Интервью Ричи журналу Sounds, сентябрь 1980 года

На фоне постоянных слухов, связанных с уходом Кози Пауэлла, о том, что в истории Rainbow прозвучал финальный аккорд, было приятно узнать, что группа все еще в боевой форме. Включив в свой состав мощного барабанщика Бобби Рондинелли с Лонг-Айленда, группа уже второй месяц активно работает над следующим студийным альбомом.

Запись пластинки ведется в студии Sweet Silence в Копенгагене, которую группа открыла для себя во время записи инструментальной «Weiss Heim» (названной в честь дома Блэкмора на Лонг-Айленде, переводится с немецкого как «Белый дом»). Это первая студия, где Ричи удалось за несколько часов добиться хорошего звука.

В студии нас встретила вся группа, кроме Грэма Боннета, который улетел домой в Лос-Анджелес. Нам сообщили, что работа движется чуть медленнее чем ожидалось в связи с тем, что Грэм уехал из студии. Группа тем временем завершает бэкинг-треки, и им осталось дописать еще две песни, чтобы получить восемь треков. У них уже есть два возможных сингла, песня Расса Балларда «I Surrender» и «Magic», написанная приятелем Ричи.

Альбом выйдет не раньше февраля, но по тому, что я слышал, могу сказать, что это будет одна из самых тяжелых пластинок Rainbow, вас ждет зубодробительная инструментальная композиция с неожиданной концовкой – больше ни слова!

Продюсерским пультом снова заправляет Роджер Гловер, который также отвечает и за тексты песен.

Блэкмор был в отличном настроении и снова доказал, что он не такой бессердечный ублюдок, каким его все считают. Он с гордостью объявил о создании официального фан-клуба Rainbow.

Интервью мы устроили рано утром в лобби отеля под аккомпанемент любимых песен Блэкмора, которые звучали из его портативного кассетника.

- Давайте начнем с Доннингтона. Вы довольны тем, как все прошло?

- Да, я был приятно удивлен Доннингтоном, концерт прошел отлично, тогда как все могло обернуться катастрофой, было проделано столько работы. И я был очень удивлен реакцией прессы. Но я подумал, что нас и так всегда критикуют. Потом я прочел несколько писем от фанатов, судя по тому, что они пишут, журналисты были на каком-то другом концерте. Наверное, они были готовы ругать нас еще до того, как приехали на концерт. Мне все понравилось. Хотя я интересуюсь тем, что говорят критики, для меня имеет значение только мое собственное мнение. И я считаю, что все прошло очень хорошо.

- Вы чувствительны к критике?

- Да, только дурак не прислушивается к критике. Но я отношусь к этому цинично. Пресса становится все более агрессивной, в последние три года журналисты стали вести себя совсем грубо. Я считаю, что пресса должна доносить до людей информацию о том, что происходит, и иногда обоснованно кого-то хвалить или критиковать. Но похоже, что у них другая позиция: «Давайте всех поливать грязью, потому что они зарабатывают намного больше нас, а я, бедолага, не могу купить себе пинту горького пива». Фанатов они этим не обижают, фанатам такие тупые обзоры скорее кажутся скучными.

- Вы хотите пробиться на американский рынок?

- Я попытаюсь это сделать – по-своему – но точно не буду особо из-за этого переживать. Хоть я и живу в Америке, но считаю, что европейцы намного лучше разбираются в группах. Группы, известные в Европе, играют лучше, в их музыке больше смысла и им есть что сказать. А в Америке нужно упаковать себя в красивую обертку и правильно себя подать. Нужно, чтобы тебя на сто процентов поддерживала звукозаписывающая компания, а еще приходится проплачивать определенным людям, давать им кокаин… На это я отвечаю: «Извините, но я таким заниматься не буду». Если ради успеха нужно идти на такое, то я лучше останусь никому не известным идиотом, я не согласен так себя ограничивать. Если я не могу чего-то добиться гитарой – ну и ладно.

- Как идет работа над новым альбомом?

