Интервью Ричи журналу Guitarist, 7 ноября 1995 года

Нечасто на этой работе тебя чуть было не скидывает с балкона семнадцатого этажа лондонского отеля отряд полиции. Поверьте, когда ты устраиваешь интервью с Ричи Блэкмором, возможно и такое…

Если общение с Человеком в Черном не пугает вас само по себе – мы все знаем слухи о том, как он пожирает журналистов и сплевывает косточки своим собакам – представьте. Нам удалось растопить лед, подружиться… но из-за Ричи нас чуть не пристрелили! Прошло всего три дня после убийства премьер-министра Израиля, а наш отель располагался в самом центре лондонского посольского района.

Когда Джеймс, бесстрашный фотограф Guitarist, попытался убедить мистера Б., сделать с балкона снимок на фоне ночного города, к нашему удивлению, он радостно согласился. И тут мы чуть не спровоцировали международный конфликт! В кармане Ричи носил лазерную указку – «Этой штукой можно посветить на милю вперед», рассмеялся он.

Но отряд спецназа, патрулировавший крышу посольства напротив, обратил внимание на нашу маленькую затею; им были видны вспышки камер и какой-то странный человек, свесивший что-то (Фендер Страт) над пропастью в 200 футов.

Скажем так: они нами заинтересовались. И как раз в этот момент Ричи решил, что было бы смешно посветить в них лазером (лазером; как у винтовки; в отряд полиции через дорогу; понимаете?). Только когда мы повалили его на пол и вырвали указку из его рук (а на самом деле – умоляя его на коленях этого не делать), нам удалось уберечься от полдюжины калашниковых! Ричи любитель посмеяться.

Но в прошлую пятницу ему было не смешно, когда его любимый белый Стратокастер чуть было не украли в Hammersmith Appollo: «Чертовски верно. Я положил ее на пол, и сделал как Хендрикс – оставил ее гудеть, мне казалось, что это круто. Мы ушли за кулисы, а гитара продолжала гудеть. Потом я стал собираться обратно, мне хотелось выйти на бис, я налил себе пива, и кто-то спросил: «Гитара с тобой?». Я ответил: «Нет, она на сцене». Но мой гитарный техник сказал: «Мне кажется, ее там нет». Началась паника! И вдруг появился парень из толпы; кто-то его поймал, и он просто пришел ко мне и сказал: «Вот твоя гитара». Я думал, что после того, как она прошла через толпу, гитара будет в ужасном состоянии, но она даже не расстроилась!».

Человек в Черном вернулся, потому что собрал новую группу. Она называется Rainbow, вам может показаться, что вы где-то уже слышали про такую группу. Ричи вздыхает: «Когда я ушел из Purple, то планировал собрать другую группу и очень не хотел называть ее Rainbow. Но лейбл убедил меня, что у меня есть фанаты, которые купят альбом, только если он будет выпущен группой, которая как-то со мной связана. Вот я и назвал ее Rainbow».

Блэкмор не хотел набирать в группу супер-известных музыкантов, но и не хотел собирать состав из сессионщиков. «Я хотел получить семейную группу, потому что когда мы отправляемся в тур на два-три месяца, мне хочется быть в команде из пяти человек, которым весело друг с другом. Несмотря на то, что про меня принято думать, я люблю сближаться с ребятами и пугать их призрачными трюками и чем-нибудь эдаким» - и лазерными лучами; позднее он напугал одного беднягу у лобби отеля, который пытался убежать от красной точки, нацеленной ему на голову!

