Интервью Ричи порталу Ultimate Classic Rock, май 2026 года

— Эй, Ричи, спасибо, что согласились дать интервью. Мы очень это ценим. Начнем с того, как вы себя чувствуете? Потому что фанаты, конечно, волнуются о вашем здоровье после недавних новостей о ваших проблемах.

— Я проснулся утром, когда мы были на гастролях, и у меня случился так называемый приступ вертиго. Никому этого не советую. Это было худшее, что со мной случалось. У меня были проблемы с сердцем, подагрой, разные боли, но вертиго худшее, что со мной случалось. Головокружение такое сильное, что теряешь контроль над всем телом и просто падаешь, даже сосредоточиться нормально не получается.

Ощущается почти как инфаркт, но ты можешь говорить и все понимаешь, при инфаркте не так, и случилось это со мной в отеле. Меня отвезли в местную больницу, где мне сделали процедуры от головокружения. Они называются упражнения Эпли. Нужно двигать головой влево и вправо и, верьте или нет, еще принимать антигистамины. Эти антигистамины приходится пить как при морской болезни.

Похоже на морскую болезнь, когда ты находишься в море. Словно ты в рыбацкой лодке в море при невероятно мощной буре. Мне приходилось хвататься за все, что попадалось под руки, типа стульев, чтобы не упасть. Меня это чертовски и испугало.

После этого мы отменили тур, поехали домой, и через два дня со мной это случилось повторно, никому такого не желаю. Потому что я всегда думал, что когда говорят про вертиго, то это типа: «Ага, немного кружится голова». Но это не так. Кажется, что внезапно у тебя наступил конец света. Я теперь каждый день ворочаю головой влево-вправо и растягиваю шею, потому что это все из-за шеи. Но тут есть странность. Я понял, что в моем возрасте, а мне 150 лет, стоит притормозить с гастролями. Я больше не люблю никуда ездить. Я обожаю играть для любой публики на любой сцене, но туда еще нужно добраться, и порой от этих поездок меня тошнит. Когда я был ребенком, мы с матерью в Англии на Ройал-Блю ездили в Бристоль, где жили почти все наши родственники, и меня всегда тошнило. Мне было лет девять-десять, может тогда у меня и появилась фобия путешествий. Сейчас у меня фобия дальних поездок, я боюсь покидать домашнюю зону комфорта.

Странноватое заболевание. Ну и в итоге, я хочу, чтобы наши следующие концерты – я все еще хочу выступать на сцене, хочу играть, все еще постоянно играю – но хочу, чтобы концерты были в радиусе, скажем, 30-40 миль на острове.

Мы живем на Лонг-Айленде, и мне не хочется проезжать сотни миль. Потому что это выводит меня из равновесия. Забавно, я и забыл, что у меня такое было в детстве, когда мне было лет 9-10, меня всегда тошнило во время переездов. Может быть, в этом и разгадка, почему я люблю сидеть дома. Так что сейчас я пытаюсь организовать концерты поближе к дому.

— Я бы хотел побольше поговорить про новый бокс-сет Rainbow. Что вы чувствовали, когда создавали новую группу?

— Когда я уходил из Deep Purple, то чувствовал, что группа больше не вытягивает в музыкальном плане. Были сплошные совещания. Если нужно было решить какой-то вопрос, у всех пятерых был свой ответ. И мне эти совещания немного поднадоели. Но как Джон Клиз говорил про Монти Пайтион, я просто решил нанять других четырех музыкантов, с которыми мне не нужно будет совещаться, а только заниматься музыкой.

Мне нужна была свежая кровь. Почти как вампиру, хоть я и не вампир – наверное, нет. Хоть так и говорят, но сам я в это не верю. Я просто хотел перемен. Я чувствовал, что группа стояла на месте. Каждый преследовал свои интересы. Никогда не забуду, как менеджер обращался к группе: «Итак, ребята, давайте определимся с гастролями на будущий год». Это было в январе, и первым делом он сказал: «Окей. Может начнем с 25 января, бла-бла-бла». И кто-то ответил: «Ой, я не смогу. Мне нужно будет ехать на свадьбу». «Ладно, проехали… Февраль? Давайте в феврале». И тут кто-то заявил: «Ой, я не смогу. В феврале я еду на курорт».

И, представляете, такое продолжалось до июня или июля. И я начал думать: «Это идиотизм. У всех какие-то свои планы или свои дела. Что случилось с группой? Мы вообще группа, или только ездим по курортам и ходим на свадьбы?». Это была одна из причин моего ухода.

Еще я хотел записать песню «Black Sheep of the Family», я считал, что это отличная для нас песня, но кто-то из участников группы сказал: «Я не хочу ее записывать. Не мы ее написали, и авторских отчислений за нее не будет».

