Интервью Ричи журналу Guitar & Bass, май 2001 года

G&B: Ваш новый альбом называется «Fires At Midnight». Создание этого диска далось вам проще, чем работа над первыми двумя альбомами?

Ричи: Я не из тех, кто называет свои новые альбомы самыми лучшими в своей карьере. Мы не думаем о том, чтобы как-то развивать нашу музыку, а просто играем наши песни. И на первом, и на втором альбомах были отличные моменты. Поэтому я не хочу сравнивать их с «Fires At Midnight». Эта музыка рождается от вдохновения, у нее нет иной цели, кроме как приносить людям радость.

G&B: В вашей музыке заметно влияние средневековой европейской культуры, особенно немецкой…

Р: Не знаю почему, но Германия для меня вторая родина. Иногда мне даже кажется, что Германия это моя первая родина. Почти все композиторы, чью музыку мы используем, были немцами. Иоганн Себастьян Бах всегда был одним из моих величайших источников вдохновения, как и Моцарт, и не стоит забывать о Бетховене. В Англию средневековая музыка попадала через Испанию, Италию, Венгрию и Германию. А вот в кельтской музыке чувствуется влияние Азии, которое попадало туда через Норвегию в Шотландию и Ирландию. Там все время одинаковые мелодии и одинаковые фразы. Такая музыка мне не очень нравится. Я больше люблю немецких композиторов. На мой взгляд, в немецкой музыке есть что-то особенное, вдохновляющее музыкантов. Вспомним только, что даже The Beatles делали свои первые важные шаги в Германии. Мне нравится немецкая и богемская загадочность. Больше всего я люблю пейзажи в области Нюрнберга. Немецким журналистам можно спокойно говорить такие вещи. Если такое сказать французам, то они обидятся. У меня в Германии есть хорошие друзья, и я очень люблю проводить там время.

- Помимо средневековой музыки, что еще помогло вам создать свой стиль?

Р: Не знаю. Я не из тех музыкантов, которые умеют копировать других гитаристов. Я с трудом запоминаю сложные гармонии или аранжировки. Я запоминаю основную мелодию и обыгрываю ее, играю по памяти и придумываю собственные гитарные партии. Думаю, поэтому все говорят, что мои фразы, аранжировки и песни имеют свой стиль. Я по-другому бы и не смог, даже если бы захотел.

- Многие ваши поклонники задаются вопросом – куда делось ваше рок-н-рольное сердце?

Р: Это хороший и справедливый вопрос. Могу сказать лишь одно: оно еще здесь. И оно никуда не девалось. Просто теперь оно нашло иной способ самовыражения. Я тридцать пять лет играл на электрогитаре, а потом переключился на акустику, совершенно не изменив собственным стандартам. Конечно, это совсем иная музыка. Пальцы работают совсем по-другому, приходится прилагать больше усилий. То, что звучит хорошо на электрогитаре благодаря долгому сустейну, дисторшну или перегруженному усилителю, на акустике звучит невыразительно и слишком просто. Поэтому приходится менять стиль игры.

G&B: Трудно было перестроиться?

Р: Да. Мои пальцы были к этому не готовы. Кроме того, в нашей нынешней музыке нет никакого джема. Раньше с Rainbow и в большей степени с Deep Purple мы часто устраивали долгие джемы. Просто брали разные простые гармонии и наигрывали все, что приходило на ум. А в Blackmore’s Night у всех песен строгая структура. Все прописано, приходится запоминать все аранжировки, каждую ноту, каждую гармонию. Всегда приходится концентрироваться, ведь это рискованно. Люди знают мелодии, поэтому нельзя в них ошибаться. В Deep Purple мы часто играли что-то совсем дикое, но все звучало в тему. Можно было просто заставить гитару визжать, и людей это впечатляло. На акустике играть приходится совсем не так.