Новая Rainbow состоит из вокалиста Дуги Уайта, клавишника Пола Морриса, басиста Грега Смита и барабанщика Чака Берги. «Вообще, клавишник нашел меня сам. Я играл в одном клубе на Лонг-Айленде, и у меня была договоренность с местной группой – они не должны были рекламировать, что я с ними играю, но могли распускать слухи. На выступления приходили люди и хорошо проводили время. Правда некоторые потом подходили ко мне и говорили: «Ты должен играть не в этих клубах, а в Nassau Coliseum!». Короче, на одном из таких концертов ко мне подошел Пол Моррис и спросил: «Ты помнишь меня? Мы встречались десять лет назад. Я должен был работать у тебя, но потом мое место занял Дэвид Розенталь». Я снова его послушал, играл он замечательно. Басиста я нашел через нашего тогдашнего барабанщика. У нас сначала был другой басист, но он нам не подходил; он был сам по себе; очень хороший музыкант, но он немного слишком оттягивал все на себя. А на барабанах у нас Чак, он нравился мне еще в старой Rainbow; в его игре немного чувствуется влияние джаза, но мне нравятся джазовые элементы. Когда я играю небольшие синкопы, он всегда это схватывает.

Сначала у нас был другой певец, но, когда мы начали с ним играть, я заметил, что он не может импровизировать. У него был отличный голос, как у Брайана Адамса, но, когда мы играли блюз или что-то такое, у него совсем не получалось импровизировать. Мне сначала казалось, что у него просто плохой день. Но через неделю репетиций он стал меня спрашивать: «Как тебе барабанщик? Как тебе басист?». А я думал: «Вообще-то я и в тебе не уверен!». Оказалось, что он умеет только копировать других вокалистов. Классный парень, прекрасный голос, но взять в группу его я не мог.

Мы с моей девушкой сидели дома, и она спросила: «А кто записан на этой кассете?», и включила ее. Я подумал: «Кто это? Звучит хорошо». Я вынул кассету, на ней было написано: «Дуги Уайт, звоните в Лондон…». Я ему позвонил и спросил: «Смотри, нам очень понравилась твоя запись, тебе это интересно?». Он ответил: «Да». Я спросил его откуда у меня появилась эта кассета, он сказал: «Ой, на одном концерте в Лондоне я просто передал ее твоему тур-менеджеру». У нас целая коробка с такими кассетами. Не знаю, почему она взяла именно эту.

Скажем так, я требователен. Просто многие музыканты ленивы, включая меня, и порой расслабляются. «Эй, давайте выпьем и что-нибудь наиграем». Но в музыке должен быть смысл. Для меня очень важна мелодия, а самое главное для меня — это песня. Часто говорят: «Давай просто устроим джем». Ну да, я люблю джем, но потом мне говорят: «Давай выпустим его как песню». Но это всего лишь джем. Я считаю, что в музыке должна быть структура. Я знаю, что иногда слишком много внимания уделяю структуре и в итоге играю очень стерильно. Над этим стоит подумать.

Если работа в студии занимает, скажем, три месяца, то как минимум два месяца и три недели тратится на то, чтобы привести песни в форму. Оставшуюся неделю я трачу на запись моих партий, но к этому моменту я уже не понимаю, что делаю! Мне нравится все записывать с первого дубля; с эмоциями и чувствами. Потом игра становится стерильной, а после трех часов работы начинаешь повторяться. А я люблю играть спонтанно, главное знать структуру и основу.

Часто мне не хватает направления. У меня в голове столько идей, когда рядом продюсер, то я начинаю: «Знаешь, тут я слышу вот такую ритмическую партию, нужно ее удвоить. А вот тут, может быть, стоит вставить мощный рифф?». Но потом я на полпути могу этот рифф поменять. А иногда я сам себя посылаю к черту и вообще ничего из этого не делаю. Так что мне нужно, чтобы кто-то говорил: «У тебя хорошая идея, давай ее закончим, а потом вернемся к другим идеям». Вот, что мне нужно. Чтобы кто-то разбирался во всех моих запутанных идеях.