Я подумал, что это просто смешно. И записал ее с Ронни Дио, мы все сделали за один день. Мне очень понравился голос Ронни. Мы так быстро работали. Не было никаких совещаний. Он не собирался на курорт, жениться или что-то еще. Поэтому все получилось очень быстро. И я осознал, что мне это нравится, поэтому решился уйти.

— На ваш взгляд, как происходило ваше развитие на первых двух альбомах Rainbow? Могу представить, что каждый альбом для вас был важным шагом в плане того, чего вы достигли и чему научились.

— Я не верю в развитие. Во-первых, я не совсем понимаю это слово, и, во-вторых, мне тогда просто было некомфортно. Пришло время двигаться вперед и заниматься чем-то другим. Я играл с Purple, по-моему, семь лет. И мне казалось, что мы сделали все, что могли в нашем стиле музыки. Я стал замечать в группе много эгоизма, что было утомительно. Я лишь хотел играть музыку без всякого эгоизма.

Самым большим эгоистом был я, и в то время я был сам себе противен, поэтому я решил: «Я хочу двигаться. Хочу уйти от самого себя». Это оказалось непросто, но мне помог Дэвид Копперфилд. Он сказал: «Я могу научить тебя уходить от себя и одновременно находиться среди зрителей и на сцене». Я ответил: «Ладно, продолжай». Так все и случилось. Я поехал в Лас-Вегас и присоединился к труппе Дэвида Копперфилда. Он показал мне, как быть в двух местах сразу, я хорошенько ему заплатил, так все и было.

- Как считаете, насколько вы и Ронни бросали друг другу вызов как композиторы и творческие люди в целом?

- У нас была пара старых церемониальных мечей, и мы устраивали дуэли на мечах у него дома. Вот так мы бросали друг другу вызов. Но если серьезно, никакого вызова тогда не было. Нам всегда было очень легко. С Ронни сочинять музыку было очень просто, потому что он работал трубачом в оркестре. Поэтому отлично понимал музыку. Иногда на репетициях он спрашивал меня: «Что ты здесь слышишь?».

Я подходил к нему, а мы тем временем играли всей группой, и что-то напевал или нашептывал в ухо, какую-то идею. И он моментально понимал, что я имел в виду, так мы и создали почти всю нашу музыку. Он очень быстро сочинял тексты, хоть я так до сих пор некоторые из них не понимаю. Я спрашивал его: «Что за «Man On The Silver Mountain»? О чем это?». А он отвечал: «Сам не знаю, просто что-то пришло в голову». Наверное, у каждого есть своя выдуманная серебряная гора, так что не всегда тексты должны иметь какой-то смысл.

— Ладно, что вы ценили во вкладе Ронни в вашу музыку?

— Работать с Ронни было очень легко. Когда мы записали первые пару песен на диктофон, он пел не обычный хэви-метал. Он пел словно в эпоху Ренессанса, придумывал мелодии в стиле XVI века к многим моим идеям, меня его интерпретации очень впечатляли.

Конечно, он был очень умен, и никогда не тратил больше десяти минут на написание, когда дело касалось мелодий, хоть иногда я и сам предлагал ему мелодии, которые он и использовал. Но он просто схватывал на лету. Вообще с Ронни было что-то непонятное. Потому что, по-моему, он проводил больше времени смотря бейсбол, чем сочиняя песни. Из-за того, что он умел так быстро писать музыку, он сочинял песни за десять минут, а потом возвращался к бейсболу, который очень любил.

Поэтому сочинять с ним было крайне легко, и между нами существовало такое взаимопонимание. Казалось, он моментально схватывал, что я имею в виду, когда я пытался предлагать какие-то идеи, а под конец работы Purple такое случалось не часто, в группе было много разногласий и разномыслия, было очень сложно всех собрать в одной комнате. Поэтому было таким удовольствием просто сидеть с гитарой, что-то играть, а этот парень точно понимал, чего я хочу, и мне почти не приходилось ему особо что-то разъяснять или как-то ему помогать, потому что он в целом все делал сам. Он был волшебником.

— Что вам в целом больше всего запомнилось из периода, когда вы записывали первый альбом Rainbow?

— Запись первого альбома Rainbow была по-своему сложной, потому что у меня почти ничего не было отрепетировано. Я не знал, что буду делать. Не знал, что должно получиться. И в то время еще была куча разных людей, которые занимались менеджментом, поэтому все было сложно.

Поэтому я был просто рад, что смог записать десять или одиннадцать песен, на мой взгляд, пара из них были хорошие, а пара слабоватыми. Но я все записал где-то за три недели. Так что я не особо продумывал этот альбом. Просто играл первое, что тогда приходило на ум, не совсем представляя даже в каком стиле хотел работать. Поэтому часть песен такие мелодичные, а часть очень тяжелые. Я разрывался между двумя стилями. Если вы верите в это, то поверите во что угодно.