G&B: Но музыка Deep Purple и Rainbow не так уж отличалась от Blackmore’s Night. Во многих соло чувствуется то же настроение, что и сейчас, а песня «Sixteenth Century Greensleeves» явно написана под влиянием музыки Ренессанса.

Р: Именно, просто многие этого до сих пор не понимают. У меня есть близкий друг, который много раз говорил: «Когда я слушаю Deep Purple, и когда я разбираю твои гитарные партии в Rainbow, то слышу того же Блэкмора, который сейчас играет средневековую музыку». Это полная правда.

- Это чувствуется даже в «Smoke On The Water»?

G&B: Да, конечно! Потому что музыка Ренессанса, как и рок-н-ролл, тоже обыгрывалась квинтами и квартами. Например, если немного поменять аккорды «Smoke On The Water» и сыграть ноты в другом порядке, то вы получите ту же структуру, которая часто встречается в Blackmore's Night. Разница не так уж велика.

G&B: Но вы немного отошли от темы, записав песню Боба Дилана «Times They Are Changin’».

Р: Да. Все журналисты спрашивают про эту песню, их удивляет, что мы ее выбрали. Я с 1965 года большой поклонник Боба Дилана, мне очень нравятся все его вещи вроде «Times They Are Changin’», «Mr. Tambourine Man», весь альбом «Blonde On Blonde», который многими считается вехой в истории рока. В последние годы мы дома часто играем его песни, мне очень нравится его музыка. А «Times They Are Changin’» особенно подходит голосу Кэндис, она так прекрасно ее поет, словно песня писалась специально для нее. Поэтому мы решили записать эту песню для альбома. Когда мы над ней работали, у меня было несколько хороших идей о том, чтобы придать ее более средневековый оттенок, не нарушая основную тему. Так у нас получилась собственная интерпретация этой песни. В самом начале звучит партия, которая немного напоминает «I Got You Babe» Сонни и Шер.

G&B: Что вам так нравится в Бобе Дилане?

Р: Вы будете смеяться – его голос! Многим его голос не нравится, но я считаю, что он прекрасен. Я не люблю, когда он пытается петь правильно. Не стоит. Но когда он поет своим естественным голосом, то звучит здорово. И на сцене тоже – его голос уникален. Помните его сессию с Мадди Уотерсом, Китом Ричардсом, Джимми Пейджем, Эриком Клэптоном и остальными? Они исполняли какую-то песню, подошли к концу, но он продолжал играть. Они попытались закончить песню во второй раз, но Дилан и тут продолжал играть. А потом вдруг посреди песни, когда никто не ждал, он вдруг остановился и объявил, что песня окончена.

G&B: Дилан настоящая анти-звезда, противник помпезности и гламура. Вам нравится его имидж?

Р: Дилан продолжает создавать музыку из творческих побуждений. Он не Aerosmith или Мэрилин Мэнсон, которые постоянно задаются вопросом: «Как нам привлечь к себе еще больше внимания, как бы получше шокировать людей?».

G&B: Как вы решаете, оставить ли музыку инструментальной или же записать для нее вокал?

Р: Некоторые мелодии я сразу же слышу с голосом Кэндис. Чаще всего я сразу мыслю целыми песнями, и в основном это включает и вокал. Но иногда идея получается более чистой и понятной, если оставить ее инструментальной. Однако я также понимаю, что инструментальная музыка нравится не многим. У Кэндис есть подруга, которая как-то написала, еще до того, как мы с ней познакомились: «В чем смысл инструментальной музыки? Кому она нужна?». Как-то я показал ей эту статью, и ей стало стыдно. Особенно учитывая, что ей очень нравятся некоторые из наших инструментальных композиций.

G&B: В инструментальной музыке вы можете блеснуть своей виртуозностью.

