О кинодемонографии
В кинематографии мы столкнемся с самым пестрым плюрализмом древних и новых культов, с попыткой интерпретации образа Христа с самых различных идеологических позиций, не только христианских конфессий или сект, но даже других религий — магометанства, буддизма и иудаизма. Привыкание к театральному образу Христа, восприятие и психологическое отождествление его с евангельским Христом таит огромную опасность. Сцена может стать обширным полем для еретических, магических, антирелигиозных и других спекуляций. Например, Христос — космонавт (концепции англиканского епископа Робертсона), Христос — экстрасенс, Христос — хиппи (такие сценарии стали уже реальностью). А экранизированная или сценическая постановка «Жизнь Христа» по Ренану сделала бы Его персонажем авантюристического романа, написанного матерым масоном. Атеисты и враги христианства на Западе уже используют образ сценического театрализованного и экранизированного Христа как эффективный метод для борьбы с христианством.
Приведем несколько примеров: в фильме европейского режиссера Бунюэля «Золотой век» представлен самый отвратительный негодяй, убийца, деторастлитель, садист в виде сценического Христа, которому режиссер и автор намеренно придают сходство в одежде, гриме и т. д., с привычным для западных кинокартин обликом Христа. Этот потерявший совесть бандит заманивает малолетних детей в свой замок, устраивает оргии, а затем истязает и убивает их.
Атеисты, подобные режиссеру Бунюэлю, избрали самое подлое и отвратительное оружие, которое по сути дела выковали для них те, кто решили ввести Христа на подмостки театральной сцены. Эти так называемые кинотеологи хотели оседлать экран и сцену как дикого зверя, чтобы кататься на нем, и кончили тем, что попали в его раскрытую пасть. В настоящее время значительная часть религиозных картин и театральных постановок, в сущности стали шаржем на христианство.
Характерно творчество скандинавского режиссера Бергмана — сына протестантского пастыря. Он писал: «Мой отец — священник и мать — глубоко верующая христианка имели в моей жизни чрезвычайное значение тем, что создали для меня мир, против которого я восстал».
В кинофильме «Как бы сквозь тусклое стекло» он дает демонический образ Бога. Героиня кинофильма в шизофреническом бреду видит Бога в образе страшного паука, который хочет овладеть ею. Альтернативу режиссер видит для своей героини в сексуальной любви.
Другой антирелигиозный фильм этого потомка священнического рода носит кощунственное название — «Причастие». Тот, кто выводит Христа из храма в театр и превращает Евангелие в религиозную клоунаду с явлением Христа, должен на примере Запада знать, что завтра этот образ не косвенно, а прямо будет обращен против Православной Церкви, что всеядная и многоликая кинематография превратила образ Христа в арлекина, злодея, героя романа, теософа и атеиста. Интересно отметить, что Бунюэль получил Почетный приз на XI Московском международном кинофестивале в 1979 году в связи с 60-летием советского кино. Видно, издевательство над христианством пришлось по вкусу не только советским деятелям, но и иностранным членам жюри.
Некоторые из богословов и историков Церкви считают, что казнь Христа произошла во время римских сатурналий. Эти представления заключались в том, что одного из рабов или преступников, приговоренных к казни, объявляли царем, отдавали ему все полагающиеся императору почести, беспрекословно исполняли всякое его слово, как царский приказ. В эти дни, проходившие в пиршествах и самом бурном веселье, господа переодевались в слуг и прислуживали своим рабам. В конце сатурналий эфемерного властелина предавали мучительной казни. По мнению некоторых богословов, подобная полумистерия-полутрагедия сопутствует и суду над Христом. Христа, как в сатурналиях, облачают в царские одежды, в терновый венец, дают в руки жезл-державу, то есть наделяют комедийными регалиями царской власти, и римские воины, насмехаясь над Ним, поклоняются Ему. Если это и не настоящая сатурналия, то отголосок и следствие ее. И здесь сатана Голгофскую жертву хочет превратить в сатурнальную трагикомедию. И здесь сатана хочет храм страданий Христовых превратить в театр языческих мистерий. Всякое слово Христа в то время могло бы быть исполнено, как полагалось в сатурналии, но Господь безмолвствовал. Он не проронил ни слова. Первая часть сатурналии провалилась. Ее режиссеру не удалось вырвать из уст Христа ни слова. Христос не стал эфемерным царем комедии, разыгрывающейся на плитах двора Лифостратона. Уже во время суда над Христом демон хотел превратить двор Пилата в театр. Но Христос ответил не одним своим божественным безмолвием. Его безмолвие было так же величественно могучим, как и Его слово. Черные тени этой адской фантасмагории, окружившие Христа, уже обречены. Одна из зловещих теней — Пилат, артист правосудия — невольно восклицает: «Это человек» — а не маска человека, как Его враги.
