовного мира, а затем как бы скрывается от него, чтобы он через подвиг жизни, через очищение своего сердца стал способен воспринять благодать навечно, и в огне преображения этой благодатью сам бы стал частицей духовного мира, мистического тела Церкви Христовой.
Обновленчество — это попытка приблизиться к Богу не через благодать, не через восхождение к области духа, а пребывая на невозрожденном душевном плане, через свои эмоции и представления.
Чтобы вырваться из плена душевного, монахи покидали мир и проводили жизнь в безмолвии и молитве. Они боролись со своим страстным воображением, изгоняя образы и представления из сознания, а страсти из сердца. Главным искушением пустынников было искушение памятью. Оно являлось в виде ярких воспоминаний, как внезапно выросшее перед их глазами «древо познания добра и зла». Но часто обольщение врывалось в душу как поток звуков, как обольстительная музыка, как чарующая песня без слов. Если монах прислушивался к этому пению и принимал его за благодатное утешение, то оно постепенно обессиливало его волю, и страсти, спрятавшиеся в глубинах души, оживали и выползали вновь, как змеи из нор, почувствовав весеннее тепло.
Музыка — это отражение страстных ритмов, это особый непосредственный язык чувств. Только лишь немногие мотивы допускались в церковную литургику. Большинство из них уходило своими корнями к временам апостолов, а некоторые уже звучали в богослужениях ветхозаветного храма.
Духовную музыку не слушают, в нее включаются, она — фон богослужения. Она поддерживает молитву, как крылья птицу в полете. Кто слушает музыку, тот в это время перестает молиться, а когда в церковной музыке, сочиненной новыми композиторами, звучат тайные страстные мелодии, то ум как бы парализуется, приходит в состояние сладкой дремоты, погружается в какую-то мысленную тьму и дает душе возможность впитывать в себя эти зашифрованные в звуки страсти, и человек, сам того не понимая, наслаждается или блудит в самой церкви, забывает о молитве, а затем, выходя из храма, говорит: «Какое было прекрасное пение», — не понимая, что его духовно обокрали.
Монастырское пение отличается большей приближенностью к древним напевам, поэтому оно по-иному настраивает душу. Душа не наслаждается, а чувствует более глубоко смысл молитвенных слов и становится способной соединиться с ними, воспринять их в себя, как сухая земля капли дождя.
Что же касается монахов-пустынников, то они считали церковное пение украшением, как украшают золотом и драгоценными камнями иконы. Но сами не употребляли во время молитвы пение, как не вполне согласующееся с безмолвием души, отрекшейся от мира. А на совместных службах читали молитвы речитативом.
Теперь обновленцы придумали новую провокацию, уже давно знакомую сектам, но новую для православия — это молитва под гитару. Скоро появится новый тип бродячих монахов-музыкантов: одни с современной аппаратурой, другие для большей экзотики — с гуслями в руках, которые будут кочевать, как бедуины по степи, по нашим просторам. Может быть, еще придумают новый тип «дорожного» монастыря — ведь все-таки надо признать: они люди остроумные!
О духовности и душевности мы говорили достаточно, хотя, разумеется, эта тема в настоящее время одна из важнейших сотериологических и аскетических проблем. Здесь мы можем понять, почему для церковных людей светская литература и искусство по мере их духовного продвижения становятся не нужными и чуждыми, какими-то концентратами невозрожденного мира, который остался за их спиной. Почему эта стихия стала для них не только враждебной, но скучной и неинтересной? Но мы хотим обратить внимание на тревожный факт: обновленчество проникает в само монашество.
Книги одного современного ученого монаха, печатающиеся большими тиражами, представляют собой попытку богословского обновленчества в духе оригенизма; произведения другого монаха — прорыв обновленчества в область мистики и эсхатологии, переходящий в оккультный визионерский бред; творчество монаха-сочинителя модных романсов — это обновленчество самой монашеской жизни, подмена подвига безмолвия и молитвы — кабацко-театральным миссионерством; оно делает самого инока каким-то артистом для мира, которому можно хлопать в ладоши и вызывать на «бис». Если попытка обновленчества в этом направлении вызовет одобрение и симпатии церковной общественности, то это послужит грозным симптомом непонимания самими православными — православия, а монахами — монашества. Тогда может случиться, о чем говорит Господь: «Если соль потеряет свою силу, то становится не годной ни на что».