Интервью Ричи Нилу Джеффрису, 9 сентября 1995 года

Интервью Ричи Нижу Джефресу 9 сентября 1995 года.

В темном углу ресторана в часе езды от Нью-Йорка при свечах сидит одинокая мрачная фигура. Через окно она кажется зловещей. Соседи по Лонг-Айленду это подтверждают – они постоянно видят красную точку лазера, бегающую по комнате. Точка бегает и по ресторану, набитому людьми. Только в том самом углу, где сидит этот человек, больше никого нет. Случайные посетители заглядывают в этот угол, чтобы хоть немного его увидеть. Прямо напротив стоит старинная черная статуя рыцаря в натуральную величину.

Говорят, что десять лет назад взор этого рыцаря был устремлен на камин. Но сейчас он уставился в тот самый угол. Угол, где сидит Ричи Блэкмор.

Он до половины четвертого утра рассказывал мне множество интересных историй. Он сказал, что этот рыцарь сам меняет позы. А еще рассказал, что на недавнем спиритическом сеансе ему явился призрак молодой девушки, объявившей имя своего убийцы – его знали многие посетители ресторана!

- Надо как-то его проучить. Не знаю как, но я что-нибудь придумываю, - спокойно сказал Ричи по поводу официанта, - э-э, нет, я передумал. Не надо Табаско. Я пошутил.

- Вы уже видели программу BBC Rock Family Trees?

- Я предпочитаю не смотреть фильмы с моим участием. Я очень смущаюсь.

- Но вас там не было.

- Я знаю (смеется). Я смущаюсь всегда, когда говорят обо мне. Это скучно – все, что мне надо, я узнаю и без телевизора. Хорошо представляю, что они там обсуждали - наверное, проблемы, которые у них возникли после моего отказа в этом участвовать.

- Но мне все еще не понятно, почему вы отказались…

- Все началось в Германии. Когда мы только начали тур, была такая идея: «Надо записать видео, чтобы продвигать альбом». Синглом мы выпустили «Anya», в то время мы были еще в Баварии, в южной Германии. Я предложил снять видео там, чтобы рекламировать сингл. Но представитель лейбла ответил: «Нет, мы запишем видео в Англии». Я спросил: «Зачем писать его в Англии? Это будет уже шестая неделя тура. Это просто глупо. Давайте запишем его через два дня, пока Ян Гиллан не потерял голос, это лишь вопрос времени… он всегда теряет его через неделю гастролей». «Нет, так нельзя». «Почему?». «Ну…», и стал называть мне всякие идиотские причины.

Короче, меня все это начало бесить. Мне говорили, что видео мы будем записывать в Англии, а я отвечал, что не согласен, так как это будет слишком поздно. Глупость. Я предупредил их, чтобы они на меня не рассчитывали. Также я сказал, что при съемке я не хочу, чтобы между мной и зрителями стояли камеры. Меня это бесит.

Это неправильное отношение к фанатам, которые платят деньги, а в итоге видят только спину какого-то оператора. Вот почему для меня это было так важно. И я не видел смысла в записи видео в конце тура. Что мы так будем рекламировать? Ничего! Через две-три недели тур уже кончится.

А Гиллан, конечно, совсем потерял голос и пел как дерьмо – голоса просто не было! Мне на это отвечали: «Мы можем переписать голос Гиллана». Я спрашивал: «Зачем, если мы можем снять видео через два дня?». Но они не понимали логики.

В Бирмингеме я согласился на съемку при условии, что на сцене рядом со мной не будет камер. Остальных они могли снимать как угодно. Когда я собирался на сцену и начинал играть «Highway Star», мне сообщили, что камер там нет. Колин Харт сказал: «Рядом с тобой камер не будет». Я ответил: «Отлично! Меня не снимайте – пусть камеры стоят от меня подальше». Я не хотел подводить группу. Это было только мое мнение, мое желание…

- Примерно тогда же вы решили покинуть группу?

- Да. На второй неделе тура я написал им огромное письмо о том, что собираюсь уйти. Когда я почти вышел на сцену, мне вдруг кто-то сказал, что камеру не убрали, и она стоит прямо передо мной. Я подумал: «Какого черта?!», развернулся и ушел. Я потребовал: «Уберите камеры, и я выйду обратно!». А группа продолжала играть: «пам-пам-пам»… (смеется). Прибежал Колин Харт: «Камеру убрали». Прекрасно! Я снова вышел на сцену – оператор все еще был на месте! Какого ***? Я снова развернулся и ушел. И так два раза, фанаты кричали: «Ура!», а потом… (морщит брови). Они не понимали, в чем дело. Они тут не при чем. Прекрасная публика.

Но меня так разозлило их отношение – они думали, что если надавят на меня, то вынудят играть. «Ричи ничего не сможет сделать, мы ведь уже начали концерт». Да? Хотите посмотреть, что я могу сделать? Я предупреждал, что не хочу видеть рядом с собой камеры. Вот и получайте. На предыдущем концерте в Брикстоне я вывихнул лодыжку – очень сильно, и вся нога была забинтована. Врач говорил, что мне не стоит ходить. Я ответил, что не могу отказаться от концертов. Врач сказал, что уважает мой стоицизм. Так что у меня был повод… И если бы я хотел просто им насолить, то мог бы просто отказаться играть из-за больной лодыжки.

- Вы споткнулись об портал, верно?

- Верно. Я был пьян, и мне было плохо видно. Я споткнулся из-за дурацких ботинок. У них были вот такие здоровые каблуки, не как у обычной обуви. Ладно. В Бирмингеме я вышел на сцену со стаканом воды. Я подошел к оператору и выплеснул на него воду – или пиво – прямо в объектив камеры, чтобы он отодвинулся. Он так и сделал.

А потом оказалось, что пиво попало и на закулисную знать, точнее на чьих-то жен. Они решили, что я это специально и стали тыкать в меня пальцем. Если бы я хотел облить чьих-то жен пивом, я бы так и сделал, но в мои планы это не входило.

Потом я продолжил играть, но был в таком плохом настроении, что концерт прошел просто ужасно. Зачем они врали мне про камеры? Вместо того, чтобы начинать концерт, лучше бы привели все в норму. Не нужно выносить все на публику. Люди не должны думать: «Почему он то уходит, то выходит на сцену?». Я не собирался играть, пока не уберут этих ребят. Весь вопрос можно было решить за пять минут, за две минуты… Но нет, им понадобилось начинать концерт без меня.

- Но такое отношение тоже расстраивает зрителей, которые платят за билеты.

- Понимаю, но это была лишь пара минут от концерта, я облил кого-то пивом. Да и вообще – это же рок-н-ролл! В отличие от них, я не хочу преспокойно сидеть в кресле-качалке. Это же рок-н-ролл.

Я облил оператора пивом – ну и что? Это и есть рок-н-ролл. Я мог бы выйти на сцену, думая: «Давайте мне деньги», крича: «Бирмингем – хотите рок-н-ролл»? – не то, что я бы стал так делать, но я мог бы задействовать все эти клише.

Когда я сам иду на концерт моих любимых артистов, мне хочется… Как-то Ян Андерсон рассказал мне одну историю. Я был на концерте Jethro Tull в Гамбурге, после концерта я спросил его: «Что ты делал с парнем в первом ряду? Выглядело очень странно. Ты спрыгнул вниз, там что-то произошло, а потом ты залез обратно на сцену». Он ответил: «О! Этот парень! Он уснул – уснул на МОЕМ концерте! Поэтому я спрыгнул и ударил его!».

Это гениально! Это и есть вдохновение – это прекрасно, восхитительно; это и есть рок-н-ролл. Кроме исполнения своих партий всегда можно добавить чего-то острого.

На самом деле, группа не виновата – виноват Колин Харт. Не следовало ему мне врать, что камер на сцене нет. Пейси вообще не знал, что я не вышел на сцену.

- Но по поводу Rock Family Trees Пита Фрэйма..?

- Да, я о нем слышал.

- Он, должно быть, просил вас поучаствовать в программе?

- Мне кажется, да. Плохо помню. Он чем-то похож на Саймона Робинсона, главу фан-клуба Deep Purple, которому не нравится группа. Замечательно! Ему не нравится группа и все, что она играет, и он является президентом фан-клуба!

- Мне кажется, что ему она нравится…

- Нравится? У него странный способ показывать свою любовь. Я не слежу за ним, но мне часто что-то рассказывают. Я спрашиваю: «Кто вам это сказал?», а они отвечают, что Саймон Робинсон. Кто это такой? Какой-то ужас.

- А Пит Фрейм?

- Мне кажется, мне приходило письмо с просьбой ему помочь – что-то такое помню – но потом я про него забыл. Я плохо отвечаю на корреспонденцию.

- Это был большой документальный сериал. И все, с кем я говорил, считают, что эпизод о Deep Purple был лучшим. Там были все, кроме вас! Даже Ник Симпер…

- Даже Ник? В основном я стараюсь держаться в стороне от всего, что делал раньше. Но Ник… У него словно заноза в заднице. Он считал себя пятым битлом, которого выкинули из группы. Классный парень, но он не умеет играть и петь! Так что мы извинились перед ним и решили с ним распрощаться. Он этого так и не пережил. Очень злопамятный…

- Также там были Джон Лорд, Ян Пейс, Роджер Гловер, Ян Гиллан, Дэвид Ковердейл, Гленн Хьюз, Кози Пауэлл, Тони Эштон…

- Знаете, может, меня туда и приглашали, но мой бывший менеджер мог мне об этом и не сказать.

- В передаче вы были в центре внимания. Джон Лорд говорил, что вы четверть века были частью его жизни, но он до сих пор так и не понял некоторых ваших выходок. Очевидно, что вы были движущей силой группы.

- Я бы не стал смотреть.

- Почему?

- Я редко смотрю фильмы о себе. Мне это не интересно. Похоже, для многих это необычно. Знаете, некоторые люди снимают фильмы, но никогда их не смотрят? У меня то же самое с музыкой. Но особенно с фильмами. Недавно мы что-то снимали, моя девушка сказала, что я должен это посмотреть, потому что вышло забавно. Но я отношусь к этому так: «Может быть, когда-нибудь, когда я буду пьян». Мне неприятно видеть себя на видео. Даже в футболе. Мне неприятно видеть, как я пинаю мяч…

- Вы недовольны своим внешним видом?

- Просто для меня это немного странно… И я не люблю, когда на меня смотрят другие (смеется). Мне очень неприятно видеть себя на видео. Или слышать!

- То есть вы также не слушаете свою музыку?

- Я слушаю то, что играю, потому что играю довольно неплохо. Но что касается разговоров, записей в видео, для меня это… (дергается). «Это я?!».

- Вы стесняетесь?

- Стесняюсь до ужаса!

- Ну ладно… Джон говорил, что идея Roundabout у Криса Кертиса появилась еще за год до того, как вы стали участником проекта. В чем дело?

- Дела не двигались. Я собирался принять участие в проекте, но все стояло на месте. Я играл с The Searchers в 63-м году в Гамбурге, мы с Крисом Кертисом остались друзьями. Когда он захотел собрать группу, то послал мне в Гамбург кучу телеграмм, звал меня к себе.

Я приехал и – все было прямо в стиле Monty Python – он был очень воодушевлен и очень театрален, немного напоминал Гитлера! Я спросил его: «Кто играет в группе? Что у тебя за идея?». А он отвечал: «ТЫ ЛУЧШИЙ гитарист в мире. Ты в группе. Будешь играть на ритм-гитаре?». «А ты будешь играть соло, верно? Кто будет играть на барабанах?». «Я буду играть и на барабанах». «А Джон Лорд?». «Джон Лорд будет играть на органе!». Группа должна была называться The Light. А потом он добавил: «И я буду играть на басу и петь!». Так что он собирался играть на соло-гитаре, барабанах, на басу и петь! Когда мы с Джоном встретились, я спросил: «Что происходит? Тебе не кажется, что он немного того (крутит пальцем у виска)?».

