Интервью Ричи Мартину Попову для книги «Sensitive To Light»

Об уходе из Deep Purple и создании Rainbow:

"Я хотел записать песню «Black Sheep Of The Family» группы Quatermass, в которой играл мой друг. Я показал «Black Sheep Of The Family» группе, Purple, и сказал: «Может сыграем эту песню? Она отлично впишется в наш репертуар, классная песня». Это предложение встретили с большой неохотой, типа как: «Ну, если музыку написали не мы, то играть мы ее не будем», что показалось мне невероятной глупостью. «Но блин, это такая замечательная песня!». «Ну да, замечательная. Но не наша».
А я все равно думал, что это неправильно. Поэтому, когда мы выступали вместе с ELF, я пошел в студию, а Ронни сказал, что споет ее. Он услышал песню и сказал: «Ага, я бы ее спел, конечно, я согласен». Мы с ним ее записали, это была первая песня, над которой я работал отдельно от Purple. Нам было так легко найти общий язык; мы записали ее очень быстро, кстати с нами еще играл парень из ELO, виолончелист Хью Макдауэл. Все получилось очень быстро. Работать с Ронни было большим удовольствием; у него было столько энергии, энтузиазма и позитива, что запись велась с большим наслаждением. После этого я вдруг понял, что могу пойти и по этому пути.
Где-то к 75-му мы в Purple сильно обленились. Все начало… все превратилось в бизнес. Все решалось на деловых встречах, вокруг нас разгуливали мужчины в пиджаках с большими суммами денег. Музыка перестала быть на первом месте, и все участники Purple стали держаться особняком. Например, даже Джон стал вести себя очень независимо, и я видел его только на сцене. В группе появились наркотики, не через меня, а через пару других. А потом они захотели стать соул-группой, начали играть этот псевдо-соул. А вы знаете, я никогда не любил музыку соул, все такое в духе Motown. Меня подобное никогда не трогало. Это хорошая музыка, я ее уважаю, и в то время ее обожали почти все. Я был единственным, кому такая музыка была параллельна. Но они хотели двигаться в этом направлении.
Я думал: это уже не рок-н-ролл. Так было после «Burn». Во время «Stormbringer» я осознал, что играю в псевдо-соул группе. Тогда я начал думать, что хочу быть в группе с музыкантами, которые играют рок-н-ролл, симфонический рок. Поэтому я стал работать с ELF. И, конечно, продолжил сотрудничать с Ронни. Когда мы начали готовиться к туру и репетировать, то поняли, что остальные участники группы не дотягивают, музыканты его команды. Поэтому постепенно, одного за одним, нам пришлось их уволить и найти кого-то получше. Не кого-то получше; просто они были другими музыкантами и не вписывались в нужный нам стиль.
Ронни, конечно, отлично играл на трубе, как трубач он разбирается в музыке от и до. Он умеет импровизировать и что делать с нотами; у него очень сильный голос, и он всегда попадает в ноты".

«Man On The Silver Mountain»:
«Барабаны в этой песне мы склеили из трех дублей, потому что на барабанах играл наш хороший друг Гари Дрисколл, очень забавный барабанщик. У нас идет процесс записи, а он часто просто перестает играть. Мы говорим: «Почему ты остановился?». А он отвечает «Мне в наушниках послышалось, что кто-то сказал мне прекратить играть». Мы говорим: «Ну нет, никто не просил тебя перестать». И мы продолжаем играть. В следующий раз… он был из тех барабанщиков, которые много двигаются, и когда он играл, с него спадали наушники, было смешно наблюдать, как он одновременно пытается удержать наушники на голове и играть на барабанах. Конечно, каждый раз у него это не получалось, потому что посреди песни наушники падали прямо на тарелки, и нам снова приходилось останавливаться. Так что работать над этой песней было весело».
«Catch The Rainbow»
«Мы записали «Catch The Rainbow», и в студии я вдруг понял, что мы не придумали ей нормальную концовку. Ронни спел какой-то мотив, случайно или спонтанно. В конце песни он пел мелизмы, но когда я услышал запись, то понял, что туда почти ничего из этого не попало. Я сказал, что ему стоит петь так все время, этот мотив может оказаться очень удачным. Он согласился. Мы сказали менеджерам: «Давайте вернемся в студию и добавим эту маленькую партию». Там всего три ноты. Он просто повторяет «Catch The Rainbow».
Потом оказалось, что нам придется выехать из страны и записать ее где-то в другом месте, потому что мы работали по налоговому плану, согласно которому я не мог ничего записать в Америке. Нужно было работать в другой стране, иначе мне бы пришлось платить налог за альбом. Мы отправились в студию в Ямайке и записали эти три ноты. Студия была ужасная. Не помню, как она называлась, но это кошмарная студия. Нам удалось записать эти три ноты, но я рад, что больше мы там ничего не писали, потому что эта студия в Ямайке просто ужасное место. Наш звукорежиссер говорил, что ему очень сложно работать с оборудованием и все настраивать. Нам пришлось уехать из страны ради трех нот. Это часть, где он поет «Та-ра-ра, Catch The Rainbow», повторяющийся мотив».