- Этот альбом будет намного тяжелее, это будет пластинка для вечеринок. Все песни сыграны в быстром темпе, и у нас пока нет ни одной медленной песни. Я считаю, что люди хотят поднять себе настроение. Сейчас столько плохих новостей в политике, обстановка такая напряженная, я думаю, что людям не стоит в очередной раз об этом напоминать. Также меня стала меньше вдохновлять классика. Она всегда будет меня вдохновлять, но сейчас я не слушаю ее с такой одержимостью, как пару лет назад. Четыре года подряд я не слушал ничего, кроме классики, а сейчас я часто ставлю себе тяжелый рок, это освежает. Я больше не хочу давить на людей классической музыкой. Чем старше становишься, тем больше интересуешься такой музыкой, она очень деликатная, и чтобы понимать ее, нужно быть взрослой личностью. Но сейчас у меня идет процесс, обратный взрослению. Теперь я стал чаще слушать рок-н-ролл, я этому рад, потому что одно время я переживал, что теряю к нему интерес. Я стал слушать только тяжелую барочную музыку, странную музыку, часто слушал церковную музыку… Может быть, я хотел очиститься… Не знаю. Сейчас меня заводит тяжелый рок, поэтому новый альбом будет более энергичным.

- После всех перемен в составах мне кажется, что вас заводят и конфликты.

- Да, мне не нравится, когда везде сплошной позитив, рок-н-ролл не должен быть милым. Я считаю, что группа становится группой только когда в ней есть агрессия. Я доволен Rainbow, потому что я стимулирую группу, люди приходят и уходят, свежая кровь дает мне энергию. Я меняю участников только ради того, чтобы все говорили: «Ну вот и все, Блэкмор на этот раз действительно облажался». Мне необходимо, чтобы люди так говорили, это дает мне нужное напряжение.

- Вас не расстраивают постоянные смены состава?

- Нет, меня расстраивают сами составы группы. Я не жестокий человек, но я считаю, что если от кого-то надо избавиться, то нужно на это идти. Я не собираюсь доводить группу до такого состояния, как Deep Purple. Я ушел из Purple, потому что чувствовал, что мы перестали развиваться, и я чувствовал, что с некоторыми музыкантами Rainbow мы тоже перестаем развиваться. Мне нравится обновляться, прямо как вампир. Я питаюсь кровью новых музыкантов, когда кровь высыхает, я от них избавляюсь! Нет, мне не нравится думать, что я от них избавляюсь, просто я перевожу их на другое поле. Я ищу идеальный состав, как все ищут идеальную женщину. Я не стремлюсь собрать идеальную группу, мне хочется собрать группу, с которой мне будет приятно играть… Это непросто. Дело не в том, что я перфекционист, наверное, я чертовски неуживчив.

- Достигли ли вы такого идеального баланса с Purple?

- Нет, в Purple такого не было. Я был очень рад и воспринимал за честь играть в Purple, потому что для меня это было что-то новое, и я был счастлив, что у меня есть работа и мне не приходится голодать. Но со временем я стал понимать, что не слишком выражаю себя, как и вся группа в целом, хотя многим казалось, что это не так. Многое из того, что мы записали – особенно это касается меня – не имело смысла, мы просто пытались забить место на пластинках. Иногда бывает очень сложно придать смысл всему, что делаешь.

- Когда мы в прошлый раз обсуждали реюнион Purple, это казалось лишь интересной идеей. Теперь оказывается, что тут замешано много политики. Как вам удастся решить эти вопросы, если когда-нибудь дойдет дело до реюниона?

- Просто мне нужно будет держаться в стороне от тех, кто мне не нравится, и общаться лишь с теми, кого я хочу видеть, то есть с участниками группы. Если группа захочет сыграть, то я буду согласен. Я не собираюсь организовывать это сам, но я знаю состав, с которым хотел бы сыграть. Но за последние полгода произошло столько всякой ерунды, что мне это начало надоедать, да и публике тоже. Я воспринимал эту идею чисто как ностальгическую, но все стали относиться к этому слишком серьезно. Сначала планировалось, что мы соберемся на месяц, без записи альбома, просто как разовый проект.

- Если это случится, будете ли вы сочинять с ними новый материал?

- Я бы очень хотел поработать с Яном Гилланом, ему есть что предложить. Он всегда был честным парнем и отстаивал свою позицию.

- Разозлило ли вас, что Род Эванс собрал свою Deep Purple?

- Нет. Меня это злило где-то один день. Потом я прочитал интервью с Родов Эвансом в Sounds. Он не изменился, он классный парень, и он не хотел этим нас обидеть. Наверное, он хотел заработать на этом деньги, которые, по его мнению, не достались ему в начале карьеры группы. Но сейчас этому пришел конец, за дело взялись юристы, и их прикрыли.