Иногда я сам себе удивляюсь: почему на запись бэкинг-трека, который сыграет любой гитарист, три недели назад взявший гитару в руки, у меня уходит три часа? Потом на соло у меня остается пять минут, и кто-нибудь говорит: «Ладно, уже поздно, может хватит?». Тут что-то не то с приоритетами! Проблема не в продюсере, проблема во мне!

Было время, где-то между 75-м и 81-м, когда я мог целыми ночами записывать соло. Я работал с Мартином Берчем. Допустим, мы начинали в восемь вечера. Я записывал два соло и говорил: «Давай попробуем еще». Он спрашивал: «Как тебе звук?». Я отвечал: «Нужно чуть больше объема. Переставим микрофоны?». Потом мы пропускали несколько стаканчиков. Было уже десять вечера. Итак, мы готовы. «Кстати, Мартин, а я рассказывал тебе историю про этого призрака...?». И мы начинали делиться историями. Это продолжалось в течение пары часов. Наступала полночь. Ладно, давай работать. Мы к этому времени уже были очень пьяны. Вот что получалось: «Я могу сыграть и получше; ужасно; а вот это неплохо; давай оставим». Мы продолжали пить и рассказывать истории. Было четыре или пять утра, я уже совсем ничего не понимал, но продолжал играть. Нужно записать еще. А во времена «Machine Head» на соло у меня уходило 10 минут, а до этого вообще пара минут. Забавно: за пару минут можно сказать не меньше, чем за пару дней. А иногда и больше!

На последнем альбоме все соло я записал с одного-двух дублей. Этого достаточно, иначе я начинаю повторяться. И мне неприятно, когда мои соло звучат слишком продумано – хотя я никогда их не продумываю. Если я сейчас возьму в руки гитару, то могу сыграть что-то действительно прекрасное. Кто-нибудь скажет: «Вот оно, несите микрофон, мы это запишем». Но я все забываю. Музыка уходит, и чем больше я расстраиваюсь, тем больше закрываюсь. Я чувствую себя как рыбак, который возвращается домой и говорит: «Я поймал шестифутовую акулу, но вместо нее принес вот эту рыбешку».

Сначала, когда мне было 15-20 лет, я старался играть как можно быстрее. А потом я стал пытаться играть медленнее – физически. Потому что я играл поток бессмысленных нот. Сложнее всего для меня было начать играть медленнее, держать ноту, делать вибрато. Говорить что-то лишь одной нотой. Мне приходится делать вибрато сознательно. Большинство блюзовых гитаристов играют вибрато и даже о нем не задумываются. А мне приходится всегда о нем думать: «Беру ноту, делаю вибрато, придаю ей определенный оттенок».

Из этого можно сделать вывод, что Блэкмор не являлся поклонником блюзовых групп, и что его классический стиль имеет корни где-то в другом месте.

«Ну, сначала меня учили классической гитаре, поэтому я всегда играл с мизинцем. Меня учили играть, не ставя большой палец поверх грифа. Но тот классический стиль, который люди видят в моей игре, на самом деле я подчерпнул у группы Nero And The Gladiators. Я ходил на их концерты в Southall Community Centre, когда мне было 15 лет. Насколько помню, гитаристом у них был Тони Харви. Они играли «In The Hall Of The Mountain King» и другие классические произведения. Я думал: «Вау, они смешивают классику с роком». Еще мне нравилась «Bee Bumble And The Stingers' Nut Rocker»; классная песня. Все это зацепило мой слух. Я люблю мелодии и гармонии. Мне не очень интересно, когда у тебя только два-три блюзовых аккорда, и нужно что-то на них наиграть. Мне хочется слышать что-то возвышенное. Например, сюита «Пер Гюнт» Грига, я услышал ее в девять лет… Я сразу обратил внимание на «Пещеру горного короля». Эта музыка казалась мне такой величественной, драматичной, почти пугающей – из-за ведьм с длинными пальцами в пещерах. Когда тебе девять лет, это заставляет задуматься».