«Temple Of The King»
«Наверное, первый альбом мне нравится больше всего, потому что я только познакомился с Ронни, и мы записывали почти средневековый материал, вроде «Temple Of The King», тихие вещи, в Purple я такого никогда не играл. В Purple вся музыка была громкая и напористая. А мы с ним просто придумывали песни дома и записывали их на двухдорожечный Revox, чтобы потом послушать, как они звучат. Я так раньше никогда не работал. До этого мы начинали сочинять музыку прямо в студии».
«Sixteenth Century Greensleeves»
«Ну, что бы ни пел Дио, у него всегда был мелодичный голос. А «Sixteenth Century Greensleeves» стала моим… тогда это был тяжелый рок, и мы до сих пор ее играем (с Blackmore’s Night – прим. Авт.). У нее очень яркая мелодия. Ее можно сыграть на лютне. Я прямо слышу, как она звучит на лютне. Мелодия очень легкая, но, конечно, в Rainbow мы добавили к ней тяжелых аккордов… Мне кажется, когда мы с Ронни Дио только создали Rainbow, для меня это был еще один шаг в сторону того, чем я занимаюсь сейчас, шаг в сторону от драматичного классического рока Deep Purple. А потом я увлекся ренессансными темами. Когда я стал работать с Дио, это был еще один шаг вперед. И, конечно, сейчас, с Blackmore’s Night, это еще один шаг».

На вопрос о том, какой альбом Rainbow является самым лучшим, Ричи ответил: «Второй альбом, Rainbow Rising. Там была «Stargazer», «Stargazer» отлично показывала к чему мы стремились, мощная работа оркестра, хороший рифф. И Ронни пел просто превосходно. Мне кажется, на альбоме всего девять песен. И нам все еще было весело, а к следующему альбому мы начали друг другу надоедать. Так что я бы назвал лучшим Rising».
При последующей встрече с автором Блэкмор заявил, что на альбоме «всего семь песен»! В итоге оказалось, что Ричи просто разыгрывал журналиста.
О Джимми Бэйне:
«Джимми Бэйн был прекрасным человеком. Он такой позитивный парень. Единственное, к чему я бы мог придраться – он часто ковырялся в носу. Замечательный человек, очень приятный парень, и я понимаю, почему Ронни продолжает с ним работать (интервью сделано до смерти Дио – прим. Пер.). Рядом с ним всегда чувствуешь позитив».
О Тони Кэйри:
«Тони Кэйри – очень талантливый человек; очень талантливый. Когда он играл у нас в группе, я и не знал, что он такой хороший певец; он никогда не пел. Но у него очень хороший голос. И он великолепный клавишник. Но мне не нравилось, что у нас в группе ему недоставало дисциплины. Мне кажется, сейчас он этому научился, у него своя карьера, он выпустил несколько хороших сольных альбомов. Я помню, что тогда он записал одно соло, совершенно спонтанно, очень быстро, нам повезло, что мы его записали. Он сказал: «Дай мне сыграть соло еще раз; я переиграю. Это не очень хорошее соло». Я ответил: «Мне кажется, это отличное соло». Я сказал режиссеру: «Делай что хочешь, но не стирай это соло». Он ответил: «Понял тебя». И мы стали записывать Тони чуть ли не целый день, и ни одно соло не шло в сравнение с первым. Я был так счастлив. Это было вступление к «Tarot Woman». Я так рад, что мы записали это соло, потому что он не мог его повторить.
Иногда у меня то же самое. Просто играешь, бренчишь, настраиваешь звук, умный режиссер в такой момент должен сказать: «Просто наиграй что-нибудь, проверим звук». Конечно, в этот момент ты расслаблен и можешь сыграть спонтанное соло, которое всегда звучит лучше всего. Со мной такое часто случается. Иногда я всю ночь сидел и записывал соло, но все равно самое первое, сыгранное в семь вечера, оказывалось лучше, чем последнее, записанное в четыре утра».
О том, остались ли какие-то интересные воспоминания о записи альбома:
«Не особо. Мне кажется, это просто песни, которые мы придумали на коленке. И в то время я никогда не занимался текстами, так что я даже не знаю, о чем эти песни. Для меня это просто риффы, в последнюю минуту собранные вместе
Песня «Stargazer» была превосходной, но опять же, на альбоме было и несколько странных вещей. Первый альбом был хороший. Первый альбом на самом деле мы делали вдвоем с Ронни. А второй это больше работа группы».