Потом мы начали репетировать в каком-то маленьком доме, с этого началась история Deep Purple – Cadogan Gardens, точно, в Южном Кенсингтоне, прямо у Слоун-стрит, недалеко от Слоун-сквер и Kингс Роуд. Невзрачное место. И Крис говорил такие безумные вещи, он вел себя как Гитлер. У него были какие-то нереальные планы. Сначала мы должны были называться The Light, и все самые популярные группы того времени – например, Эрик Клэптон и Cream – должны были играть у нас на разогреве. Он был чокнутым!

Когда я приехал туда второй раз, дом выглядел так, словно в него попала бомба. Там была одна щебенка – никакой мебели и ковров – только щебенка! Кто-то пришел с пневматической дрелью и все пробурил. Везде была штукатурка. Затем я заметил, что штукатурка начала двигаться. Это был Крис, он спал на полу. «А, Ричи, проходи. Группа великолепна, скоро все будет». Он был просто под каким-то дерьмом.

- И поэтому вы решили с ним не работать?

- Решение мы приняли примерно через неделю. Я встретился с Джоном – слава Богу, что мы обменялись телефонами – и он спросил меня: «Как тебе Крис?». «Хм, немного странный парень». «Эксцентричный? Безумный?». Просто чокнутый!

Тогда мы стали решать, что нам с ним делать. У нас были спонсоры, которые собирались финансировать группу. Мы задумались – может быть, стоит просто выкинуть его из проекта? Мы переговорили с нашими спонсорами – Эдвардсом и Коллетой. Они с воодушевлением относились к группе, но им казалось, что Крис, известный по The Searchers… Он все еще жив?

- Не знаю.

- Он странный, очень эксцентричный, но очень хороший парень. Очень классный. Я помню его в лучшие времена в Star Club в 63-м. Он играл на барабанах стоя, очень сильная личность. По-настоящему рок-н-рольный человек. Шоу-бизнес ему был не нужен; он жил не по шаблонам – и мне это нравится. К сожалению, он начал принимать наркотики и у него поехала крыша, но это он собрал всех нас вместе. По-хорошему говоря, это была его группа. Очень важный человек; без Криса Кертиса ничего бы не получилось.

- В вашей биографии на лейбле указано, что вы играли в The Outlaws, и что там же играл и Джимми Пейдж.

- Нет, я играл в группе Нила Кристиана The Crusaders. Пейджи тоже играл в The Crusaders. Альберт Ли играл в The Crusaders. Джефф Бек играл в The Crusaders (смеется). Все эти ребята!

- Вы когда-нибудь играли вместе с Джимми?

- Хм, я играл с ним на одном фестивале, и однажды я записывался с Джеффом Беком, Джимми Пейдж нас продюсировал, это было в 64-м или 65-м. Я не помню, для кого мы тогда записывались. Но это было интересно. Тогда я впервые познакомился с Джеффом Беком Никогда не забуду, как он играл соло – великолепное соло! Я спросил его: «Как тебя зовут?». «Джефф Бек». «С кем ты играешь?». «С The Tridents». И я сделал ему сдержанный комплимент: «Никогда о тебе не слышал». Но я имел в виду: «Никогда о тебе не слышал, но ты так хорошо играешь, что должен быть известен». Это его задело, потому что когда я снова увидел его в 67-м или 68-м и сказал: «Привет! Я Ричи!», он ответил: «Ричи? Ричи? Извини, никогда о тебе не слышал» (смеется). Но я не это имел в виду, и он это знал – сволочь! Но в 64-м он уже был великолепным гитаристом. Я думал: «Кто такой Джефф Бек? Откуда он?». Я знал Пейджи и всех остальных ребят.

- Вы с Пейджем брали уроки у Большого Джима Салливана. Кто был первым?

- Я не знал, что он ходил на уроки к Большому Джиму. Я знаю, что он часто занимался с Большим Джимом сессионной работой. А я брал у Джима уроки. Когда мне было 13 лет, я постоянно сидел у него на пороге. Он тогда играл с Марти Уайлдом и группой The Wildcats. Джим был для меня богом, потому что у него был Гибсон, и он действительно умел играть. Невероятно. Когда тебе 13 или 14… В те дни я часто слушал Марти Уайлда по радио, это был чистый рок-н-ролл. Точнее мне было 15, я помню это шоу – хотелось бы покопаться в архивах радио, потому что там было много хорошей игры на гитаре. Там впервые прозвучала квакушка – задолго до своего времени. Это было где-то в 60-м или 61-м. Задолго до Хендрикса. Он играл «The Cryin’ Game» – хотя Пейдж и заявляет, что это он играл «The Cryin’ Game». Тоже самое я заметил и с The Kinks. Дейв Девис исполнил соло в песне «You Really Got Me», но Пейджи всегда говорит, что играл там он. Даже Рэй Девис сказал: «Не знаю почему все говорят, что там играл Пейдж: соло играл мой брат». Но для Пейджа это нормально. Ему нравится говорить: я играл то, я играл это. Мне кажется… он делает так – люди спрашивают его, играл ли он в такой-то песне, он отвечает, что играл, но не упоминает, что играл только на ритм-гитаре. Может быть, так все и было. Потому что Рэй Дэвис должен лучше знать, кто играл на его же песнях, чем Джимми Пейдж.

- Похоже, вы хорошо помните то время.

- То время да. После 71-го все начало расплываться. Тогда начались огромные туры, и всего стало через край. А в шестидесятые все было очень просто, и все казалось интересным. В семидесятые все уже было перепробовано, и все уже не казалось таким удивительным. Мне нравились те времена. Но опять же, я люблю их вспоминать, потому что мне повезло с карьерой. Многие музыканты, с которыми я тогда играл, не любят вспоминать то время, потому что они так и остались на том же уровне.

- А Джимми Пейдж всегда говорит, что ничего не помнит.

- Когда я говорю с Пейджи о Ниле Кристиане, он всегда смотрит на меня с недоумением – не понимаю почему. Хочется сказать: «Да ладно, Джим, ты стал суперзвездой, можешь признаться, что когда-то играл в маленькой группе». В чем проблема? «Нет, я такого не помню». Он все помнит, но не хочет об этом говорить.

- Вы часто с ним общаетесь?

- Нет, я не общался с ним уже много лет.

- Вы видели выступления Пейджа и Планта?

- Я не ходил на их концерты, но видел немного по телевизору…

- Джон говорил, что Deep Purple получила свое название в честь любимой песни вашей бабушки. Это правда?

- Почти. Эту песню моя бабушка любила играть на пианино. В прессе как-то писали, что это была последняя песня, которую она сыграла перед смертью – сомневаюсь, что это правда.

- Ваша бабушка занималась музыкой?

- Нет. Она немного играла на пианино, любила играть песню «Deep Purple».

- А с чем связано название Rainbow?

- С баром в Голливуде. Мы с Ронни там как обычно напились, стали обсуждать название для группы. Я просто указал на вывеску.

- Хорошо, что вы сидели не в баре «Фазан и бочка».

- Или «Бык и Куст». Или в любом из тех баров для трансвеститов, куда мы частенько ходили!

- Это вы решили заменить музыкантов первого состава Deep Purple. Но Джон рассказывал, что Гиллана вам советовал Мик Андервуд.

- Точно. Я сказал Мику, что мы ищем вокалиста, и спросил не знает ли он кого-нибудь. А он ответил: «Ну, у нас есть певец, можете работать с ним, если хотите». «А почему вы с ним не работаете?». «Мы распадаемся». «То есть ты не против, если к нам уйдет ваш певец?». «Нет…». Так мы нашли Яна Гиллана. Гиллан умел кричать. Мы спросили его, умеет ли он кричать, он сказал, что умеет, мы взяли его в группу. Тогда у него был замечательный голос.

- Ник говорил, что ему было очень неприятно узнать о своем увольнении от третьих лиц. Вы не говорили ему об этом в лицо.

- Когда кого-то увольняют, никому не хочется бежать за телефоном и звонить: «Эй! Ты уволен!». Мне всегда интересно, зачем вообще платят менеджерам. Это они должны заниматься увольнением музыкантов, преподносить это как-то по-своему. Я считаю, что группа не должна говорить: «Ты уволен! Мы больше не хотим с тобой разговаривать». Это менеджеры должны говорить: «У ребят было совещание, и они решили, что ты им не подходишь. Можешь с ними переговорить, но, конечно, они этого не хотят, потому что им это будет неприятно». На мой взгляд, это работа менеджеров. Они и так не слишком-то много делают! Как минимум, они должны дистанцировать музыкантов друг от друга, когда возникают проблемы. Обычно последнее, чего хотят менеджеры, это доносить до группы плохие новости. Они хотят слышать только хорошие новости – и получать с этого деньги – а работать они не хотят.

- По поводу «Концерта для группы с оркестром»… Джон говорил, что вы были недовольны, что это мероприятие выставило в центре внимание его, а не вас.

- Это правда. Я был недоволен, потому что… Мы уже год или два играли с оркестрами, но мы же были рок-группой. Я не понимал почему мы продолжаем работать с оркестрами. Меня это начинало бесить. Когда мы отыграли так первый раз это было что-то новенькое: рок-группа выступает с оркестром. Мне не очень понравилось, но у нас все получилось. Это был просто эксперимент.

А потом он написал еще один концерт – мы должны были играть и его. Я заявил: «Нет, я этого делать больше не буду. Я играю в рок-н-рольной группе. Джон, мы должны записать рок-н-рольный альбом для вечеринок. Бесперебойный тяжелый рок-н-ролл».

Я был впечатлен работой Zeppelin и хотел работать в таком же стиле – если бы ничего не получилось, мы бы до конца жизни играли с оркестрами. Как помню, я так ему и сказал. Тогда мы записали «Deep Purple In Rock», который, к счастью, получился успешным. Через полгода кто-то сказал мне: «Эту пластинку всегда ставят на вечеринках». Мы специально ее такой и записывали, чтобы каждая песня была напористой. Там не было никаких колыбельных. Не было выпендрежа, который всегда только мешает на вечеринках. Песни звучали в разных темпах, но одинаково энергично. Все получилось. Я был очень доволен «Deep Purple In Rock», потому что больше не хотел играть с оркестрами.

Но потом появилась «Сюита Близнецов» - о нет! Кошмар вернулся! Я сказал Джону, чтобы он на меня не рассчитывал, и он позвал Альберта Ли. Альберт, чудесный, прекраснейший человек, гениальный гитарист, просто ответил: «Да, я согласен. Что я должен играть?». Но я терпеть не могу выступать с оркестрами.

- Это странно, ведь вы так любите классическую музыку. Вы записывались со струнным ансамблем в «Stargazer», только что сделали обработку «Hall Of The Mountain King»…

- Которой я очень доволен. Это было очень интересно. Получилось прекрасно. Сначала эта идея казалась мне немного банальной. Но когда я начал играть ее с группой, то стал понимать, что она будет здорово звучать, если мы правильно ее запишем. Я очень доволен результатом.

Некоторые песни очень выделяются. Я был очень доволен «Stargazer», и я также доволен «Hall Of The Mountain King». В этой песне нет каких-то особо ярких гитарных риффов, но… она все равно звучит эффектно. Я так часто недоволен своей работой – поэтому я редко слушаю свои записи – но эту песню я могу слушать всегда.

Когда я чем-то увлекаюсь, то погружаюсь в это с головой. Когда я впервые увидел… Отвлечемся. Впервые я посмотрел «Пер Гюнта» в девять лет в телепередаче на BBC, целую четырехчасовую постановку с Петром Устиновым. Когда я в девять лет увидел этих ведьм и «Пещеру горного короля», это произвело на меня большой эффект.