— Мне кажется, что концерты группы в конце 1975 года сильно повлияли на материал с альбома «Rising», что довольно интересно.

— Ну, в музыкальном плане в тот период я начинал чувствовать себя в своей тарелке. Когда мы начали готовить материал для Rainbow во второй раз, я уже более-менее понимал, к чему иду, это была более тяжелая музыка, но с акцентом на мелодию. Так что в отличие от первой пластинки, когда у меня особо не было понимания, что я хочу играть, на второй я был гораздо более уверен в том, что лично хотел донести, особенно «Stargazer» и другие тяжелые песни.

Ронни тоже начал находить свой стиль в плане тембра и мышления, потому что, как я уже говорил, мы сначала оба сильно увлекались более легкой музыкой, но когда вышел «Rising», мы превратились в очень тяжелую рок-группу, и я был совсем не против. Потому что это один из моих любимых стилей. И, конечно, Ронни этот стиль тоже очень нравился.

Кози всегда играл тяжело, так что для нас он тогда был подходящим парнем. Мы отправились в путь по дороге хард-рока. И в студии я чувствовал себя намного комфортнее, чем с Purple. Это была вторая пластинка, которую я записал с другой группой и другими музыкантами, и начинал привыкать работать в студии и чувствовать себя комфортнее, чем вначале.

— Очень здорово, что в бокс-сет включены концертные записи. Вы часто импровизировали и с Deep Purple, но судя по записям этих трех концертах, у вас были места для полета мысли каждый раз, как вы выходили на сцену.

— На сцене, а это мое любимое место, я обожаю импровизировать. И мне нравится играть песни по-разному, что сводит всех с ума. Но я люблю эти игры, и почти на каждом концерте играю песни по-разному, из-за чего все, включая меня, всегда настороже.

Я бы сказал, что на многих концертах нас, по крайней мере меня, вдохновляла агрессия. На сцене я сильно злюсь, и с нашей музыкой я как-бы открывал поток мыслей, основанный на агрессии, который мы доносили до зрителей, и им это нравилось, потому что я чувствовал, что люди в толпе тоже разозлены, хоть им и нравились наши концерты. Это был способ выпустить злобу.

Поэтому многие песни Rainbow мы играли в такой агрессивной интерпретации, потому что парни, отработавшие с девяти до пяти, пришедшие на концерт, тоже чувствовали злость. Так что мы все были в унисоне и понимали друг друга, нас всех кто-то достал и выбесил, и это был просто способ выпустить злобу, что я и делал на каждом концерте. Знаете, для меня это было большой отдушиной, но и Кози был очень агрессивен. Я был агрессивен, Ронни был агрессивен. Мы были тремя разозленными парнями, которые пытались донести нашу музыку, мы чувствовали, что нас недостаточно слышат на радио, потому что на радио ставили всякую чушь, особенно в Англии.

Интересно, что люди с радио не хотели даже приближаться к нашим вещам. Нас считали слишком тяжелыми, слишком громкими и чересчур агрессивными, но нам это нравилось. И, конечно, концерты у нас были аншлаговые, и я делал вывод, что в мире полно разозленных людей, которым нравилась наша агрессия.

— Можете поделиться воспоминаниями о «Man On The Silver Mountain», с чего она началась и как она стала той песней, которую мы все знаем?

— «Man On The Silver Mountain»… конечно, у меня был рифф и гармония, я заранее продумал тональность, я просто спросил Ронни: «Что ты слышишь в этой песне?». Как обычно, это происходило прямо во время того, как я очень громко играл с группой, и я напел ему мое представление о том, что надо петь. И он сразу же понял, что я пытался напеть.

C «Man On the Silver Mountain» было интересно, я спросил его: «О чем этот текст?». Он ответил: «Ну, про человека на серебряной горе». Я спросил: «Что за серебряная гора?». А он ответил: «Да не знаю. Просто что-то пришло в голову». Мне это показалось очень оригинальным, не было нужды объяснять, о чем песня. И мне кажется, что до сих пор никому не важно, о чем она, у каждого своя интерпретация серебряной горы. Я спрашивал его: «Где эта серебряная гора, о которой ты поешь?». А он ответил: «Нигде. В моем воображении». Видимо, он тогда думал про серебряную гору, и вложил эту идею в песню. Но, думаю, каждый может вкладывать в нее любой смысл.

— Еще одна песня с первого альбома, «Still I’m Sad», ее очень недооценивают. Расскажите, как вы записали вашу версию этой песни.

— Песню «Still I’m Sad» я услышал в исполнении группы The Yardbirds, мне понравилась мелодия, она напомнила мне старинные мелодии IV-V веков. А я обожаю все, что уходит корнями в старину. Я схожу от такого с ума, особенно от музыки Ренессанса.