О «Stargazer» и группе Led Zeppelin:
«Да, я вдохновлялся «Kashmir». Не думаю, что между нами была конкуренция, Пейдж был настолько популярен. Особенно здесь, в Штатах; он был просто гигантом. Когда я переехал сюда в 75-м, то не понимал, насколько здесь популярны Led Zeppelin. В Европе они тоже были очень успешны, но в Европе мы сами составляли им конкуренцию. Но здесь никто не мог за ними угнаться. Они были самой главной группой. Это была самая американская группа. Led Zeppelin – в плане популярности им не было равных. Так что между нами не было конкуренции, потому что он был недосягаем.
Помню только, что рифф «Stargazer» я написал на виолончели. Я тогда начинал учиться играть на виолончели. Удивительно; когда берешь другой инструмент, начинаешь иначе думать о гаммах. Перестаешь играть очевидные гаммы, удобные гаммы, начинаешь брать другие ноты. Интересно, что хроматические… восходящие фразы, это Ронни Дио придумал инструментальные восходящие фразы, этот восходящий рифф, певцам такое приходит не часто. Он просто это спел, а клавишник доработал. Было очень приятно работать с людьми, которые помогали писать музыку.
Ронни раньше играл на трубе, так что он в этом разбирался. Вот почему он умел так петь… благодаря этому вы никогда не услышите, что он фальшивит или не попадает в ноты, потому что он научился импровизировать на трубе. Я помню, как мы записывали «Stargazer». У нас кончилась пленка. С нами играл цыганский скрипач, песня должна была заканчиваться минутным соло цыганской скрипки. Он начал играть, а у нас кончилась пленка. Он сыграл прекрасное соло, но на запись оно не попало. Это было неприятно, мы ступили и стали записываться на почти закончившейся пленке. В то время мы писались на 24-дорожечные кассеты, аналог… и у нас в буквальном смысле кончилась пленка, пока этот парень играл невероятное цыганское соло, которое должно было завершать песню, крутилась пустая катушка. Но все остальное получилось. А потом он приходил послушать свое соло. Он спросил: «Ну как я сыграл?». Нам было очень неприятно говорить: «Соло было отличное, но у нас кончилась пленка».
О Кози Пауэлле:
«Кози бывал очень упрямым. У него были две крайности. Он мог быть невероятно приятным парнем, который делает тебе какао и делится шоколадом, или мог воевать с тобой как Джеймс Бонд. Две крайности Кози».

О песне «Long Live Rock’ N’ Roll» и текстах:
«Я никогда не писал тексты, но это были единственные слова, которые я предложил Ронни. Я сказал: «Смотри, у меня есть рифф, очень простой, может быть ты споешь что-то вроде «Long Live Rock’ N’ Roll»… И добавил: «Знаю, что звучит пафосно, но фраза созвучна с риффом. Уверен, ты придумаешь что-то получше». К моему удивлению, ему понравилось. «Здорово, я спою». Я очень гордился тем, что написал строчку для песни.
Опять же, что касается стихов, я никогда ими особо не интересовался, за исключением Боба Дилана. Тексты песен мне были почти безразличны. В чем-то это напоминает позицию одной нашей знакомой, которая как-то сказала: «В чем смысл инструментальной музыки без слов?». Она серьезно так сказала. Я был ошеломлен. Она считала, что инструментальная музыка никому не нужна, потому что в ней нет слов. В чем смысл?
Интересный взгляд на музыку. Значит, что произведения Баха и Бетховена лишены смысла, потому что в них нет слов. Но я знаю, что говорю примерно так же… потому что я держался от этого в стороне, от текстов, и перекладывал все на вокалиста. И у певца было место для своих идей. В Blackmore’s Night я намного больше занимаюсь текстами, мы с Кэндис часто размышляем: о чем рассказывает этот рифф или эта гармония? Что мы себе представляем? Давай подумаем, что может сюда подойти. Так что мы часто это обсуждаем перед тем, как она пишет текст. Чаще всего она правильно выбирает тему. Но иногда я говорю: «Хм, а я вижу не так. Мне кажется, в песне должно говориться об этом…». Но в Rainbow я принимал все. Я и не слушал; просто занимался своими партиями. Песня хорошая, я доволен, теперь пойдемте играть в футбол».
«Gates Of Babylon»
«Я был доволен «Gates Of Babylon». В ней турецкое соло. Мне всегда нравились турецкие и египетские гаммы, марокканские гаммы. Даже в «Perfect Strangers» был тяжелый гитарный рифф с хроматическими тонами, почти что тяжелый турецкий рифф. Но да, я всегда больше играл классические арпеджио в духе Вивальди. Поэтому, когда доходило до соло, я был не так уж погружен в блюз. Знаете, мне нравится, как некоторые гитаристы играют блюз, но я также люблю классическую музыку. Так что нельзя сказать, что я на 100% блюзовый гитарист».