Я всегда хотел записать эту мелодию. Кстати, я уже делал это в 1964 году, на маленьком сингле. Но я решил записать ее снова, мне так нравится эта мелодия. Забавно, как-то я ее играл, и меня спросили: «Почему ты ее не запишешь?», я ответил: «Не могу, это слишком банально». Мне сказали: «Нет, ты должен играть все, что тебе нравится». Я подумал: «Чертовски верно!».

Последние 6-7 лет, когда я работал в другой группе, постоянно приходилось себя ограничивать. Мои желания были второстепенны, на первом месте всегда было то, что решили на общем собрании. Но на собраниях никогда ничего не могут решить. Черное или белое? «Я хочу черное», «А я хочу белое». В итоге мне все надоедало, и я говорил: «Мне уже все равно. Да хоть розовое». Розовое? Ну, пусть будет розовое. Вот так принимались решения.

В группе было пятеро упрямых эгоистичных маньяков, которые постоянно спорили: «Я хочу делать то», «А я хочу делать это!». Сейчас у нас только один эгоистичный маньяк. Но у меня за спиной уже подрастает пара других (смеется).

Невозможно принимать решения всей группой. Нужен лидер, который решит, что нужно делать и примет на себя всю ответственность в случае неудачи. Когда у группы что-то не получается, музыканты так и делают, начинают винить лидера. А когда получается, то говорят: «Мы так и знали!». Они вдруг начинают говорить «мы». Так делали и мои прошлые менеджеры. «Ребята, у нас сегодня аншлаг. Отлично!». Или: «Ну, ребята, сегодня вы подвели, забито только половина зала».

- В семидесятые вы добивались того, чтобы вас воспринимали как лидера?

- Не чтобы воспринимали, но у меня были свои четкие представления. Эта музыка была моей страстью. Я не старался создавать проблемы. Мне просто хотелось, чтобы все получалось. Я постоянно говорил: «Давайте, ребята!». Но мне всегда казалось, что остальные не относились к музыке с той же страстью. Они скорее искали себе тепленькое местечко.

- Почему мне и показалось странным, что вас не было в передаче.

- Но эта страсть со временем остыла. Теперь меня привлекают другие вещи. Что касается Deep Purple – я очень счастлив, что сейчас имею возможность так жить, но мне кажется, что под конец группа перестала быть искренней. Я считал, что музыканты работали не из тех побуждений, так что когда меня просили что-то сказать от имени Deep Purple, я отвечал, что мне это не очень интересно. Я мог сказать что-то неудобное для группы, так что предпочитал молчать. Лучше просто казаться дураком, чем начать говорить и показать всем, что ты дурак. Как говорится, чем меньше слов, тем лучше. Никому не хочется остаться без работы (смеется)!

- Роджер рассказывал, что «Black Night» вы написали пьяными после бара, когда вам велели записать сингл.

- Верно. Так и было. Приятные воспоминания. Мы пошли в паб неподалеку от Кингсвей в Холборне. Наши менеджеры – прямо как в The Rutles – заявили нам: «Ребята! Вам нужен хит!». Нам нужен хит? Боже, сам бы я не догадался! Представляете, они так и говорят: «Вам нужен хит, вам нужно попасть в хит-парад, вам нужно попасть на телевидение…». «Черт возьми! Мы бы и не догадались! Гениально!».

Итак, мы выпили и вернулись в студию. Я начал наигрывать басовый рифф из «Summertime» Рики Нельсона, который звучит вот так: (напевает рифф), мы сыграли его в ритме шаффл. Основная тема «Summertime» такая же, как и в «Hey Joe» - и это еще до выхода «Hey Joe». «Summertime» выпущена в 62-м. А потом в 68-м Джими сыграл ту же тему. Тогда я подумал, что если он смог позаимствовать основную тему, то мы вправе позаимствовать басовую. Мы только добавили пару моментов, которые хорошо туда вписались. Внезапно песня заняла первое или второе место. Бедный старина Рики Нельсон, или аранжировщик этой песни – басист с гитаристом.

Иногда я слышу песни… Я очень дружил с Бонзо из Led Zeppelin. Как-то мы сидели в Rainbow, и то ли он был совсем пьян, то ли ему было плохо. Мы пили, а он сидел, уставившись в стол. Он сказал мне: «Наверное, нелегко постоянно наяривать (поет «Smoke On The Water»). «Да, так же, как наяривать (поет «Whole Lotta Love»). Мы, по крайней мере, ни у кого ее не украли!». «О чем ты? Бред!». «Я точно знаю, откуда вы взяли этот рифф (напевает рифф «Whole Lotta Love»), вы взяли его из «Hey Joe», просто сыграли в другом ритме».

Он задумался. «А «Immigrant Song» это «Little Miss Lover». «О чем ты?». (Напевает рифф)… Он был недоволен. Но он первый начал! Потом мы поднялись в туалет. Мы стояли у писсуаров, и он спросил: «Рич, ты это серьезно?». «Нет, я просто хотел над тобой поржать». «А, да я тоже. Нам всем найдется место на вершине». Мы помочились и спустились пьянствовать дальше.

Он это обожал, он любил конфликты, и я ему их устраивал. Никогда не забуду, как он стал говорить, что и у кого мы украли, а я в ответ стал говорить, откуда брали свой материал они. Забавно было видеть, как он задумался: «Пейджи, засранец, теперь я знаю!». Хорошие времена. С Джоном Бонэмом и Китом Муном было очень весело.

- Вы тогда жили в Лос-Анджелесе?

- Ага. Кит постоянно ходил ко мне в гости. Я собирал народ, а он приносил еду.

- Вы с ним играли на альбоме «Screaming Lord Sutch & Heavy Friends».

- Хм. Кит был прекрасным барабанщиком. Помню, я как-то спросил его: «Кит, как дела у The Who?». Кит мог говорить на двух акцентах: на акценте высшего класса и кокни. Тем вечером он был в настроении для высшего класса: «Не знаю, Ричард, в течение двух лет я не получал от них звонка». Превосходно. Только Кит Мун мог такое сказать! Остальные бы ответили: «Эй, чувак, все круто…». Кит Мун был самым смешным человеком в рок-н-ролле после Фредди Старра.

- Фредди Старр пел рок-н-ролл?

- Совсем недолго. Он хороший певец. Я работал с ним в 67-м или в 66-м. Это была группа Фредди Старр и The Midnighters. Ходят слухи, что он как-то выступил успешнее The Beatles! Затмить его непросто. У меня с ним связано несколько смешных историй. Мы с Джо Миком – автором «Telstar», печально окончившим свою жизнь, он застрелился - занимались студийной сессионной работой для Фредди.

Это было с группой The Outlaws. На басу играл Чес Ходжес, он всегда опаздывал на работу… Если сессия планировалась на десять утра, то начиналась в двенадцать, потому что… Однажды он придумал такую историю: «Джо, я шел сюда, но на дорого увидел бедненького птенца, я подобрал его и отнес домой, а потом понес к ветеринару». Полная ерунда! Он все время выдумывал такие отмазки, а из-под джинсов у него всегда торчала пижама.

Я играл соло в контрольной комнате, ко мне подошел Фредди, расстегнул ширинку и сунул свой причиндал мне прямо в ухо, пока я играл. Джо Мику это не очень понравилось. В другой раз мы с Фредди ехали в поезде, он сидел напротив молодой девушки, а я сидел с другой стороны, напротив мужчины в костюме, который читал газету. Ни с того, ни с сего Фредди, страдавший каким-то антисоциальным синдромом, начал громко мне говорить с аристократическим акцентом: «Ричард, как мне быть? Из кончика моего члена вытекает белая жидкость! Что это, Ричард? Что мне делать?». Он сопровождал все это жестами, девушка старалась на него не смотреть, а парень спрятался за газету. Я же отчаянно пытался сделать вид, что никогда его раньше не видел!

- В 1969 году именно вы хотели видеть в группе Яна Гиллана. В 1979 году вы даже звали его в Rainbow. В 1984 вы снова собрали с Deep Purple с ним на вокале. Но вы друг друга терпеть не можете! В чем дело? Вам кажется, что он вас подвел?

- Нет, не подвел. Я называл его Оливер Руд (грубый – прим. Пер.), он похож на Оливера Рида. Он очень грубый человек. Дело не только в голосе. С ним неприятно находиться. Рядом с ним я всегда думал: «Пора сматываться».

В 72-м году помощники в группе нам даже докладывали: «Если вы собираетесь пойти выпить, предупреждаем: в баре сидит Гиллан». Я спрашивал: «Он сидит сгорбившись?». Если они отвечали: «Да, сильно сгорбившись», это означало, что Ян провел там весь день и всю ночь, и хочет на ком-то оторваться. Это меня бесило. Почему он ведет себя так заносчиво? Когда я проходил мимо и замечал сгорбившуюся фигуру, которая уставилась в стакан с пивом… Если он меня замечал, то приподнимался и звал меня: «Эй!». Но я отвечал: «Да, Ян, все в порядке? Мне нужно идти!».

- Но сначала он таким не был? Мик Андервуд не рассказывал вам о таком?

- Нет. Он рассказывал, что Гиллан его бесил. Помню, он говорил, что как человек Гиллан ему не нравится, я спросил почему. Он ответил, что Гиллан сказал им, что потерял голос и не может продолжать работать в их группе – а потом оказалось, что он уже поет с нами.

Чтобы понять Яна, надо хорошо его знать. А это непросто, потому что он очень хитрый, очень умный, у него необычный ход мыслей. У него есть черты, которые мне не нравятся, отвратительные черты, которые он редко показывает. Он бывает очень вежлив и приятен, и часто люди видят его именно таким. Он умеет себя преподнести; он по-своему умен. Очень умный человек. Часто говорят, что из нас самый умный это Джон Лорд, но нет, самый умный – Гиллан. Но он бывает таким грубым.

Мне не нравится находится с ним рядом. Потому что многое он делает, чтобы шокировать окружающих, чтобы о нем говорили, просто ради этого. С Яном не случается историй, он сам их подстраивает. И каждый раз – без одежды. С ним постоянно случались истории, когда он был без одежды. Первые десять раз это смешно, но потом…

- Но в чем разница между пошлыми шутками Гиллана и выходками Фредди Старра?

- От Фредди можно было убежать. С ним мне не приходилось работать так долго (смеется)! Когда меня спрашивают, что я думаю о разных людях, мне нужно сначала поразмыслить. В случае с Гилланом, мне кажется, все дело было в том, что мне было неприятно с ним находиться. А в туре меня еще сильно бесило… я понимаю, когда вокалисты теряют голос, такое бывает со всеми, это объяснимо. Но когда он выходил на сцену, и ему было наплевать – он пел две песни, помня только по две строчки в каждой! Меня это начало раздражать!

- О каком туре вы говорите?

- О последнем моем туре с ними. Я написал группе длинное письмо. Я сказал Джону Лорду: «Как ты относишься к тому, что третью и четвертую песни Ян просто прохрюкивает? Как думаешь, в чем дело? Бедные фанаты в толпе поют слова всех песен, а он вообще не помнит текстов!». Джон такой: «Хм, понимаю. Я дипломатично с ним поговорю». «Хорошо, если ты ему об этом скажешь, будет здорово, потому что меня это уже достало! Подыгрывать певцу, который только хрюкает, ржет, плюется и блюет, не очень профессионально!». Он напивался и постоянно блевал! Это классно, это рок-н-ролл, но не надо из-за этого забывать тексты двух песен. Это неправильное отношение к зрителям.

С этого наши отношения ухудшились. Он был просто смешон. Он потерял голос, и ему было все равно; он настолько самодоволен, что позволяет себе просто хрипеть на сцене, и ему было насрать, помнит ли он слова или нет. Один раз я даже попросил Роба написать текст и повесить ему на микрофонную стойку. Когда Гиллан это увидел, он взял листок, порвал его и выбросил, а потом продолжил две песни хрюкать. Но тогда было поздно что-то решать. Группа превратилась в цирк.