Р: Дело не в этом. Музыка никак не связана с виртуозностью. Для меня на первом месте всегда стоит музыка, только потом гитара. Многие из моих коллег этого не понимают. Они спрашивают: «Почему Ричи этим занимается? Почему он больше не показывает, как умеет играть на гитаре, как он это делал с Purple and Rainbow?!». Но я играю для обычных слушателей, а не для музыкантов. Мои слушатели хотят настоящих песен, а не гитариста, который сходит с ума и желает всем показать, на что способен. Да и если бы я стал этим заниматься, многие гитаристы сразу же стали бы заявлять: «Я могу все это сыграть намного быстрее». Люди всегда будут меня осуждать, чем бы я ни занимался.

G&B: Может быть, потому что у вас сложился имидж эксцентричного эгоиста?

Р: Может быть. К счастью, в этой группе лишь один эгоист – я сам. И меня это устраивает… Когда меня спрашивают, зачем я ношу колготки, я отвечаю: «Чтобы позлить прессу». Потому что пресса сильно разозлилась, когда я ушел в Blackmore’s Night. Знаете, с меня достаточно этой жизни эксцентричной рок-звезды. Я занимался этим тридцать пять лет, с меня довольно. Меня это больше не заводит. Лично для меня все это стало все больше и больше превращаться в фарс. Я не хочу до конца жизни играть «Smoke On The Water». Я на сто процентов предан тому, чем мы занимаемся сейчас. Если бы я занимался чем-то другим, это бы значило, что я под кого-то прогибаюсь.

G&B: В семидесятые, несмотря на ваше увлечение Ренессансом, никто и подумать не мог, что вы бросите электрогитару и возьмете в руки акустику.

Р: Ни в шестидесятых, ни в семидесятых, ни даже в восьмидесятых. Акустические гитары меня тогда не интересовали, даже отдаленно. Рок-н-ролл всегда был мне ближе. Меня привлекали только Бадди Холли и его последователи. Но мне кажется, что без этого долгого рок-н-рольного периода я бы никогда не пришел к акустической гитаре, никогда бы не вернулся к тому, что Боб Дилан делал в 1965 году. Дилан просто пошел в направлении ритм-н-блюза.

G&B: Вы ожидали, что Blackmore’s Night ждет такой успех?

Р: Никак нет. Но и возможный провал бы не изменил моего решения заниматься этой музыкой. После тридцатипятилетней карьеры рок-н-рольного гитариста мне нужен был новый вызов. Меня больше не устраивало просто каждый день летать с места на место с группой и каждый вечер играть одни и те же песни. Мне надоел этот рок-н-рольный фарс.

G&B: Фарс, в котором вы добровольно принимали участие много лет.

Р: Да, но тогда все было иначе. Сейчас вся эта сцена превратилась в сплошной бардак. И знаете почему? Потому что сейчас всех волнуют только деньги. Это все отвратительно!

G&B: А в семидесятые все держалось на честности?

Р: Нет, конечно и тогда бывало всякое, но в целом направление музыкальной индустрии было нормальным. А сейчас все умывают друг другу руки. Если ты знаменит, то тебя зовут на шоу Томаса Готшалка. От этого Готшалк становится еще популярнее, и он, в свою очередь, помогает артистам еще больше раскрутиться. Так работает система – к музыке как таковой отношения она не имеет.

G&B: Вы считаете, что это затронуло и Deep Purple?

Р: Не знаю. Это и сейчас прекрасная группа с замечательными музыкантами. Просто я больше не хочу этим заниматься. Blackmore’s Night я стал заниматься по наитию, а не по расчету. Это именно та музыка, которую мне порой просто необходимо играть, она словно рвется из меня. Я знаю, что промоутеры сначала хватались за голову и спрашивали: «Какого черта творит Блэкмор? Ничего не получится. Он носит колготки, никто такое не купит».

G&B: Тогда успех должен быть вам особенно приятен?