На замечание о том, что в те годы он писал много быстрых песен, как «Kill The King»:
«Верно, я замечал, что все группы, особенно Led Zeppelin, играли все в одном темпе. Это все были среднетемповые песни. А я не понимал, почему никто не хочет играть быструю музыку. Это казалось мне странным. Почти десять лет никто не записывал быстрых песен. В какой-то момент мне даже стало казаться, что быстрая музыка — это плохо. Я думал, что нам, возможно, стоит писать так же, как все остальные, только песни в среднем темпе, потому что скоростные вещи не принимаются на радио, для которого они были слишком быстрыми. Нам часто об этом говорили. А «Kill The King» получилась сама собой. Обычно мы все сочиняли в студии, но, мне кажется, «Kill The King» была написана еще до студии, мы разработали эту идею на репетициях».
О ссоре с Ронни Джеймсом Дио:
«Тут было много причин. Вообще мне кажется, что в нашем конфликте с Ронни во многом виновата его жена Уэнди, которая до этого встречалась с Яном Пейсом и была замужем за барабанщиком Эйнсли Данбаром. Думаю, дело было в ее влиянии. Она частенько задевала его и говорила: «Ты должен играть большую роль в группе». До ее появления ему в группе было очень комфортно. А потом она стала все портить, говоря, что он должен стать большей звездой, бла-бла-бла. Мы как-то снимались для обложки какого-то журнала, и почему-то туда поместили только меня, хотя там должны были быть мы втроем, и остальные двое чуть с ума не сошли. Мне же это показалось просто смешным».

О Грэме Боннете:
«Он, конечно, был не похож на остальных певцов. До Грэма сложно достучаться. Грэм из другого мира. Он очень классный парень, а еще он мог полноценно дотянуть до Фа верхней октавы, очень высокая нота. Но мне всегда казалось, что Грэму вообще не очень интересна музыка. У него было мало мотивации. Остановимся на этом. Из-за этого приходилось проделывать намного больше закулисной работы, чтобы убедить его петь песни, намного больше, чем с любым другим певцом. Большинство певцов сами что-то пишут и предлагают свои идеи, а Грэм был просто доволен сидеть и слушать то, что мы просили его спеть, нота в ноту. Мы часто спрашивали: «Грэм, у тебя есть какие-то идеи?». «Вообще нет». Бог мой! Работать так было очень сложно. Поэтому мы записали только один альбом. Но он был приятным и простым парнем.
К тому же с Грэмом было непросто из-за отсутствия интересов. С ним нельзя было нормально пообщаться и завести глубокий разговор. Кроме прогулок с собакой его почти ничего не интересовало – это было его главное хобби. Но как человек он был классным. Как я сказал, у него было мало идей. Он был как вишенка на торте. У него невероятный диапазон, очень высокий для парня. Так что, с одной стороны, он не создавал нам таких проблем, как некоторые из участников группы, с другой - иногда он бывал очень невыразителен. Я мог бы вдаться в подробности, но… у меня нет такого желания».
О «Since You Been Gone» и Кози Пауэлле:
«Наш друг сказал, что это была бы хорошая для нас песня, и я обратил на нее внимание. В то время мы искали любые способы попасть на радио и быть услышанными. Потому что наша музыка никогда не подходила для радио. А «Since You Been Gone» идеально нам подходила. Я был полностью за «Since You Been Gone», но Кози ее ненавидел, мне кажется, он записал барабаны за один дубль и сказал: «Вот и все. Больше я играть не буду». Он считал эту песню слишком попсовой. И да, это попсовая песня, но, чтобы попасть на радио, надо заниматься именно такой музыкой. И лично мне песня нравилась. Я люблю коммерческую музыку. Мне нравятся музыканты в духе ABBA. Обожаю эту группу; и я этого не стыжусь. Меня больше бесят всякие джазовые музыканты, пуристы, которые с высокомерием смотрят на любую коммерческую музыку. А в ней много хорошего. По крайней мере, так было тогда.
Положительной чертой Кози было его умение все сносить своими соло; он очень яркий барабанщик. У него было великолепное соло, на каждом концерте публика больше всего балдела от барабанного соло, когда он подыгрывал композиции «1812». Негативной чертой… Например, когда мы записывали «Since You Been Gone», он говорил: «Я сыграю ее, но только один раз». Он эту песню терпеть не мог; она казалась ему слишком коммерческой и банальной. Помню, Роджер говорил: «Ой, Кози, ну ладно, попробуй еще раз. Можем еще кое-что добавить». «Нет. Я ее сыграл один раз, на этом все. Мне эта песня не нравится», А потом она, конечно, попала на первое место в британских чартах. И я стал слышать, как Кози говорит: «Ой, это моя пластинка, отличная запись, бла-бла-бла». Интересно, как он изменил свое отношение, когда она стала хитом.