- Но это 1993 год. А что было в 1973-м?

- Мне не нравилось, как он пел.

- Что изменилось с 1970 года?

- Его голос подходил для «In Rock», но я хотел развития, чтобы у вокалиста была хорошая фразировка, а он все пел в том же стиле. Он почти не пел мелодии, а его фразировка казалась мне сильно устаревшей. Кроме того, когда ты ссоришься с певцом из-за его голоса – это одно, и мне совершенно разонравился его голос – но мы вообще ни в чем не соглашались друг с другом, он был таким странным. Так что мы совсем не понимали друг друга.

- В 1984 вы вернулись в том же составе, потому что для фанатов именно Гиллан является голосом Deep Purple. Но теперь вы говорите, что его голос подходил только для альбомов «In Rock», «Fireball» и «Machine Head»?

- Да, он подходил только для… он хорошо пел на «Machine Head», «In Rock» и «Perfect Strangers».

- Почему вам не нравится «Fireball»? Ян любит этот альбом.

- Я знаю.

- Поэтому он вам и не нравится?

- Нет. Просто на «Fireball» нет ни одной достойной песни. Это личное. Я бы никогда не стал его слушать. То же самое и с «Who Do We Think We Are». Никчемная пустышка. Такое случается, когда менеджеры загоняют музыкантов до смерти, а потом говорят, что надо еще записать альбом. «Как мы его запишем, если у нас всего неделя отдыха между турами?». Мне всегда нравились «In Rock», «Machine Head», «Burn» и «Perfect Strangers».

- Мой друг, который также смотрел Rock Family Tree, сказал, что у Джона Лорда бесхребетный характер. Он почти всю передачу говорил, что жалеет о том, чего в свое время не сделал или не сказал.

- Интересное слово. Кое-кто другой – не я – так же говорил о Джоне Лорде. Некоторые не учатся на ошибках. Да, я согласен с этим замечанием. Могу сказать даже больше… я знаю Джона Лорда с другой стороны. Он не ангел. Джон всегда готов слышать хорошие новости, но, когда появляются плохие, он сразу же исчезает. Как ни странно, он не желает их слышать. Я знаю, что Ян Гиллан недолюбливает Джона. Интересно, что это именно он так его и называл.

- Джон говорил, что впервые узнал об уходе Гиллана и Гловера, когда вы сказали, что хотите найти блюзового певца и басиста, который бы мог петь гармонии.

- Так и есть. Именно так и было. Я маленький чертенок! Но я ничего не решал. Я лишь сказал: «Эй, нам надо что-то делать». Мне все отвечали: «Да, ты прав, но что?».

По поводу Роджера. Я не хотел его увольнять, а планировал уйти сам. Я хотел покинуть группу. Я сказал: «Пейси, мы уходим!». Я хотел собрать группу с Филом Линоттом. Я сообщил, что хочу уйти, а он ответил: «Что может заставить тебя остаться? У нас так хорошо идут дела! Зачем все портить?». Я сказал: «Нет, я хочу работать с Филом. Мы с тобой и с Филом составим классную группу. Я хочу играть более блюзовую музыку».

Мне казалось, что в Purple все слишком расслабились и чувствовали себя как в кресле-качалке. Но Пейси уходить не хотел: «Фил хороший басист, но может нам стоит попробовать...?». Я ответил: «Нет, я терпеть не могу Гиллана». «А в чем еще проблема?». «Я хочу слишком больших перемен, и это будет нечестно с моей стороны». «Каких перемен?». «Не важно».

Я помню, что не хотел на это соглашаться. Роджер был таким классным парнем. На следующий день Пейси спросил: «Что мы должны поменять, чтобы ты остался в группе?». Я такой (со вздохом): «Придется убрать Роджера… Но я не хочу этого. На нем держится вся группа. Он ни в чем не виноват. Я хочу работать с другим басистом, более блюзовым. Но я не имею права этого требовать. Поэтому я и хочу уйти и создать собственную группу. Надеюсь, ты пойдешь со мной. Если нет, найду кого-то другого».

Он начал говорить, что если нужно уволить Роджера, то мы его уволим. «Нет, это нечестно. Он ни в чем не виноват». Гиллана мне было не жаль, мы оба друг друга ненавидели. Но Роджер никому не мешал. Зачем его увольнять? Но потом я сказал: «Ладно, если вы на это пойдете, то я останусь, потому что тогда все поменяется». С Гилланом у меня были проблемы, но я не собирался выгонять из группы Роджера. Я собирался уйти сам. Но Пейси меня переубедил. Джон вообще об этом не знал. Как мы шутили, он в то время читал книги.

- То есть вы хотели начать все с чистого листа? Поэтому и планировали проект Baby Face?

- Да, но я тоже был не уверен. Как и Фил, у него хорошо складывалась своя карьера. Мы хотели работать вместе, но у него только что появился хит.

- Но вы же что-то записали?

- Да, две или три песни.

- У кого эти записи?

- Понятия не имею.

- В 1983 году Фил говорил мне, что они у вас.

- Нет, у меня их нет. И они все равно были закончены лишь на половину. Они должны быть у менеджеров. По-моему, нас продюсировал Дерек Лоуренс.

- Странно, что они так нигде и не всплыли.

- Да, странно… Со всем уважением, но они готовы продать все, на чем можно сделать деньги. Они делали так двадцать пять раз с альбомами Deep Purple. Сколько можно переиздавать одни и те же альбомы? Я такого никогда не видел. В Лондоне Роб показывал мне все эти альбомы, я был в шоке: люди и правда это покупают?! Они только что в пятнадцатый раз переиздали «Deep Purple In Rock» - теперь одна песня звучит на две секунды дольше. Полное дерьмо! Наверное, записи потерялись, иначе бы Дерек Лоуренс их выпустил. Он выпустил альбом «Bullfrog», не самое лучшее решение.

- Роджер говорил, что в 1973 году вы сказали ему лишь: «Ничего личного, это бизнес».

- Я мог такое сказать, да.

- И он говорил, что больше злился на Пейса и Лорда за их трусость.

- Скажу так. Пейси старается держаться в стороне, а Джон вообще… он уходит в тень. Он никогда не говорит ничего негативного.

- Давайте перейдем к более глупому периоду, периоду с Ковердейлом.

- Не более глупый период, чем остальные.

- В передаче он называл вас Рикардо. Обращался ли он к вам так лично?

- Нет, он звал меня Блэкерс. Вот одна из моих любимых историй о Дэвиде Ковердейле. Сейчас у него очень пафосный аристократический акцент, хотя сам он родом из… откуда он? Ну, вы представляете, как там разговаривают. Как-то он сидел в ресторане и заявил: «Официант! Принесите мне ваш лучший бренди!». Парень обернулся и сказал: «Сэр, вы предпочитаете такой-то сорт 1912 года, или такой-то сорт 1915 года?». Ковердейл такой (изображает панику): «А, да, мне подойдет!». Это отлично его характеризует.

- Он рассказывал, что на своем первом концерте Purple так нервничал, что заперся в отдельной комнате. Менеджеры даже подумали, что он убежал. Вы это помните?

- Нет, но я вообще с ними не общался. Я видел их только на сцене.

- Вы с ними не разговаривали?

- Ну, не то что бы не разговаривал. Просто перед концертами я очень редко общаюсь с группой. Иногда общаюсь. Но дело не в том, что я не хочу с ними говорить, просто я пытаюсь собраться, и мне не нужен весь этот закулисный шум. В их гримерке все время была одна и та же картина: Джон играл тему из Бенни Хилла, Гленн изображал Стива Уандера, а Дэвид орал: (высоким голосом) «Baby, Baby, Baby!», (низким голосом) «Baby, Baby, Baby!». А я сидел в собственной гримерке при свечах, пытался сконцентрироваться. Мы общались и виделись, но я никогда не ходил к ним в гримерку. Я это ненавидел.

- То есть четверо музыкантов сидели в одной гримерке, а вы в другой?

- Да, всегда. Так мне было проще настроить гитары. И обычно в комнате я сижу при свечах, это помогает мне успокоиться. Я не могу успокоиться, когда рядом со мной орут и визжат четыре парня. А еще они постоянно притаскивали своих приятелей, которые тоже любили поболтать и покричать.

- В передаче показывали отрывок с California Jam. Вы там смотрели на Ковердейла так, словно ждали, что он сейчас облажается.

- Если бы я увидел этот отрывок, то смог бы вспомнить, о чем я тогда думал. Но так я плохо помню. Я стараюсь не держать в голове мысли о прошлом. Люди в группах приходят и уходят.

- «Burn» один из ваших лучших альбомов.

- Очень хороший альбом. Было так приятно видеть в группе свежую кровь.

- А между «Burn» и «Stormbringer» огромная разница.

- Да, правда. «Burn» записывала рок-н-рольная группа, нам было весело и мы все хорошо играли. А на «Stormbringer» Гленн стал все больше продвигать свои идеи в духе R’n’B, да и Дэвид сильно этим увлекся. Они увлеклись R’n’B, заразили этим Джона, потому что им был нужен фанковый орган, и Пейси, он тоже умеет играть фанк. Вся группа, кроме меня. Я только говорил: «Я ненавижу это дерьмо! Зачем мы играем эту ерунду в стиле Стиви Уандера? Я же не фанат Стива Уандера!».

- Почему вы так быстро потеряли интерес к этому составу группы?

- Потому что они увлеклись этой фанковой музыкой.

- Вы просто остались в меньшинстве?

- Да, в меньшинстве. Может быть, я тогда не слишком продвигал свои идеи и больше наблюдал со стороны. И они смогли превратить Deep Purple в R’n’B-шоу.

- Сначала Дэвид и Гленн были новенькими и делали все, что им говорят, а потом захотели все делать по-своему?

- Точно, именно так.

- Джон рассказывал, что в студии вы играли классный материал, который нравился группе. Но вы удерживали его для своего сольного альбома.

- Да, потому что мне все надоело. Мне нужно было уйти. Все думали только о том, чтобы прикупить себе домик в Малибу и сунуть какую-нибудь дрянь себе в нос. Группа стала превращаться в простой бизнес, а они занимались только своими делами. Под конец тура «Burn» и во время записи «Stormbringer» группа превратилась в сплошной шоу-бизнес.

- «Stormbringer» вы сочиняли в студии?

- По большей части. Музыку для «Burn» мы сочиняли на репетициях, у нас был для этого перерыв. А на «Stormbringer» времени у нас не было.

- Именно тогда в истории Purple впервые появились наркотики?

- Думаю, да. Я никогда не видел, как они принимают наркотики, но потом я слышал: «О, я этим больше не занимаюсь». Я и не знал, что они вообще их принимали!

- Вы любите выпить. Но наркотики вы никогда не принимали?

- Я горжусь тем, что никогда в жизни не притрагивался к кокаину. Наверное, я единственный человек в рок-н-ролле, кто… конечно, я выпиваю, как и все вокруг, но кокаин? Мне это дерьмо не нужно. Я насмотрелся на людей, которые что-то запихивают себе в нос. В этом плане я как Фрэнк Заппа. Он всегда говорил: «Все, кто что-то нюхает, не имеет самоуважения. Это так глупо». Но я слышал, что они все этим занимались, просто я об этом не знал.

- Гленн рассказывал, что вам не нравится негритянская музыка.

- Именно так.

- Звучит по-расистски.

- Да, я расист (смеется).

- Вам не нравятся негры или их музыка?

- Мне не нравится… Я очень многому научился у Джими Хендрикса и черных блюзовых гитаристов. Но мне не нравится музыка R’n’B. Я не люблю диско. А Гленн потерялся. Он хотел стать Стиви Уандером.

- Давно вы с ним не общались?