Р: Да, и это тоже. И дело не в коммерции. У меня до сих пор остались деньги от Deep Purple, и я мог бы без проблем содержать Blackmore’s Night, даже если бы проект никого не интересовал. Я и не планировал, что он станет так успешен. Мы с Кэндис сначала играли эти песни дома для себя. Все это превратилось в группу почти случайно. Дело не в успехе. Стремление к популярности свойственно только людям, которые не могут найти гармонию с собой. Кроме того, я и не так уж успешен.

G&B: Не успешны?

Р: По крайней мере в сравнении с моими периодами в Deep Purple и Rainbow. C Deep Purple я был на вершине, суперзвездой. То же самое было и с Rainbow – несколько лет. В сравнении с этим, я сейчас на три позиции ниже. Но мне все равно. Вся эта популярность попахивает тухлятиной. Я больше не популярен, в то время как самые ужасные музыканты становятся очень известными. Разве это нормально?

G&B: Насколько вам пришлось менять технику, чтобы начать играть на акустике?

Р: Поверьте, было непросто. На электрогитаре играешь совсем иначе. Струны тоньше, не нужно прикладывать столько усилий, чтобы их зажимать, и у электрогитары хороший сустейн. На электрогитаре можно играть намного быстрее, многое можно спрятать за скоростью и виртуозностью. И можно все время экспериментировать с усилителем, чтобы добиться лучшего звука, более продолжительного сустейна. А потом берешь в руки акустику и все, что ты делал тридцать лет, к этой чертовой штуке не подходит: нет никакого сустейна, струны приходится зажимать сильнее, играть больше нот – только так акустика действительно оживает. В начале на концертах у меня было много проблем, потому что когда я продолжительное время играл аккорды, у меня немели большой и указательный пальцы правой руки, так как они слишком сильно задевали струны. И попробуйте потом сыграть одновременно аккуратно и экспрессивно, особенно если вы играете фингерстайлом, как в большинстве моих инструментальных вещей! С другой стороны, нельзя же брать пятиминутный перерыв после каждой песни, в которой нужно играть аккордами. Поэтому поначалу пришлось учиться дисциплине, и подстраивать программу под эти обстоятельства. Я начал стараться не так сильно бить по струнам перед инструментальными композициями, где придется играть фингерстайлом, чтобы у меня не немели пальцы.

G&B: Были ли проблемы с левой рукой?

Р: В плане нот со времен Rainbow и Deep Purple мало что поменялось. Мы уже говорили, что в целом общее настроение моей игры осталось тем же. Единственная разница в том, что мне приходится подстраивать свою технику, в том числе и технику левой руки, к той музыке, что мы играем в Blackmore’s Night. В Rainbow и Deep Purple у нас всегда был бас-гитарист, его роль была крайне важна для ритма и общего звучания группы. А в Blackmore’s Night мы чаще всего играем без басиста, даже без ритм-гитариста. Учитывая, что и барабанщик в нашей группе играет не так крепко и не выводит общий звук группы, мне приходится больше внимания уделять аккордам, и меньше фингерстайлу и фразам. Из-за этого сейчас мне приходится играть разнообразнее и выдавать больше, чем обычно. Некоторые песни сыграть квартетом не получится, а некоторые наоборот звучат только в маленьком составе, потому что только так будет звучать акустика.

G&B: Какие цели вы сейчас преследуете с Blackmore's Night?

Р: Конечно, всегда есть какие-то мечты. Когда мы начинали, то мечтали выступать в церквях, замках и дворцах. Мы воплотили это в жизнь – лично для меня это настоящая мечта. В следующем английском туре мы точно вернемся сюда, в замок Ламли, может быть даже сыграем несколько концертов подряд, будем привозить сюда поклонников на поездах, кораблях или самолетах. Как все это организовать? Откуда мне знать? Сколько это будет стоить, учитывая транспорт, размещение, угощение, обстановку и сам концерт – скажем, 20 тысяч долларов? Ха-ха-ха! Думаю, найдутся люди, которым было бы интересно увидеть Blackmore’s Night в такой чудесной обстановке. Она идеально подчеркивает загадочность, которой пропитана наша музыка.