Отчасти он был очень мягким человеком. У нас были отношения любви и ненависти. Он был зависим от шоколада. В Англии у него был целый шкаф – в прямом смысле шкаф – шоколада. Даже во Франции. Знаете, когда мы общались как лучшие друзья, он мне говорил: «Пойдем, я дам тебе Ovaltine или Horlicks. Выбирай шоколад – какой хочешь?». «А какой у тебя есть?». Он отвечал: «Так, на верхней полке Кит Кат, на нижней батончики Марс, а на средней полке Crunchies, шоколадный крем…». Я никогда не видел столько шоколада. Прямо как в магазине. Так что отчасти он был очень спокойным человеком. Как бабушка…
В Rainbow мы часто играли рифф из «Renaissance Faire», задолго до того, как я ее записал. И… я заставлял его ее играть, этот маленький вальс, а когда мы виделись в последний раз, я ему сказал: «Помнишь эту мелодию?». Он ответил: «Ага. Помню. Разве такое можно забыть?». Это был такой прикол. Мы часто прикалывались друг над другом. Кози идеально устраивал розыгрыши. Как вы знаете, я очень увлекался розыгрышами и приколами. Но он всегда был на шаг впереди. Поэтому мы заключили соглашение, что не будем друг друга разыгрывать, потому что я не представлял, чем смогу ему отомстить.
Было много историй. Например, однажды в Германии в отеле он решил подшутить над нашим роуди. Он… мы называли его Человеком-Пауком. Он карабкался по отвесным стенам и крышам. У него не было страха высоты. Итак, однажды вечером он немного выпил, вышел на балкон с огнетушителем и забрался на следующий балкон. Это все было на высоте в сто футов, он закинул огнетушитель в открытое окно, чтобы спящего в номере роуди залило пеной. Но дело в том, что огнетушитель еще поглощает кислород из воздуха. А он попал не в то окно, в номер какого-то бизнесмена. На следующий день бизнесмен… той ночью он сумел выползти из постели и добраться до больницы, где его в предсмертном состоянии положили в реанимацию, он умирал от асфиксии. А Кози и не знал, что попал не в тот номер.
На следующий день во время завтрака менеджер сказал: «Знаете, что случилось прошлой ночью?». Кози ответил: «А что?». «Кто-то залез в номер к бизнесмену с огнетушителем, и его положили в больницу». Я обедал с Кози, и он побелел как привидение. «Что? Он умирает в больнице?!». Он такого не планировал. Это должна была быть шутка. Кози чуть сам не помер. Он помчался в больницу и извинился перед парнем, но тот все воспринял как шутку. С бизнесменом все было в порядке. А ведь он мог бы здорово нажиться на Кози».

О неподходящей манере Джо Линна Тернера держаться на сцене:
«Иногда мне казалось, что на сцене он ведет себя слишком женственно. Большинство певцов в группе были более мужественные. А Джо любил попрыгать по сцене и полежать на динамиках. Порой мы называли его Джуди, как Джуди Гарланд. Мы просили его так не делать, потому что смотрелось это как выступление Либераче. Он больше нравился мне в студии, когда просто пел в микрофон. И на репетициях все было хорошо, потому что он просто брал микрофон и пел. Но на сцене движения Джо мне не нравились, он начинал бегать и заигрывать с публикой».
О том, удалось ли Тернеру переучиться:
«Иногда удавалось, но его манеры всегда возвращались. В итоге мы просто перестали обращать внимание».
Об отношении Джо к «мистической» стороне музыки Rainbow:
«В Джо много от шоу-бизнеса, мне кажется, иногда ему трудно от этого избавиться. Думаю, он относился к этому настолько серьезно, как мог».
О названии и обложке альбома, а также о том, что сначала она предназначалась для альбома Black Sabbath «Never Say Die»:
«Мне нравилось название «Difficult To Cure». Оно как бы подытоживало все размышления на тему: «О чем мы вообще говорим?». Я увидел эту фразу в музыкальном журнале Melody Maker, она относилась к чему-то постороннему. Я сказал менеджеру, что это было бы хорошее название. Так мы альбом и назвали. А потом подумали: минуту, какую обложку мы сюда подберем? Менеджер спросил: как насчет докторов? Мне показали рисунок… Вроде бы тогда было какое-то агентство, которое занималось обложками, не помню, как оно называлось. Но они работали со многими группами. Так что вполне вероятно, что эту обложку предлагали и другим группам. Но я ничего не знаю про «Never Say Die».
Об «I Surrender»:
«I Surrender» отличная песня, написанная Рассом Баллардом, она очень нравилась слушателям. На сцене в ней было много места для импровизации. Гармония напоминала классическую музыку, по структуре она была в духе Баха или Генделя. Но остальные песни были обычной музыкой».

Об альбоме «Straight Between The Eyes»:
«Знаете, я и не помню, что там вообще на «Straight Between The Eyes». Я довольно плохо помню эти альбомы. Когда я их переслушиваю, мне кажется, что они почти все… там были хорошие идеи, но все звучало недостаточно легко. На мой взгляд, мы тратили так много времени, чтобы приукрасить песни и сыграть без ошибок, что потеряли элемент импровизации, это мое личное мнение. Это моя критика тех альбомов».