- Пару лет назад по телефону. Я спросил: «Гленн, не хочешь выпить?». Он ответил: «Нет, не могу. Я вешу больше 200 фунтов. Я никуда не хожу». Он очень переживал из-за своего веса. Не знаю, почему это мешало ему пойти выпить.

- Сейчас он очень изменился: похудел, отказался от наркотиков, постригся. Теперь он поет намного лучше, чем раньше.

- Он прирожденный музыкант. Он мне всегда нравился; классный парень. Но я больше любил голос Ковердейла. Мне не нравился высокий голос Гленна.

- Он записал свою версию «Burn» и спел ее лучше, чем Ковердейл.

- Правда? Я слышал об этом. Он талантливый певец.

- Ковердейл говорил, что когда вы ушли из группы, он составил список с гитаристами, которые могли бы вас заменить. В этом списке был и Томми Болин. Но ходят слухи, что это именно вы посоветовали Томми группе.

- Я не советовал им Томми Болина. Я знал его, так как был на его концерте в Спектруме. Кто-то из них спрашивал меня о нем, и я ответил, что он отличный гитарист. Но, как и в прошлый раз, когда я хотел уйти, то не намеревался топить их корабль. Я хотел дать им время найти себе кого-то другого. Не помню, чтобы я им его рекомендовал. Мне кажется, его нашел Ковердейл.

- Вы видели их концерты с Томми?

- Нет.

- Джон говорил: «Мы прокатились по всему миру, полностью убивая репутацию Deep Purple». Еще один пример бесхребетного отношения Джона Лорда?

- Я могу сказать о Джоне и много плохого, и много хорошего – он был прекрасным гостем за столом, моим любимым сотрапезником. Работать с ним в группе было легко, он мог изобразить что угодно. Но я не понимаю, почему он до сегодняшнего дня не предложил ни одной идеи? Очень странно. Я думал, что за десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять лет у человека должна была появиться хоть какая-то идея… Я этого никогда не понимал, он такой талантливый музыкант, но… Помню, как-то на концерте я подошел к нему и начал жаловаться на ужасный звук и плохое освещение, а он продолжал играть и сказал: «Еще один день, еще один доллар!».

- Rainbow родилась после того, как вы разочаровались в третьем составе Deep Purple. Сначала вы работали с группой Elf. Правда ли, что вы играли на их третьем альбоме?

- Нет.

- Тогда их гитарист здорово вам подражал.

- Стив Эдвардс? Да. Хороший гитарист. Но я точно там не играл.

- Вы вообще планировали с ними гастролировать?

- Планировал… пока не начались репетиции, и я услышал, как плохо звучит группа. В студии им все удавалось – кроме барабанщика Гэри. Бонзо этот барабанщик очень нравился; это комплимент – Бонзо обожал песню, которую он называл «Love On The Silver Mountain». Хотя она называлась «Man On The Silver Mountain».

Однажды он пришел ко мне домой и сказал: «Поставь «Love On The Silver Mountain». «Джон, она называется «Man On The Silver Mountain». «Черт, просто поставь «Love On The Silver Mountain!». «Но я хочу включить классику, у нас много гостей, и я не хочу ставить эту песню». «Я хочу е***ую «Love On The Silver Mountain!». «Ладно, включу ее». Мы чуть не подрались. У нас была настоящая ссора. Он уже пришел избитый, на голове у него был большой пластырь, под которым были шрамы. Но он продолжал: «Черт, я же твой гость!».

Ему очень нравился один барабанный проход, но сыгран он был по ошибке. Гэри Дрискол постоянно сбивался с темпа и потом снова его подхватывал. Другим барабанщикам казалось: «Вау! Умный парень. Он умеет играть и назад, и вперед». На самом деле Гэри все время спрашивал: «Мы еще играем? Ой…». Моментами он играл гениально.

Помню, во время записи первого альбома у него все время были проблемы с наушниками. Мы начинали: «Готовы?», а он просто сидел: (уставился в пустоту). «Эй! Гэри! Гэри? Надень наушники и включи звук!». «Ой, да, да, точно!». Мы начинали играть, я наблюдал за ним из контрольной комнаты – у него с головы медленно сползали наушники, и он постепенно терял темп. После четырех таких дублей ему пришлось приклеить их к голове.

Один раз я начал считать: «Раз-два…», а он: «Ой, что? Э-э… Три-четыре!». Он очень нервничал. В другой раз он считал: «Раз, два, три, четыре» - и все начали играть, кроме него! А один раз он остановился прямо посреди песни. Мартин стал на него орать: «Что ты делаешь? Кто-то говорил стоп?». «Мне показалось, что кто-то сказал стоп!».

Но он был классным парнем. Мы все равно играли лучше, чем The Troggs… Просто я не люблю барабанщиков, которые не могут держать темп. Я не понимаю, зачем они тогда вообще нужны в группе.

- Наверное, вас избаловал Ян Пейс.

- Да, он прекрасный барабанщик.

- Многие считают альбом «Rising» лучшим в дискографии Rainbow.

- На тот момент да.

- Но не сейчас?

- О нет. Мой лучший альбом с Rainbow, без сомнения, нынешний. Без сомнения. Все скажут: «Конечно, он будет так говорить». Но ко мне это не относится. Я правда так говорю. Это мой лучший альбом. Мне нравится парочка других: «Straight between the Eyes» и «Difficult To Cure». «Stargazer» отличная песня, но остальные песни на альбоме были совсем посредственными. Ну, это мое мнение.

- Вы правда подожгли кровать Джимми Бэйну?

- Да. Но я ему сказал.

- Вы его разбудили?

- Нет. Он лежал в кровати с девушкой. Я зашел к нему, а он такой: «Эй, Ричи! Хочешь выпить?». «Нет, я иду спать, увидимся завтра». Но я… так… я что-то поджег и положил около его кровати, огонь перекинулся на постельное белье. Я думал, что он это заметит и потушит огонь. Но он не заметил. Я наблюдал за огнем: «Э-э, Джимми…». «Да, до завтра!». «Хм… Джимми?». «Черт возьми! Кровать горит!». «Вот так-то лучше», подумал я и ушел. Я бы не оставил его в горящей кровати, не сказав ему об этом!

- Вас бы тогда посадили за поджог.

- Конечно. Он схватил белье и вышвырнул в окно. Больше ничего не оставалось! Но белье упало на газон, и огонь перекинулся на траву. Сотрудники отеля были недовольны. Вообще смысл был такой же, как когда ты поджигаешь чью-то газету. Человек должен ее потушить. Но Джимми был слишком занят с этой девчонкой…

- Почему вы решили выпустить концертник «On Stage», имея только два студийных альбома? И почему он такой короткий?

- Понятия не имею. Во всем виноваты менеджеры.

- «Long Live Rock’n’Roll» стал вашим последним альбомом с Дио. Остались ли у вас о нем приятные воспоминания? Вы с Ронни разошлись во время записи альбома, или позднее?

- Мы с Ронни всегда были близки, пока он не познакомился с Уэнди, после этого наши отношения стали очень напряженными. Она приятная женщина, но мы не нравились друг другу. Помню один случай в Шато, когда мы пытались работать над песней. Кози с Ронни были во дворе замка, а я пробовал разные эффекты, работая над музыкой. Они вдвоем зашли в комнату, и кто-то из них сказал: «Мы хотим с тобой поговорить». Они подошли ко мне со спины. Я сидел на коленках, так что Ронни мог смотреть на меня свысока. «Уэнди только что сказала мне, что твоя фотография на обложке Circus, а нас там нет!». «Серьезно? Я и не знал». Мы втроем принимали участие в фотосессии, и фотограф сделал пару снимков меня одного, одна из этих фотографий попала на обложку. Кози с Ронни сказали: «Если ты считаешь нас своей долбаной прислугой, то мы и будем так себя вести». Это меня взбесило. Я не имел к этому отношения! После этого я потерял к ним всякое уважение – как же это мелочно!

- И он съедал весь сыр?

- Что?

- Вы рассказывали, что Кози съедал весь сыр.

- Кози мог вести себя как лучший друг или худший кошмар, в зависимости от того, как он к тебе относился. Но я не помню, чтобы говорил такое про Кози. Съедал весь сыр? Нет. Он выпивал все молоко.

- Ну, я знаю, что речь шла о продуктах.

- Верно. С ним была женщина по имени миссис Кинг – очень долгая и скучная история. Во время записи «Down To Earth» я вел дневник. В духе Майкла Палина, прямо как в «Школьных днях Томпсона».

День первый: никого нет. День третий: приехали в замок, разожгли камин, легли спать. День четвертый: снова разожгли камин, выпили, напились, пошли спать. День шестой: приехал Дон Эйри… Ему отвели комнату в часовне.

«Down To Earth» мы записывали в замке. Конечно, я приехал туда первым, и как лидер группы получил лучшую комнату. А группе пришлось жить в ужасных помещениях (смеется)! Это был готичный немецкий замок, Дон приехал последним, и ему отвели крайнюю комнату, в которой раньше находилась часовня. В ней невозможно было сделать температуру выше 32 градусов (по Фаренгейту). Можно было развести камин, но огонь все время затухал, а через трещины в часовне в комнату шел дым. И в комнате снова становилось 32 градуса. Там было холодно!

Кози досталась очень хорошая комната, ведь он был вторым человеком в группе, а еще он привез с собой повара – эту женщину. Дон приехал последним. Он начал: «Где моя комната?». Я указал ему на ступени: «Вон там, внизу!». Прямо как в фильмах ужаса Винсента Прайса. Дверь со скрипом открылась, Дон огляделся: «Черт, как тут холодно!». В остальном замке было тепло, так что, очевидно, с комнатой что-то было не так. А кровать стояла там, где раньше был алтарь. Вокруг нее было маленькое ограждение. Он начал: «Хм. Мне не очень нравится эта комната». «Нет, Дон! Она хорошая».

Мы вернулись в зал, а Кози пошел в ванную. Но Кози, как человек-паук, вылез из ванной в резиновом костюме. По трубе он перелез во двор, а по другой трубе оттуда залез в комнату Дона. Из зала Дон смотрел на лестницу к своей комнате. Мы выпивали у камина. А Дон все продолжал: «Мне так не понравилась моя комната». Внезапно он увидел, как в комнату прокралась какая-то темная фигура и закрыла дверь. «Черт, что это?!». Ведь мы все стояли в этом огромном зале, а Кози должен был быть в ванной – было слышно, как текла вода.

Дон озверел: «Что это было?!». Мы побежали вниз и открыли дверь. «Тут никого, Дон!». «Я видел черную фигуру в капюшоне… Это был демон! Я тут не останусь!». Колин осмотрел комнату, заглянул за занавески и сказал: «Никого!». Но там прятался Кози. Колин быстро сообразил и закрыл занавески, чтобы его никто не увидел. Дон тоже его не заметил, он продолжал ныть: «Это демон! Демон! Я тут спать не буду!». Мы вернулись к камину и продолжили пить, а Дон все трясся: «Я видел его лицо! Я никогда не забуду его лицо!». Я начал его расспрашивать. Я и сам еще не понял, что это Кози…

Там творилось всякое – в этом замке останавливался Дэвид Боуи. Но в этой комнате никто не спал, потому что многие в зеркале над кроватью видели отражение Шопена. Мы так боялись спать по ночам, что часто всю ночь сидели у камина, пили, и все это посреди зимы. Потом я говорил: «Ладно… Я пойду ложиться… Кто-нибудь идет со мной? Нет? Ну ладно! Тогда я еще выпью пива». В четыре часа утра. Сначала я этого не замечал и не понимал, почему никто не хочет идти к себе. А они все боялись до усрачки! Они ждали рассвета. Когда начинало светать, они говорили: «Так, пойду в постель». Они тряслись от ужаса. Везде ходили парами. Классное место!

- То есть тогда вы просто разочаровались в Ронни?