Мы предвидели вопрос, который могут нам задать деятели театра. Если на сцене невозможно изобразить Христа, то можно ли изобразить Его на дереве или холсте. Если вы принимаете икону, изображенную красками, то почему вы не можете принять говорящую живую икону, материалом для которой является живой человек. Поэтому, несколько отступив в сторону от темы, мы остановимся на трех формах изображения: икона, картина и изваяние. Тогда, мне кажется, легче будет понять, почему нельзя изобразить Бога через лицо человека. Во-первых, православная икона — каноническая икона Восточной Церкви — вовсе не имитация духовного мира. Это — символ. Символ всегда условен. Символ содержит в себе черты как подобия, по которому он узнается, так и неподобия, благодаря которым он не сливается и не отождествляется с символизируемым. Икона — это внутреннее видение духовных реалий, преображенных благодатью Духа Святаго. Икона смотрит на нас из вечности, отсюда отсутствие прямой линейной перспективы. Нарочитая асимметрия лица и фигуры подчеркивает ее несходство с земными реалиями, свидетельствует о других категориях объема и пространства, в которых существует первообраз иконы — человеческий лик в Духе Святом. Икона есть особый вид видения и общения. От иконописца древняя Церковь требовала личного аскетизма, включенности в христианскую мистику и глубокой церковности. Поэтому в древнее время иконы писались преимущественно в монастырях и скитах. К работе над иконой готовились как к священодействию, входя в духовные, а не по-мирскому высокие душевные состояния, которые часто воспринимаются миром как духовность, которой на самом деле там нет. Картину можно рассматривать аналитически, икона воспринимается только синтетически — в состоянии молитвы раскрывается глубина иконы.
Лучшие, с художественной точки зрения, картины эпохи Возрождения подменили мистику эстетизмом, а геоцентризм антропоцентризмом.
Картина — изображение внешнего, проходящего чувственно-феноменального состояния личности, а икона — видение сущности ноумена (то есть внутреннего бытия, в отличие от внешних явлений). Живопись — это нисходящая ступень от духовного к душевному, от ноуса (ума в древнем значении этого слова как совокупности всех познающих сил и способностей, включая интуицию) к логизирующему рассудку и воображению, от духовного чувства к эмоциям. Икона требует жизни духа и помогает пробудить его, вывести из летального состояния. Картина требует культуры чувств, поэтики и эстетизма. Икона — отражение вечности во времени, поэтому она, в принципе, универсальна. Картина — отражение уголка мира, поэтому она локальна и ограничена.
Скульптура в иерархии духовных ценностей — еще более низшая ступень, чем картина. Кроме зрительных впечатлений, здесь включаются еще тактильные ощущения объема, массы, тяжести, пространственности и т. д. Скульптура, по сравнению не только с иконой, но и с картиной, еще большее оземление и овеществление искусства, дальнейший переход к конкретному, временному, физически контактируемому. Православная Церковь отрицала изваяние как форму изображения духовного мира. Оно определяет материю в ее наличном состоянии, вне одухотворения и преображения, материю, отключенную и отчужденную от вечности. Но даже между оземленным изваянием и сценическим искусством лежит целая пропасть, камень и мрамор, чистый от страстей, а душа человека, как губка, пропитана демоническим ядом и чувственными страстями. Изваяния, отвергнутые Православной Церковью как ложные формы для изображения духовного мира, все-таки не являются кощунством, они достаточно условны, чтобы изображение не было воспринято как перевоплощение — метод театра. Даже отождествление иконы с ее первообразом порицается христианством как идолопоклонство. Нам скажут, что в Ветхом Завете были изваяния — херувимы над Ковчегом Завета, но в Ветхом Завете «вечность как преображение» не была открыта, так как не сошел Дух Святый; поэтому обряды Ветхого Завета более чувственны, осязаемы, наглядны и материальны, чем религиозная символика Нового Завета. Но и Ветхий Завет решительно отвергал проникновение театра в религиозную жизнь народа.