О «Stone Cold»:
«Stone Cold» интересная песня, я придумал только рифф. Я не знал, как будет звучать мелодия, потом Джо предложил свою мелодию, и все получилось. Всегда приятно, когда музыканты тебе помогают, не просто предлагают сыграть один аккорд или ноту, я имею в виду настоящий творческий вклад, как это было с Джо в песне «Stone Cold». Набросок мелодии для «Street Of Dreams» показал ему я. А в «Stone Cold» он все придумал сам. Я просто дал ему голую гармонию без мелодической линии».
О том, много ли помогал с написанием материала Роджер Гловер:
«Не особо. Я больше сочинял с Джо. Роджер тоже участвовал в процессе, но скорее как продюсер».
О любви к группе ABBA:
«Это полная правда. Я часто слушал ABBA. ABBA на меня очень повлияли. Песни ABBA превосходны, это отразилось и на моих песнях. Поэтому я решил пойти в сторону более коммерческой, простой музыки, подальше от тяжелого рока».

О своих соло:
«Если честно, мне кажется, что играл я плоховато. Когда я переслушиваю некоторые песни, иногда такое бывает… У меня нет этих альбомов, но иногда я кое-что слышу… Я играл очень сдержанно. Я не мог расслабиться, в студии я играл вяло и часто впадал в ступор. Я много времени тратил на аранжировку, написание риффов, старался убедиться, что песню будет приятно петь, и что это вообще хорошая идея. Я загонял себя в угол и думал: «Хорошо, наложим соло». А потом начинал размышлять: «Подожди-ка, это неподходящий ритм для соло, неподходящая идея». И в итоге доводил себя до того, что просто играл посредственное соло. А некоторые пишут песни вокруг гитарных соло. Многие классные гитаристы стараются делать так, чтобы песни строились вокруг их игры, им так удобнее. Мне же многие соло не нравились, это довольно странно. Мне кажется, что я немного… моим соло недоставало творческой искры. На мой взгляд, сейчас я играю намного лучше. Но тот период в плане соло был совершенно пустым. Когда я слышу некоторые из этих песен, то понимаю, что они неплохие, но не более того.
Мне было интереснее… Например, я больше гордился тем, что мог написать что-то в духе «Street Of Dreams». Это моя любимая песня. Одна из лучших коммерческих песен, что я сочинил. Создавать такую музыку мне было приятнее, чем записывать гитарные соло, потому что за свою жизнь я уже наигрался в гитарные соло. Они начали мне надоедать, этот эффект стал испаряться. Поэтому тогда сочинение песен для меня было важнее чем хорошие идеи для соло».
О номинации на Грэмми за «Anybody There»:
«Мне кажется, я был номинирован. Вроде бы выиграл Стинг, потому что они не хотели его расстраивать. По крайней мере я так слышал. Они не хотели его расстраивать тем, что он не выиграл в номинации в вокальной категории. И им нужно было дать ему что-то другое. И он выиграл в инструментальной категории за какую-то свою вещь, это довольно странно. Я говорю это не из неуважения к Стингу, но я слышал именно эту версию. Я не большой сторонник гламурной стороны бизнеса, Грэмми, Голливуда, мне не интересно куда-то прикладывать руки или ноги, ходить в Зал славы рок-н-ролла. Меня несколько раз просили посетить какие-то Залы славы, но я всегда отказывался. Я не вижу в этом ничего престижного. Я стараюсь держаться от такого в стороне. И мне не интересно, если меня на что-то там номинируют. Мне нравится писать хитовые песни, приятно, когда людям нравится моя музыка, но эта сторона бизнеса мне не интересна. Это все показуха, и многие из тех, кто этим занимается… Грэмми заправляют люди из бизнеса. И это очень коррумпированная организация. Типично для бизнеса. Они голосуют только за тех… это сплошная политика. Хорошая это песня или плохая тут совсем не важно».
О коммерческом периоде Rainbow:
«Это было отличное время, Джо был очень музыкальным и мелодичным певцом. Мне это нравилось. Его фразировка походила на скрипичную. Ян пел грубо и резко, а Джо Линн был более мягким, мелодичным вокалистом. Мне это подходило. И, конечно, мне всегда нравилась манера Пола Роджерса. Поэтому он устраивал меня и в этом смысле, у него был похожий блюзовый голос. Лучше всего голос Джо звучал в «Can’t Let You Go».

Об уходе из Deep Purple:
«Я ушел и был этим очень доволен. Мы почти не занимались музыкой. Они очень хорошие музыканты, но группа словно засиделась в кресле-качалке. В Deep Purple мы зарабатывали огромные деньги, катались по всему свету в больших машинах и просто играли старые песни, все было прекрасно. Но я не могу долго этим увлекаться. Чтобы играть на гитаре, мне нужен смысл. Дело не только в деньгах. Я должен следовать за своим сердцем. А в группе я не следовал ни за чем, кроме денег».