- Да, мне это было неприятно. Мне это не понравилось. Он был так зол. «Нас нет на обложке с тобой!». Это что, я виноват? Я перестал его уважать. Но мы до сих пор общаемся, между нами все хорошо. Я всегда помню хорошие времена. Просто этот момент сразу же меня отворотил. Великолепный певец и веселый человек. Он смешил меня до слез! У него отличное чувство юмора.

- А для следующего альбома, «Down To Earth», вы попросили вернуться Роджера…

- Да. Как продюсера. Но у нас не было басиста, и он стал играть на басу.

- В программе Роджер говорил, что вы таким образом извинились перед ним за 1973 год.

- Серьезно? Я никогда так об этом не думал. Менеджеры сказали мне: «Роджер хороший продюсер, посмотри на его работы…». Я ответил: «Да, давайте его наймем…». Но я не воспринимал его как бас-гитариста. Просто у нас вдруг не оказалось басиста. Дон услышал, как он играет, и сказал: «Роджер отличный бас-гитарист!». Я подумал: «Да, неплохо». Вот так внезапно он стал нашим басистом. Но мы этого не планировали.

- Но не могло же это случиться просто так! Это же ваша группа!

- Да, наш тогдашний басист Джек Грин нам не подошел, так что Роджер решил играть на басу, пока мы кого-нибудь не найдем. Я согласился, а потом Дон начал: «Роджер отличный бас-гитарист». Я отвечал: «Да, но он же продюсер. Я не рассматриваю его как басиста».

- Почему Джек Грин вам не подошел?

- Джек не нравился остальным. Мне же он нравился.

- Вы записали несколько соло для его альбома «Humanesque».

- Да, Джек классный. Очень приятный парень. Но остальные музыканты его ненавидели. Так что хоть в чем-то виноват не я!

- Кози говорил, что сначала у вас была мотивация и желание всем что-то доказать, но со временем вы ко всему охладели и утратили свою агрессию и амбиции. Это правда? Подходит ли это для всей вашей карьеры?

- Да. Нельзя все время злиться, а то поедет крыша.

- Но когда у вас появляется новый состав, вы снова загораетесь.

- Верно. Когда появляется свежая кровь. Я словно вампир, нуждаюсь в свежей крови. Причина именно в этом, а также во всяких старых проблемах.

- Первый альбом Deep Purple, потом «In Rock»… Но «Machine Head» был записан в том же составе. Это немного не вписывается в концепцию.

- Это мой любимый альбом Purple. Но он вписывается. Он вышел после провального «Fireball», который был просто ужасен.

- Почему он получился таким плохим? Вы мало участвовали в его создании?

- Участвовал. Но нам нет ничего, о чем бы стоило говорить.

- Вы тогда были истощены на гастролях?

- Ага. А что касается песен – я ни одной даже не помню.

- «Demon’s Eye», «No No No»…

- В «Demon’s Eye» всю песню звучит один рифф. «Farmer’s Daughter» или «Anyone’s Daughter» - пародия на кантри-энд-вестерн. «No No No» была… на грани банальности. Многим нравится песня «Fireball», но это просто быстрый трек с двойной бас-бочкой и звуками работающего кондиционера.

- В 1978 году вы просили Гиллана стать участником Rainbow?

- Вроде бы да. Я пришел к нему и постучал в дверь. «Ян!». «Черт возьми! Заходи!». Представляете, как лучшие друзья! Я зашел к нему, там была его девушка, и спросил: «Я пришел спросить, не хочешь ли ты петь в Rainbow?». «Заходи, выпьем». Мы начали распивать бутылку водки. Мы не выпили еще и полбутылки, но я уже думал: «Не уверен, что это хорошая идея». Он такой: «Рич, я так счастлив, я чертовски рад, что ты здесь!». Он такой человек; у него две крайности. А я думал: «Твою мать! Что я делаю?».

- Сколько вы тогда не виделись?

- Лет семь… восемь, девять? Я вдруг понял, что не стоило его звать. Я сидел и думал об этом. А потом он сказал: «Не знаю, Рич, не уверен, что смогу петь в твоей группе». Когда мы уже допивали водку, я молился: «Надеюсь… он… не согласится!». Но он ответил: «Рич, я не уверен; я скажу тебе позже». «А, ну ладно, Ян, было приятно тебя увидеть». Фух! Пора сматываться!

- Но почему вы вообще на это решились?

- Не знаю. Я просто забыл, что он за человек. Но когда я сидел с ним рядом, то думал: «Все как раньше». Но он отказался, на этом все и закончилось. Если бы он согласился, я бы сказал: «Черт! И что мне теперь делать?».

- Вы с Роджером играли в Rainbow, а Ковердейл, Пейс и Лорд в Whitesnake. Между группами существовала определенная конкуренция. Вы это осознавали?

- Нет. Когда мы брали в группу Дэвида Ковердейла, я был в нем уверен. Его нашел Пейси. Он включил мне его кассету, я спросил: «Отлично поет, кто это?». «Дэвид Ковердейл». «Ладно, давай его пригласим». Я всегда поддерживал в группе Ковердейла, намного больше, чем Гленна. Гленн был классным парнем, но мне не нравился его голос. Я поддерживал Дэвида Ковердейла, пока не ушел и не основал свою группу. По какой-то причине он воспринял это как личную обиду, словно я переспал с его матерью или что-то такое. Он годами говорил про меня всякие гадости! «О, Ричи…», и выдавал поток грязи. За что? За то, что я ушел из группы, стал работать с Ронни, основал Rainbow? У него осталась Deep Purple, в чем проблема? Я этого так и не понял.

- Он рассказывал, что как-то в Германии промоутер пригласил его на концерт Rainbow, а вы его выгнали.

- Какая-то девушка мне сказала: «Ты в курсе, что в городе сейчас Дэвид?». А меня уже достало, что он постоянно поливает меня грязью; он четыре года подряд говорил про меня всякое дерьмо прессе. Когда его спрашивали: «Дэвид, как звучит ваша новая пластинка?», он отвечал: «Лучше, чем Rainbow». Постоянно! Просто так, без причины! Я читал все это и поражался: «Да что с ним не так? Почему он постоянно ко мне цепляется?». Так что я был очень плохо к нему настроен.

Эта девушка сказала: «Сегодня к нам может прийти Дэвид». «Какой Дэвид?». «Дэвид Ковердейл». «Не подпускайте его ко мне. Если Дэвид Ковердейл хочет прийти на концерт, пусть платит за билет и сидит среди зрителей, за кулисами я его видеть не хочу». Эта девушка работала у организатора концерта, она ответила мне: «Конечно». Я добавил: «Даже не думайте пускать его за кулисы, я сорвусь, если его увижу» - после всего дерьма, что он про меня наговорил.

И что же случилось? Концерт закончился, я пошел за кулисы, очень напряженный. Концерт был отличный. Я шел к себе, и Кози такой: «Эй! Видел, кто у нас там?». «Где там?». Кози прекрасно умел меня подзадорить. «Ковердейл! Стоит в коридоре!». «Ковердейл в коридоре? Почему?». «Он стоит за кулисами, пьет наш Скотч и ругает наш концерт». «Ругает наш концерт?». «Он только что сказал: «Что это за посмешище?». Кози знал, что для меня этого будет достаточно.

Я спросил: «Где он?». Он стоял в коридоре, общался с какой-то девушкой в своей напыщенной манере: «Конечно, обычно я пью только лучший бренди». Так пафосно! Я подошел к нему и сказал: «Какого черта ты тут делаешь? Роуди! Уведите его. Я не хочу видеть, как он тут пьет наши напитки и поливает дерьмом наше шоу».

Потом я схватил его за воротник – а он довольно высокий – и начал кричать: «Убирайся!». Он на меня замахнулся, не попал, и мы оба упали на пол, где продолжили драться – под ногами у ребят из Queen. Там были барабанщик Роджер Тейлор и их басист, они пили и смотрели, как мы ползаем по полу: «Ах ты чертов…», «Да пошел ты!». Я поднял глаза и увидел, что Роджер Тейлор преспокойно общался со своей девушкой, совсем безмятежно. Если бы я хотел его ударить, то ударил – но я хотел только его прогнать. А он начал махать кулаками, и мы начали драться.

Нас разняли, промоутер Эрик Томсен стал кричать: «Успокойтесь! Успокойтесь! Все в порядке?». Но как только нас отпустили, я ему врезал – бам! Прямо по его долбаной голове! Ковердейл захотел дать сдачи, но попал по лицу Эрику. Так что мне не досталось, на этом все и закончилось. Если бы эта девушка меня послушала, ничего этого бы не случилось.

- Ходят слухи, что до Ковердейла вы хотели взять в группу Пола Роджерса. Как далеко зашли эти планы?

- Пол Роджерс согласился, ему это было интересно, и он действительно об этом думал. Мне казалось: «Прекрасно! Фантастика! У нас будет лучший певец!». Остальные музыканты тоже были за, но в Melody Maker вдруг написали, что Пол Роджерс стал вокалистом Deep Purple. Я подумал: «О нет! Что за ерунда?», позвонил Полу: «Извини; я не знаю, кто рассказал об этом газетчикам». Он ответил: «Мне жаль, я подумал над вашим предложением, но ничем не могу помочь». Это Melody Maker нам все испортили. Из-за них он отказался!

- Это было еще до Гленна?

- О да! Пол Роджерс мой самый любимый певец. Он прекрасен! Чертовски прекрасен! Чего стоит одна его харизма. У него есть все. Мне кажется, если бы он хотел, то стал бы работать с нами. Но он увидел статью в Melody Maker и подумал: «Что за идиоты, говорят, что я теперь пою в их группе, а я еще даже не согласился!». Не знаю, кто слил это газете, но у меня есть предположения. Это один из участников группы. Он не мог удержаться и кому-то рассказал!

- Джон говорил…

- Забавно, что вы сейчас назвали Джона!

- Спасибо, что ответили на вопрос, который я еще не успел задать. Джон говорил, что уход Гиллана из Purple был самым грустным моментом в истории рок-н-ролла.

- Во всем рок-н-ролле?

- Мне казалось, что это убийство Джона Леннона.

- А я думал, что Адам Ант! Джон стоял рядом с Яном, когда это говорил?

- Нет.

- Правда? У Purple часто случаются приступы мании величия. Я серьезно. Это еще одна причина, почему я хотел уйти.

- «Down To Earth» был вашим самым продаваемым альбомом?

- «Since You Been Gone» получилась очень успешной, потому что ее написал Расс Баллард. С ней связана интересная история – сейчас я буду ругать Кози. Когда на горизонте появилась «Since You Been Gone», менеджеры спрашивали меня, что я о ней думаю. Я отвечал: «Отличная идея, давайте запишем». Ее только что сыграла другая группа, The Clout.

Но когда мы стали ее записывать, Кози начал: «Мне эта песня не нравится». Мы записали дубль, потом стали записывать второй, и он сказал свои знаменитые слова: «Я сыграю ее только еще один раз!». Он ненавидел эту песню! Мы записали еще один дубль, Роджер сказал: «Ну, неплохо, но давайте запишем еще пару дублей». А Кози ответил: «Не-а!». Роджер сказал: «Ну давай, еще пару маленьких проходов». Он серьезно относился к работе. А Кози ответил: «Нет! Терпеть не могу эту чертову песню! Полное дерьмо! Я не хочу ее играть!». Роджер решил, что что-нибудь соберет с помощью эффектов.

Короче говоря, когда песня заняла второе или третье место, кто-то сказал Кози: «Обожаю «Since You Been Gone!». А он ответил: «Да, одна из моих любимых песен!». Разве не забавно?

- Почему Грэм Боннет покинул группу?