Возможно, вас удивит, но идеи для многих своих мрачных песен он берет… из телевизионной рекламы!

«Иногда в рекламе такая классная музыка. Нет, серьезно. Мне постоянно приходит на ум: «Эта музыка зазвучит здорово, если в ней кое-что поменять». Я все время так делаю, потому что больше не слушаю радио. Я слабо представляю, кто сейчас популярен, а кто нет. Мне очень сложно слушать современное радио, даже в машине. Лучше слушать тишину».

У Блэкмора всегда был самый мощный, жирный и смачный гитарный звук. В чем его секрет?

«Раньше я был очень доволен моим звуком. У меня был Гибсон 335 и Вокс AC30. У меня был достаточно резкий звук и хороший сустейн, при этом гитара звучала не слишком грязно. Когда началась Purple, нам нужны были здоровые усилители, потому что у Джими Хендрикса и Cream тоже были здоровые усилители. Но когда я впервые подключился к Маршалу, гитара зазвучала как дерьмо. Пришлось пойти на завод Маршала, я знал местных ребят; очень хорошие парни. Я сказал, что хочу получить звук Вокса на Маршале, они ответили, что с легкостью с этим справятся. Но сколько раз я туда ни возвращался, я всегда говорил им, что это не совсем то, чего я хотел. Они попросили принести с собой Вокс. Я его принес, и они попытались сделать такой же звук. Получилось достаточно близко, но я продолжал – хочу более резкого звука; все звучит слишком грубо. А женщины у конвейера отложили инструменты и говорили, что не будут работать, пока этот парень так чертовски шумит. Когда из офиса через дорогу приходил Джим Маршал, он говорил: «Я так и знал, что ты здесь. Тебя слышно через дорогу». Мы отлично общались».

В итоге Маршал предложили решение: они встроили в голову усилителя дополнительный выходной каскад.

«Так стало намного лучше. Забавно, они сказали: «Если кто-то захочет повторить твой звук, мы никому не расскажем, мы больше никому не будем такое делать! Короче, они встроили дополнительный выходной каскад. Получился отличный звук, но его дополнял фузз-бокс, который я никогда не выключал, и магнитофон – у меня был магнитофон с входным и выходным сигналом, когда я перегружал вход и перекрывал выход, то получал сустейн, с которым все начинало звучать действительно классно. А Маршал довели мой усилитель до 280 ватт, так что у меня был самый громкий усилитель Маршал в мире – в какой-то степени, так получилось по ошибке.

Когда мне было 14-15 лет, у моего брата был друг, у которого была очень старая классическая гитара. Я поиграл на ней и подумал: «Очень приятно». От старости дерево между ладами закруглилось. Гитаре было 70 или 100 лет, дерево просто стерлось. Я подумал: «Как удобно, надо попробовать сделать так на своей гитаре». Мне всегда было сложно удерживать ноту. Я люблю, когда струны висят низко на грифом, и когда я пытался потянуть ноту поверх гифа, то струна выскакивала из-под пальцев. Но когда я немного стер дерево на Страте наждачкой, стало гораздо удобнее. Потом я стал стирать все больше и больше, пока гриф не стал скаллопированным. Я беру аккорды, едва касаясь струн. Но когда кто-то другой берет мою гитару, то начинает так давить на струны, что они касаются дерева, и все струны начинают высить. Все говорят, что не понимают, как я играю на такой гитаре! Но я умею на ней играть, и она идеально строит».

Из всех классических британских гитаристов Ричи определенно наиболее техничен. Так почему же он не так знаменит, как Эрик Клэптон и остальные?