О контракте от BMG:
«Если кратко, то они хотели вернуть в Deep Purple Яна Гиллана, а я нет, потому что он не очень хорошо пел. Я хотел взять нового певца. Остальные участники, как обычно, устроили совещание, и решили, что лучше вернуть Яна. А я ответил: «Да, но он не может петь». Они начали: «Да какая разница. Главное, что у нас будет оригинальный состав». Я сказал: «Я так работать не могу». Так продолжалось пару месяцев, а потом менеджер спросил меня: «При каких условиях ты согласишься работать с Яном Гилланом?». Я ответил: «Только если мне дадут много денег». Менеджер немедленно спросил: «Сколько?». Я назвал ему требуемую сумму, это были безумные деньги. Просто взял ее из головы. Я назвал ему сумму, а через час он вернулся и сказал, что звукозаписывающая компания согласна мне заплатить. Я подумал: «Ну ладно, запишу с ним альбом и дам несколько концертов. За такие-то деньги». Я стал наемником. Работал за деньги. А еще мне сказали: «Мы также даем тебе контракт на выпуск сольного альбома, и потом ты сможешь записать любую музыку с кем тебе будет угодно». Это была часть сделки. Я согласился».
О том, что BMG также устроили ему игру со сборной Германии по футболу:
«Да, я хотел сыграть со сборной Германии по футболу. Мне хотелось поучаствовать на одной из их тренировок. Так что… Я согласился на все это ради денег. Но, конечно, когда ты делаешь что-то только ради денег, обычно хватает тебя ненадолго. Мне кажется, не прошло и недели, как мы с Яном поссорились. Скорее всего, дело было в том, что… знаете, меня не устраивал его голос. Его пение больше напоминало какое-то кряканье. Музыка была для меня слишком ценной. Певец очень важен для музыки. Если я подыгрываю певцу, то певец должен уметь петь. Я не могу закрыть глаза и уши и просто играть ради денег. Тогда я с ними поссорился и сказал что с меня хватит, я ухожу».

Мнение об альбоме «Stranger In Us All»:
«Ну, мне кажется… иногда я слышу этот диск. Я его не включаю, но порой слышу отрывки. На мой взгляд, звучит очень здорово. Это был хороший альбом. Но насколько я знаю, он был не слишком успешным. Не знаю сам. Но записывать этот диск было здорово, хорошие музыканты, Грег Смит замечательный басист. Да и остальные. Конечно, когда группа только собирается вместе, все в ней всегда хорошо понимают друг друга. Обычно все живут в одном месте, в большом доме, и много веселятся. Так что мне было интересно заниматься этим альбомом. Там была и Кэнди; она была единственной девушкой в округе. Так всегда, когда рядом Кэндис».
О названии альбома:
«Это игра слов с «Perfect Strangers», я придумал фразу «Stranger In Us All», просто хотел назвать альбом в том же духе. Незнакомец в каждом из нас это та часть нашей личности, о которой мы ничего не знаем, с которой себя не ассоциируем. Мне кажется, в каждом скрывается две личности. В каждом всегда скрыто две стороны. Если вы верите в это, то поверите во что угодно (смеется). Ладно, меня сейчас поправят. Я не помню, откуда это название. Как оно появилось?».
Кэндис: «Нет, все нормально. Можешь приписать идею себе, я не против (смеется). Это была строчка из песни «Black Masquerade» «The Full Moon Unmasks The Stranger In Us All». Ричи читал все слова, что я ему предлагала, и они с Дуги обводили какие-то отдельные фразы… Так что это цитата из песни. В итоге так стал называться альбом. Десять лет спустя название приобрело совсем другое значение. Так что то, что сказал Ричи, не так уж плохо (смеется)».
Ричи: «Я такого и не помню. Когда вспоминаешь такое далекое прошлое, то… Как-то я сидел рядом с Роджером Гловером, когда он давал интервью. Он рассказывал историю группы, я слушал и думал: «Такого никогда не было, этого тоже, а вот это было совсем не так!». Интересно, мы все так меняем историю, даже не задумываясь об этом. Что-то забываем, что-то помним по-разному. На самом деле, многое из того, что я слышу о прошлом, не соответствует действительности. Наверное, меня тоже можно в этом обвинить. Скорее всего, про какие-то из моих историй так же можно сказать: «Нет, все было совсем не так». Поразительно, как искажается история, когда начинаешь говорить о событиях двадцатилетней давности, которые ты плохо помнишь. Меняешь события к своему удобству, или чтобы истории звучали поинтереснее. Помню, как Роджер Гловер что-то рассказывал, а я думал: «Все было абсолютно не так».

О становлении Blackmore's Night и увлечении музыкой Ренессанса:
«В 1995 году, когда я снова собрал Rainbow и записывал «Stranger In Us All», мы с Кэндис уже были вместе с 1989 года, и я знал, что она умеет петь. Когда мы вместе были в студии с Rainbow, она очень помогала с текстами песен и бэк-вокалом. Но даже во время работы над «Stranger In Us All» мы писали песни для своего удовольствия. Мы никогда не думали, что их запишем, но позднее эти песни поместили на «Shadow Of The Moon». Кстати, «Ariel» из «Stranger In Us All» мы с Кэндис сначала сочинили как балладу. Возможно, когда-нибудь мы даже перезапишем ее в том виде, какой она изначально задумывалась. Когда мы начали играть собственные песни на одной из наших вечеринок, ко мне подошел сосед и сказал: «Я мало знаю о музыке, которую ты записывал с Deep Purple и Rainbow, но если вы запишете эти песни, я куплю такой альбом». Тогда я всерьез задумался о записи песен.