- Хм… Грэм… Черт возьми, Грэм… Роджеру он всегда нравился, хоть он и говорил: «Бог дал ему чудесный голос, но забрал все остальное». Роджер говорил такие вещи в каждом интервью! Грэм был достаточно классным парнем; но совершенно потерянным! Легко судить других, но помню один случай. Я спросил его: «Как дела?». «Ой, не очень». «Что такое?». «Не знаю, просто странно себя чувствую». Колин спросил: «В смысле?». «Меня как-то мутит». «Ты ел?». «Точно! Я чертовски голоден! Колин развернул его, дал ему подзатыльник и повел в ресторан. Он просто все время забывал поесть! И все эти певцы еще меня называют чокнутым…

- Идея Криса Кертиса по поводу группы-карусели отлично сработала в вашей собственной группе.

- Кстати, помню, мы с Крисом как-то были в Speakeasy, и он подошел к Клэптону: «Эрик, познакомься с лучшим гитаристом мира… после меня!». Эрик такой: «Кто это?». Мне было так стыдно!

- В 1984 вы с Deep Purple выпустили видео, в котором показана ваша первая встреча в Вермонте. Это постановочное видео?

- Смотря в каком моменте.

- Я имею в виду момент, когда вы заходите в комнату и пожимаете остальным руки. А Яну пожимаете руку последним, перед этим слегка отстранившись, словно вы были не уверены, что хотите с ним здороваться.

- Я правда так делал? С Гилланом у меня связаны и хорошие воспоминания. Я часто виню себя за его поведение – он тоже любит рассказывать эту историю. В 1970 году мы были во французском клубе Rock’n’Roll Circus. Он был очень застенчивым и закрытым, пока я не сделал с ним этого, может быть, это моя вина…

Мы были в этом большом клубе. Я обожаю детские розыгрыши — он хотел сесть на стул, я заметил, что он пьян, и вытащил из под него стул, чтобы он упал. Но я не рассчитал, что за нами был большой спуск в пятнадцать футов, он упал туда и ударился головой. Я слышал, как его голова грохнулась об бетонный пол. Я подумал: «О нет! Он разбил себе голову!». После этого навсегда изменился.

- То есть вы считаете, что во всем виноват этот удар, и дело не в том, что после такой выходки он стал хуже к вам относиться?

- Нет, на это он не обиделся. Дело в ударе. Я думал, что нам придется его хоронить – хотя он сильный парень. Мне казалось, что это конец. Что он мертв. Но он встал, я спросил: «Ты в порядке?», а он ответил: «Да, только немного ударился головой». Но он ударился головой об бетон, после этого он изменился.

Кстати, там была еще одна классная история! Мы сидели в этом клубе Rock’n’Roll Circus, это очень пафосное место. На танцпол вышла женщина, у нее была сделана сложная прическа, она выглядела как Бриджит Бордо, Мэрилин Монро, в стиле пятидесятых. Она, должно быть, часами сидела у парикмахера и считала себя лакомым кусочком, танцевала с каким-то парнем. Гиллан был в своем обычном настроении, глядел по сторонам. Мы пили шампанское, которое нам предоставил владелец клуба, но шампанское кончилось, а лед в ведре растаял.

Тогда Гиллан посмотрел на эту женщину, посмотрел на ведро с водой, подошел к ней и надел ей ведро на голову! Ее прическе пришел конец! Она просто сошла с ума, у нее полностью сдали нервы! Я умирал от смеха, я и представить не мог, что он такое вытворит. Она пошла куда-то высушить волосы и вернулась через полчаса.

Мы, тем временем, выпили еще одно ведро шампанского, и он снова стал на нее смотреть. Я подумал: «Второй раз он такое не сделает… Не посмеет». Но он подошел к ней со спины и снова сделал то же самое! На этот раз она отвесила Яну пощечину. К нему в гневе подбежал ее парень: «Если ты сделаешь так еще раз, то я…». Тогда Ян выпрямился и показал, насколько он крепче, чем тот парень. «…уйду!».

- Но вы сменили тему. Вы серьезно считаете, что вражда между вами началась из-за того, что он ударился головой?

- Конечно!

- Замечательно! Не знаю, что и сказать. Извините, но давайте сменим тему. Поговорим о концертной программе. Почему до появления в группе Джо Линна Тернера вы так мало ее меняли? Почему вы никогда не играли «Pictures Of Home» или «Flight Of The Rat»?

- Мы пробовали играть «Pictures Of Home», которая очень нравится мне на альбоме, но на сцене она не звучала. Все дело в этом размере шесть восьмых. Но мне очень нравится эта мелодия. Как-то мы ее сыграли, я наблюдал за реакцией зрителей. Они реагировали: «Ну да».

«Flight Of The Rat» мы вроде бы играли, один или два раза. То же самое, не очень успешно. Я уже ее и не помню. Я не слышал эту песню лет двадцать. Нужно избавляться от прошлого и двигаться дальше. Я предпочитаю смотреть в этом направлении (указывает вперед).

- В этом был плюс Джо. Как певец он мне не нравился, но с ним вы хотя бы начали играть забытые, но классные песни.

- Не согласен. Джо был лучшим вокалистом Rainbow. Без сомнения. Он блестяще спел «Can’t Let You Go» и «Street Of Dreams». В балладах ему не было равных, именно такой голос я и искал. А когда мы распались, и я начал заниматься Purple – не стоило этого делать, но я согласился, потому что это были легкие деньги.

Мне предложили кучу денег, и я подумал: «Ну да, дела у Rainbow идут хорошо, но, черт возьми, я согласен». Это Гиллан нас всех уговорил. Сначала я думал, что мы лишь запишем одну пластинку, а потом мы начали записывать еще и еще. Но оглядываясь назад, мне кажется, что это было ошибкой. Нужно было продолжать работать с Rainbow, потому что Джо тогда отлично пел.

На сцене он меня бесил, он вел себя как Джуди Гарланд! Я не мог отучить его от этих женственных ужимок: «Джо! Не занимайся этой ерундой!». В Лидс я однажды утащил со сцены и пригрозил: «Если ты сделаешь еще хоть одно такое женственное движение, я тебя прикончу! В Англии так нельзя!».

- Я помню, что он любил прыгать с барабанной установки.

- Да, потому что какая-нибудь девчонка говорила: «Джо, обожаю, как ты прыгаешь». И все начиналось заново. Но, оглядываясь назад, Джо сделал для Rainbow больше, чем любой другой вокалист. В десять раз больше! Я не хочу идти с этим на баррикады, но меня бесит, когда говорят: «А вот Ронни Джеймс Дио…».

- Но он ведь не подходил Deep Purple.

- «Slaves And Masters» один из моих любимых альбомов. Он прекрасно пел.

- Но многие фанаты Purple считали это надувательством.

- Иногда так думают про все, что ты делаешь. Я большой поклонник Боба Дилана, и читаю его биографию. Что бы он ни делал, всегда находились те, кто называл это предательством. «Как ты можешь? Как ты посмел играть на электрических инструментах? Ты продался!». При этом «Blonde On Blonde» это один лучших альбомов всех времен. Люди всегда боятся перемен. Когда ты немного меняешься и выпускаешь что-то новое, они начинают: «Ну и ерунда».

Мне не нравится, что Джо выставляют козлом отпущения. Даже Дуги как-то сказал: «Джо был худшим вокалистом Rainbow», а я возразил: «Нет-нет-нет, он был лучшим». Когда он был в форме, то пел замечательно. А сейчас – забудем об этом! Пришлось его уволить, потому что он потерял голос. Но как он пел раньше! В балладах он был великолепен.

- Назовите ваши любимые песни с первого альбома Rainbow.

- «Man On The Silver Mountain». Классной песней была «Sixteenth Century Greensleeves». Его голос идеально подходил для моих целей. Не приходилось ему ничего объяснять – он просто пел. «Stargazer» тоже прекрасная песня. На «Long Live Rock’ N’ Roll» я начал понимать, что он не умеет петь баллады. Он пел как маленькая девочка, и меня это раздражало!

- Одни из ваших лучших песен в студии были отчасти сыграны в акустике. Но при этом вы редко на ней играете. Почему? На ней сложнее играть?

- Нет. На самом деле, даже проще. Но для концертов акустика не подходит, потому что придется полагаться на то, что техники нормально отстроят ее в миксе, и порталы с акустикой обычно сходят с ума. Но мой следующий альбом будет полностью акустическим, это будет другая музыка. Я написал восемь песен в духе средневековья и народной музыки. Петь будет моя девушка. Мы играем эту музыку у нас в домашнем баре для друзей.

Что касается Rainbow, то посмотрим, как все пойдет. Все зависит от того, захочет ли публика слышать Rainbow. Я оставляю это на решение слушателей. Если им это будет не интересно, то я перестану этим заниматься. Потому что мне очень интересен мой следующий проект, для меня это будут большие перемены. Эта музыка совсем не похожа на хард-рок.

- Вы уже давно говорите про этот проект.

- Да. Но все развивается постепенно. Мне нравится сначала определиться с тем, что я делаю. Мне говорили: «Играй на акустике… делай то, делай это». А я отвечал: «Пока рано, я еще не готов». Но сейчас я готов к переменам. Может быть, это будет мой последний альбом, где я выступаю в качестве рок-музыканта. Возможно, через несколько лет я к этому и вернусь – кто знает! Но меня все меньше и меньше вдохновляет громкая музыка. Мне больше нравится просто сидеть с гитарой и играть. Мне начинает надоедать вся эта идея: «Нужно долбать мощные риффы». Знаете, я уже тридцать лет этим занимаюсь.

- Звучит достаточно негативно. Альбом не успел выйти, а вы уже говорите, что не строите планов на эту группу.

- Я крайне негативный человек. Я вижу негатив в любой ситуации (смеется)! Я британец до мозга костей!

- Вы говорили, что «Burn» звучит именно так, как вы хотели. Что это идеальная песня Deep Purple.

- Верно. И мы очень быстро ее записали. Всего за пять дублей.

- Чем вам так нравится эта песня?

- Голосом Ковердейла, самой музыкой, содержанием. Некоторыми моментами в соло… там хорошие соло. У Джона была отличная партия. Мне очень нравится рифф. Я позаимствовал его из «Fascinating Rhythm». Но я понял это, только когда мне сказал Джон Лорд (смеется).

- В чем Rainbow предоставляет вам больше возможностей, чем Deep Purple?

- С Дуги я могу петь старинные английские народные песни на акустике. У нас есть получасовая акустическая программа из песен «Lincolnshire Poacher», «I Belong To Glasgow», «Lights Of Aberdeen»… Серьезно! Он прекрасно поет такие вещи. Он меня смешит до слез. С Гилланом и Ковердейлом так было нельзя – они слишком серьезные. «Мы не будем петь «The Lights Of Aberdeen».

- На концертах вы будете играть лучшие песни Rainbow?

- Ага. В программе будет три-четыре старых песни. Скорее всего, мы не будем играть ничего с альбомов с Джо Линном Тернером.

- Странно, ведь Дуги может петь в таком стиле. Он может петь и как Ронни Дио, и как Пол Роджерс.

- Да, он очень талантлив.

- Музыку для этого альбома вы изначально писали для Rainbow, или она задумывалась для Deep Purple?

- Нет, сразу для Rainbow.

- Вы часто слушаете современную музыку? Этот альбом мало отличается от «Bent Out Of Shape» 1983 года, не чувствуется, что вы двигаетесь вперед.

- Что значит «двигаться вперед»?

- Rainbow звучит так же, как и двадцать лет назад. В музыкальном плане на альбоме совершенно не чувствуется влияния современной музыки.

- Я не слежу за модой. Я придерживаюсь своего стиля. Как бы банально это ни звучало, но я считаю, что самый правильный путь. Я никогда не слушаю современную музыку. Я бы послушал, если бы считал ее хоть сколько-нибудь хорошей.

Напротив, я возвращаюсь в прошлое на пятьсот лет назад! Вот где я чувствую себя как дома – пятьсот лет назад! И я собираюсь там остаться и получать удовольствие. Я не хочу иметь никакого отношения к гранджу. Я не хочу заниматься музыкой, которая мне не нравится.