«Каждый соло-гитарист должен быть благодарен Эрику Клэптону и Джеффу Беку. С них все и началось. Признаюсь, что не был большим поклонником Cream, но если бы сейчас рядом со мной оказался Эрик Клэптон… Он такой классный парень, у него хорошая техника, и он очень оригинален… Я бы предпочел слушать Эрика, а не всех этих парней, которые только летают по грифу. У него замечательное вибрато, и это он подсадил меня на Фендер Страт. Легко критиковать, но в ретроспективе понимаешь, что он чертовски много сделал. Конечно, потом появился Хендрикс, он тоже очень много сделал для гитары. Но лучшим гитаристом был Джефф. Его «Shapes Of Things» стал шагом вперед, это было невероятно. Как он мог так играть? Кто, черт возьми, этот парень? Он играет индийские гаммы? Я обожал этот альбом. Я всегда был большим поклонником Джеффа».

У Джеффа есть свой именной Фендер. У Эрика тоже. Даже у Мальмстина есть именная гитара! Почему до недавнего времени такой гитары не было у Блэкмора?

«Кстати, недавно Ингви был на одном из моих концертов. Он отличный гитарист. Мне кажется, что с возрастом он немного успокоится - когда перестанет заниматься самовосхвалением. Ему есть, что сказать. Но он до сих пор находится на этапе «Я самый быстрый гитарист». У него много прекрасных идей. Мне кажется, ему надо пойти ко врачу и расслабиться.

А что касается Фендер, они часто мне звонили – ну, не то что уж часто – и спрашивали: «Хочешь собственную модель?». Я отвечал: «Не особо. Мне ведь придется часами общаться с вами по телефону». «Нет, хватит и пяти минут». Я поступал себе во вред и сомневался, нужно ли мне это. «Я лучше пойду пройдусь». Уверен, что большинство гитаристов бы сказали: «Собственная модель? Здорово!». Но я считал, что те гитары, что у меня были, и так достаточно хороши.

Потом получилось так, что я пару лет не гастролировал, и у меня появилось время систематизировать мои мысли и перезвонить им. Я рассказал Фендер, что когда покупаю их гитары, то приклеиваю гриф к корпусу. Сначала я опускаю все струны и вытягиваю гриф. Верхняя ми почти всегда заваливается за гриф, а нижняя ми висит на четверть дюйма над грифом. Не знаю, почему они так не любят крайние струны! Из-за этого я стал вклеивать грифы в корпус, чтобы гриф оставался в одном положении. И заметил, что гитары так звучат лучше. Когда гриф и корпус словно становятся цельным куском дерева, звук начинает лучше резонировать. Они так и сделали. И, конечно, скаллопировали гриф. Я люблю тонкие грифы. Знаю, что у Джеффа Бека невероятно толстый гриф, просто ужас. Но я люблю тонкие грифы и большие лады. Как я уже говорил, я никогда не пользуюсь средним звукоснимателем, можно его просто выбросить. Поэтому переключатель у меня работает в две стороны – верха и бас – потому что мне не нравится жидкий звук среднего датчика. Так что на этой гитаре только два звукоснимателя, это стандартные новые датчики Фендер. Они уверяют, что это очень крутые звукосниматели».

Когда классический состав Deep Purple недавно вернулся на сцену, мы все надеялись снова увидеть шествие одной из лучших групп в британском роке. К сожалению, из-за эго участников, группа распалась. Неужели правда так сложно работать с такими упертыми людьми?

«Для меня – да. У меня свои принципы, у них свои. Мне уже пятьдесят. Я хочу еще пару лет поиграть рок-н-ролл – я говорю так каждые пару лет! – и хочу, чтобы мои последние годы в этом жанре прошли с приятными мне людьми. С молодыми ребятами, у которых нет эго. Хорошо, новая Rainbow – это определенный риск. Я мог бы легко остаться в кресле-качалке. Но я считаю, что поступил честно, уйдя из Purple. Я хотел играть более качественную музыку. Многие могут мне не поверить: «Не уверен…». Но зачем еще я ушел? Зачем? Мне было бы проще остаться и говорить: «Да, я гитарист Deep Purple; мне так комфортно в этой группе, большое спасибо…».