Я начал слушать такую музыку, когда впервые услышал Дэвида Монро; он записывался с Лондонской труппой старинной музыки. Он работал над музыкой к «Генриху VIII». Это телепередача для BBC, я увидел ее в 1972-м, мне понравилась музыка, это был Дэвид Монро, он играл композиции Тильмана Сусато. Когда я услышал эту музыку, то сразу же на нее подсел, но больше с точки зрения прослушивания для собственного удовольствия. Я очень редко слушал рок-н-ролл. Я слушал другую музыку, а потом стал играть ее дома. А потом Кэндис дома начала ее петь. И я внезапно осознал, как хорошо в таком контексте звучат старинные мелодии XVI века. Она по своему интерпретировала эти мелодии и придумывала к ним стихи, так мы и начали сочинять песни
Так что да, я слушал музыку Возрождения с 1972 года. Для меня было совершенно естественным и понятным начать ее играть после двадцати лет прослушивания. Я так долго занимался рок-музыкой, и я видел, как сильно изменилась индустрия с того момента, когда я начинал играть музыку, слышал, какую музыку они выпускают сейчас… Сегодня меня намного больше интересует музыка Ренессанса. Она может казаться простой, но в ней много сложностей и строгая структура, до этого я никогда не сталкивался с такой музыкой. Так что для меня как для музыканта это новое испытание. Играя эту музыку, ты намного более уязвим. Не спрячешься за громкостью и грязным звуком. В эмоциональном плане играть такую музыку намного сложнее, и я каждый день учусь чему-то новому. И мне всегда нравился стиль жизни людей времен Ренессанса. Я много читаю об истории XVI века и регулярно посещаю ренессансные ярмарки. У меня много друзей, занимающихся реконструкцией времен Возрождения. Это могут быть и менестрели, и лучники. Но да, технически такая музыка достаточно сложна. Конечно, Фендер, пропущенный через Маршалл это прекрасно, но то, что мы играем сейчас, требует деликатности и не оставляет места для ошибок. Не получится спрятаться за громкостью
Музыкой менестрелей я впервые увлекся в 1986 году, когда был с друзьями в отпуске в Германии, и оказался в одном замке. Шла мощная гроза, типичная обстановка для готичного фильма ужасов. Мы пили немецкое пиво, что само по себе замечательно, и внезапно перед нами запела и заиграла группа менестрелей, которые в этом замке выступали с колесной лирой, рожками и лютней. Они продолжали играть, а я думал: «Это невероятно. Вот чем я хочу заниматься». Я спросил их о том, нужен ли им в группе гитарист. Они ответили: «Нет, гитара нам не нужна». Это был первый раз, когда мне отказали. Но их выступление было обворожительным. Никогда не забуду, как сильно они меня тронули, хотелось бы мне самому уметь так же трогать других людей. Это была искренняя, на сто процентов настоящая музыка».
О том, включал ли он элементы музыки Ренессанса в творчество Deep Purple:
«Думаю, что да, в некотором роде. В то время была группа The Nice, коллектив Кита Эмерсона, они играли вещи, похожие на наши – роковые обработки классической музыки. Но мне кажется, что музыка, которой я занимаюсь сейчас, не сильно отличается от музыки, которую я играл тогда. Просто мы редко используем громкие гитары, в основном играем на акустике. Но гармонии и аранжировки очень похожи на то, что мы делали тогда. Меня всегда вдохновляла классика. В этой музыке есть драматичность, глубина, которой не достает рок-н-роллу».
О Гордоне Гилтрапе:
«Поверить не могу, что вы знаете Гордона Гилтрапа! Он очень мне помог, благодаря нему у меня все получилось в плане… он гениальный гитарист. Когда я начинал играть на акустической гитаре, около восьми лет назад, когда я взялся за это дело всерьез, он был образцом, к которому я стремился. Мне казалось, что он играет лучше остальных, поэтому многим своим приемам я обязан Гилтрапу. Например, я часто ставил себе на гитары те же струны, что у него. Я с ним общался, заказывал себе струны, которые он выпускает со своими друзьями. Гордон сильно меня вдохновлял, мне бы хотелось, чтобы он получил больше признания. Недавно я встречался с Джоном Ренбурном. Это еще один мой любимый гитарист. Но раньше я никогда не слышал про Джона Ренбурна. Я знал Гордона, но мало чего знал про Джона или Берта Джанша, но, конечно, сейчас я их всех знаю. Гордон мой любимый гитарист, вместе с Лео Коттке».