Я всегда подумывал записать инструментальную версию, и когда у нас было свободных десять минут, я ее записал, долго я над ней не работал. Я просто обожал эту мелодию, иногда так все и получается. Чаще всего, когда я играл тяжелый рок, материал я заранее не готовил, а придумывал все на ходу. В итоге порой сидел в студии до шести утра, пытаясь закончить свои идеи, потому что заранее ими не занимался и ничего не репетировал.

А у «Still I’m Sad» просто очень приятная мелодия, мне нравилась гармония, которая из ми-минора переходит в соль-мажор, типичная старинная гармония времен Ренессанса и средних веков.

— Что можете вспомнить про «Kill The King», которую вы сочинили во время гастролей в поддержку «Rising»?

— «Kill The King» - я просто придумал обычный непримечательный рифф, дал его послушать Ронни, и мы просто собрали из него песню. Я не очень ее люблю, но рад, что другим она нравится. У меня это не самая любимая песня, я считал ее довольно посредственной, но она звучала захватывающе, и мы донесли то, что хотели.

— Напоследок я бы хотел спросить – среди фанатов Deep Purple ходит легенда что как-то на концерте группы в Сан-Антонио в 1970 году вас из-за болезни заменил другой гитарист. Помните ли вы об этом?

— В тот раз, наверное, я подхватил вирус или что-то подобное, потому что у меня была язва во рту под языком. И я не мог есть, не мог говорить. Мне было плохо, а еще я был в печали от гастролей по Америке. Я любил Европу, а Америка – она казалась такой далекой, те места, где мы играли. Я не понимал, где нахожусь. Я был вне зоны комфорта и скучал по Англии.

Помню, мне было очень плохо, я шел по коридору с Джоном Лордом, чтобы ехать на концерт, и почувствовал сильное головокружение. Я схватился за Джона, и он помогал мне идти. Потом я упал, и меня отвезли в больницу. Там не знали, что со мной. Я думаю, это было чисто от расстройства. А в больнице мне постоянно делали уколы.

Врачи спрашивали: «Что у тебя болит? Что ты чувствуешь?». Я отвечал: «Вообще не знаю, мне просто так плохо». Что интересно, они говорили, что за неделю до этого к ним попал Кит Ричардс в том же состоянии, что заставляло задуматься.

Я просто остался в отеле в своей депрессии, а они отыграли концерт с парнем, по-моему, его звали Кристофер Кросс, как-то так. Это был какой-то другой гитарист, к счастью, им удалось отыграть, потому что это ужасное чувство, когда ты заболеваешь в туре и всех подводишь. Подводишь зрителей, команду и группу. Никто не хочет болеть на гастролях. Но это часто случается.

У меня бывают депрессии. И я тогда был в сильной депрессии из-за того, что находился в Америке и понимал, что придется пробыть там еще три месяца, прежде чем вернусь в Англию.

Конечно, сейчас я живу в Америке. Но я живу в совсем другой обстановке, у меня тут семья, я живу на Лонг-Айленде, это место очень похоже на Англию. Мне не нравилось жить в Калифорнии, я жил в Голливуде. Там все было поверхностно, у каждого свой психотерапевт. Не было никаких плотников или электриков, очень странно. Мне это напоминало сумеречную зону. Я прожил там три года, а потом решил, что с меня хватит. Я подумал, что если перееду в Нью-Йорк или куда-то в той области, в Коннектикут, то буду в шести-семи часах от Англии. А в Калифорнии в те годы это были 12 часов.

Все эти пальмы и каждодневная жара в 72 градуса (по фаренгейту – прим. Пер.) доводили меня до депрессии, и я рад, что сейчас живу на острове, где бывает снег, где один день светит солнце, а на следующий идет дождь. Мне это нравится. Отсутствие смен времен года в Калифорнии казалось мне очень странным. Мне это совсем не подходило.

Я знаю, что многим там нравится, наверное, тем, кто любит вечеринки и яхты. Но мне там казалось, что повторяется один и тот же день, и меня это злило. Словно живешь на съемках фильма. Каждый день просыпаешься, и все так же, как было вчера.

Есть старая поговорка: «Когда в Нью-Йорке 105 градусов, в Калифорнии 72 градуса. Когда в Нью-Йорке минус тридцать, в Калифорнии все равно 72 градуса». И в Нью-Йорке, наверно, десять миллионов интересных людей. А в Калифорнии их 72. Вероятно, не стоило этого говорить, это должна была быть шутка. Не хочу никого обижать, там были и хорошие моменты. Но это не мое.

Я не люблю пальмы, я предпочитаю дубы, английские дубы, и похожие деревья, а еще поля. А в Голливуде такого почти не было, зато было много продавцов футболок и всякой рекламы. Это не мое.