- Назовите последнего артиста, который вас впечатлил?

- ABBA. И я слушаю моих друзей из Германии, которые играют музыку XVI века на мандолинах и других старинных инструментах. Но из современного – ничего. Я не живу в современности. Мне это не нужно. Мне не интересно, что сейчас происходит! Я лучше буду писать картины, чем играть такую музыку.

- Какое место вы занимаете среди великих гитаристов?

- Как гитарист? Хм. Дома я играю очень хорошо, но я редко записываю это на пленку. Но сейчас полно замечательных гитаристов, которые играют техничнее меня. У меня есть своя «фишка», и я очень рад стоять в одном ряду с лучшими. В восьмидесятые мне все время казалось, что я должен играть быстрее всех.

- Когда вы попадали в списки лучших гитаристов?

- Ага. Потом мое место занял Эдди Ван Хален. Но затем я заметил, что Эдди больше не мог этим заниматься и стал играть на органе! Но меня больше не интересует скоростная игра. Я такое не слушаю. Я не покупаю пластинки с такой музыкой, иногда слышу что-то по радио и думаю: «Вау, этот парень так быстро играет». Например, Джо Сатриани – он умеет бегать по грифу. Но потом я слышу Би Би Кинга – он играет сердцем. И начинаю думать: «Хотелось бы, чтобы он еще играл что-то, кроме этих трех нот, и делал это чуть побыстрее» (смеется).

- Вам не кажется, что вас недооценивают? О вас говорят значительно реже, чем о Джимми Пейдже, Эрике Клэптоне или Джеффе Беке.

- Джефф Бек всегда был моим любимым гитаристом. Ему не нужно бегать по грифу. Ему достаточно сыграть одну ноту – откуда он ее берет? У меня на гитаре нет таких нот! Я обожаю Джеффа и его подход: «Какой из меня гитарист? Лучше пойду чинить машину». И это правильно. Он не летает по грифу, не следует за каждым писком моды. Он такой, какой есть. Он всегда одинаково выглядит, носит одну и ту же футболку. Не прогибается под моду, не носит шорты, не плюется. Он просто всегда занимается музыкой и остается таким же, как и в 64-м.

- Вам не кажется, что вы достойны того, чтобы вас ставили с ними в один ряд?

- Мне часто так говорят. Но Джефф чертовски много сделал. И Пейдж чертовски много сделал. Он стал известен благодаря Led Zeppelin. Его бы так не ценили, если бы не Led Zeppelin.

- Но это справедливо, ведь он создал эту группу.

- Да. Я не особо люблю их музыку, но я их уважаю, мне нравится то, что они делали в шестидесятые. Сегодня такого нет. Что за ерунда этот грандж? Почему лейблы такое выпускают? Мне кажется, на них кто-то давит.

- О чем вы больше всего жалеете?

- Надо подумать… Хм, да ни о чем.

- Каким бы вы хотели остаться в памяти будущих поколений?

- Меня не особо волнует, будут ли меня помнить. Надеюсь, что когда я уйду, меня будут беспокоить другие вещи. Я не буду смотреть назад. Я люблю жизнь. Приходится иногда себе об этом напоминать, потому что я часто злюсь на сегодняшний рынок. Приходится напоминать себе: просто играй на гитаре, не бросай. Меня злит, что столько классных музыкантов остаются неуслышанными. Музыка совсем потеряла свежесть: все, что я делаю, уже было сделано раньше.

- Роджер говорил, что Бог указал на вас…

- Он часто говорит о Боге.

- … и дал вам талант, которого больше ни у кого нет. Но вам тяжело справляться со своим талантом.

- Я много занимаюсь. Но мне удается выразить себя в своих работах только на десять процентов. Остальные девяносто процентов очень надуманные. Только десять процентов – это настоящий я. Как с юмором – шутки смешные, только когда ты слышишь их впервые. Представьте ситуацию – ты шутишь, но сбиваешься, а тебя просят повторить, сделать это помедленнее и подойти к двери, когда начнется концовка. Я всегда играю лучше всего, пока не начнется запись. Я не могу специально включать вдохновение. Вот почему меня так бесит, когда рядом со мной кто-то не может нормально выполнять свою работу. Когда звуковик не может настроить звук, или плохо поет певец. Из-за этого меня принято считать раздражительным человеком!

- Но разве вы не вредите самому себе? Например, когда не выходите на бис? Это расстраивает ваших поклонников.

- Если я не выхожу на бис, причины обычно две: либо мне кажется, что я плохо играл, либо мне кажется, что зрители не следили за концертом. Они просто стоят и думают: «Ну а теперь сыграй нам «Smoke On The Water». И я отказываюсь. Но я не могу играть как робот.

Роджер как-то спросил: «Может тебе записывать свои партии сходу?». Я ответил: «Я не могу записываться сходу, если вы будете по двадцать раз переписывать барабаны. Я согласен записываться с первого дубля. Я не могу записывать двенадцать дублей, чтобы вы получили идеальный парадидл». И у меня пропадало настроение. Мне нужно записываться с первого дубля, у меня это получается. А Пейси так не мог. Он все время начинал: «Давайте попробуем еще раз». Мы с Джоном в это время уходили поесть. «Мы уже записали пятнадцать дублей, и больше записывать не будем! Что бы там ни говорил Ян Пейс!».

- Говорят, что у вас есть гениальные записи с рок-н-рольными, средневековыми и классическими импровизациями…

- Они все записаны с первого дубля. Я не смогу такое повторить. Мне даже неприятно думать, что люди могут это услышать. Что-то глубоко внутри меня отталкивает: «Это моя личная музыка; это настоящий я». Но я не хочу ее выпускать. Музыка сама течет из меня, когда я нахожусь в подходящей компании в нужное время. Это даже не музыка, а некий поток. Конечно, это музыка, в ней есть ноты, но…

В турах часто говорят: «Итак, ребята, восемь часов, вы готовы?». И приходится включаться. Пытаешься настроиться, иногда получается что-то прекрасное, иногда вообще ничего не получается. Не всегда удается что-то вытянуть из своей души.

- Последний вопрос. Что бы вы написали на собственной могиле?

- Я должен придумать что-то смешное, но ничего не приходит на ум.

- Примерно так, да.

- «Этот человек сошел в могилу, так и не поняв, в чем смысл всего происходящего»… Так и будет – я сойду в могилу с мыслями: «Почему это случилось? Что это такое?». Я изучаю философию, религии, и… есть вещи, которых я не могу объяснить. Я видел такие странные вещи, слышал такие странные истории. Самое смешное, что мне никто не верит. Все говорят: «Нет, такого не может быть».

Возможно, они по-своему правы, потому что мы не готовы это понять. Я не понимаю, но я готов. Я не могу рационально судить о таких вещах, не могу их объяснить. Я только знаю, что видел невероятные вещи. Чувствуешь себя как избранный – пытаешься донести это до остальных, но тебе никто не верит.

Многие так боятся спиритических сеансов, что считают их злом. Но это просто форма общения. Представьте, что пятьсот лет назад король Генрих VIII при дворе вдруг взял бы телефон и сказал: «Привет, Джордж». Все бы начали говорить: «Это дьявол! Через этот аппарат с ним общается дьявол!».

Представьте, что через тысячу лет, через пять миллионов лет люди будут думать о нашем времени: «Вы можете в это поверить? В эпоху электрогитар люди все еще не верили в…».

Время – странная штука. Если убрать пространство и время, то останется полный хаос. Не будет ни фактов, ни логики, потому что время придумано людьми. Так что же происходит? Это доказывает, что мы можем двигаться не только вперед, но и назад. Что это значит? Что мы живем параллельно с другой жизнью, множеством жизней, миллиардами жизней?

Многие говорят, что верят в реинкарнацию. Но никто не задумывался, что реинкарнация может быть в прошлом, и что мы возвращается в прошлое? Если включить логику и немного ее развернуть.

А еще открыли черные дыры, которые все поглощают. Все ученые не могут этого понять. Для обычной логики они не должны существовать. Но в нашей вселенной они есть! Поэтому я не верю в логику. Она присутствует в нашей жизни, если мы ее допускаем, потому что людям свойственно чувство порядка. Уберите у нас логику, и мы совершенно потеряемся. Я не могу этого объяснять.

Я все еще размышляю над этим. На некоторых сеансах я задавал вопросы, и получал ответы о других измерениях, начинают раскрываться другие части моего мозга. Те части, которые раньше спали. Я спрашиваю: «Ты жил раньше?». И получаю ответ: «Нет, не жил в той форме, какую ты знаешь». То есть речь идет о других измерениях.

Все это так странно. Иногда просто выхожу на улицу, вглядываюсь в звезды и думаю: «Где все кончается, и где все начинается? Что нас ждет после смерти?».

- Как часто вы проводите сеансы?

- Не проводил уже пару месяцев. Одно время я писал книгу, вел журнал – я занимался этим несколько лет. Очень интересно. Один из духов – называйте это как хотите – с которым мы общались, был невероятно красноречив и очень умен, некоторые из его ответов были так глубоки, просто невероятно. То, что он нам говорил, приходилось постоянно обдумывать, его ответы были настолько сложными, глубокими и мудрыми, что их невозможно было осознать сразу. Но со временем приходишь к понимаю, и все становится ясно. Они живут не так, как мы, это высший уровень жизни. Поразительная форма общения…

Я считаю, что мы живем неправильно, мы слишком мелочны. Сколько вреда мы несем – убиваем других, чтобы жить. Это неправильно. Хотя я все равно ем мясо. Но это неправильно. А есть те, кто убивает других ради денег и власти…

Я люблю музыку, потому что она такая чистая, пока не становится модной и не попадает на МТВ. Менестрели в повозке с соломой: вот моя любимая музыка. Такое невозможно подстроить. Как сказал Фрэнк Заппа: за последние тридцать лет музыка превратилась в огромную индустрию. Люди поняли: на этом можно сделать бабки. И разрушили музыку. Она стала такой мелочной.

Все это суета. Конец у всех один. Всех ждет какое-то смертельное заболевание: инфаркт, рак или что-то еще. Что это значит? Иногда я начинаю думать: «Хм, пойду напьюсь. Не могу больше терпеть эти долбанные тяжелые мысли».

Мы живем, чтобы умереть. Вот почему мы так восхищаемся комиками, шутами, которые нас смешат – потому что они не так боятся смерти. Этот страх свойственен всем людям. Мы так боимся смерти, что любой, кто может позволить себе шутить, вызывает у нас реакцию: «Эй! Этот парень великолепен!». Прямо как шаман. Кажется, что он знает выход. И если ты веришь в это, то поверишь во что угодно. Люди, которые умеют тебя рассмешить, помогают забыть о том, что всех нас ждет.

- Поэтому по телевизору поздно вечером показывают комедийные передачи.

- Это здорово! Это очень полезно. Нельзя перед сном читать письма о задолженностях по налогам. Если перед сном посмеяться, то хорошо выспишься.

После интервью Ричи также рассказал следующую историю:

«После того, как мы записали «Fireball», нам велели вернуться в студию записать сингл. Мы арендовали какую-то студию и договорились о встрече. Приехали все, кроме Джона. Я позвонил нам в офис и сказал, что приехали все, кроме Джона. Мне ответили: «Он у нас». «Что он делает в Лондоне? Он должен быть с нами и работать над синглом. Передайте ему трубку». «Я… э-э… у меня дела. Продолжайте без меня, я вам не нужен».

Мы так и сделали. Мы написали «Strange Kind Of Woman». Помню, как Пейси спросил у меня: «Как думаешь, Джон не надеется, что мы укажем его в числе авторов?». Я ответил: «Уверен, что надеется, спросим его самого». Конечно же, он на это надеялся – он на этом настоял! После этого я перестал воспринимать его всерьез».