- Почему в Америке Deep Purple значит намного больше, чем сольные проекты всех ее бывших участников?

- Не знаю. Наверное, в Америке полно идиотов, потому что мы с Rainbow, Whitesnake и так далее играем ту же музыку, что и Purple, но если в названии группы не стоит то же имя, они не обращают внимания. Может быть, потому что мы были одной из тех групп, которые ушли тогда, когда от нас этого не ждали.

- Вам все еще нравится давать концерты?

- Чаще всего нравится, но есть залы типа Уэмбли, где я выступать не люблю, поэтому там я играю не так хорошо – я не получаю от этого удовольствия.

- Вы беспокоились, когда решил уйти Кози?

- Нет, потому что я знал Бобби. Он никому не известен, но я видел его выступление, и он был прекрасен. У него животный инстинкт, он мощно бьет по барабанам и знает, зачем это делает. У него чертовски хорошая техника, и он занимается преподаванием игры на барабанах. Я считаю важным, чтобы человек знал, зачем и как нужно что-то делать на инструменте.

- Как вы его нашли?

- Я увидел его на Лонг-Айленде с маленькой группой Samantha. Он играл на чужой установке, которая просто разваливалась. Но я сразу же понял, что он прекрасный барабанщик. Его звали в Kiss, но он решил играть с нами музыку, которая ему всегда нравилась, чем работать в Kiss ради денег.

- С барабанщиками у вас всегда тесная связь…

- Я всегда пишу музыку с барабанщиком, риффы я сочиняю, отталкиваясь от ритма. Так же я работал с Яном Пейсом, в меньшей степени с Кози.

- Почему вы решили записать коммерческую песню «Since You've Been Gone»?

- Я решил, что нам нужно немного освежить звучание, сделать его чуть более коммерческим, потому что мы играли слишком тяжелую и андерграундную музыку. Хендрикс как-то сказал, что каждому музыканту хочется слышать свою музыку, когда он заходит в какое-то помещение. Мне понравилась эта песня, мы знали, что она станет коммерческим хитом, так и вышло. Но мы быстро продолжили ее с «All Night Long», словно сказав этим: «Мы можем добиться успеха и с собственными песнями». «Since You Been Gone» помогла нам продвинуться в коммерческом плане. В этом нет ничего плохого, главное не перегибать палку и не светиться каждую неделю в шоу Тори Блэкберна. Это не компромисс. Просто нужно признать, что не все люди так разбираются в музыке, и нельзя постоянно устраивать музыкальные уроки. Главное делать это в меру и не продаваться как Маккартни. Мне кажется, он в этом переусердствовал, кажется, что для него главное продать как можно больше пластинок без всякого музыкального содержания. Это лучший пример человека, который так опустился и стал выпускать коммерческую ерунду для детей. Наверное, после того как он осветил весь мир лучшей коммерческой музыкой всех времен, ему осталось только писать для детей до трех лет. Возможно, для него это что-то новое. Хотелось бы, чтобы он побыстрее с этим завязал.

- Как вы относитесь к обвинениям в сексизме из-за текста «All Night Long»?

- Мне кажется, многим женщинам больше нечем заняться. Все понимают, что этот текст написан с юмором, а про тех, кто этого не понимает, нечего и говорить. Весь мир построен на том, что мужчины бегают за женщинами, а женщины как павлины расправляют перья. Так было и будет всегда. Не важно, сколько людей будут пытаться это изменить.

- Остались ли у вас какие-то цели?

- Получать удовольствие. С этой группой я планирую поработать еще два или три года. Я всегда буду играть на гитаре. Возможно, в следующем году я запишу инструментальную пластинку с музыкой, которую писал последнюю пару лет. Это все медленные композиции, в них мало рок-н-ролла… Это другая моя сторона. Я никогда не стремился особо ее показывать, потому что у меня ее почти не было.

- Есть ли у вас какие-то амбиции в плане гитары?

- Нет. Я лишь надеюсь, что умею играть на гитаре. Мне главное продолжать заниматься и становиться лучше. Я только надеюсь, что у меня не будет артрита или я не потеряю руки, от этого я бы сошел с ума. Если я могу играть на гитаре, мне все равно, есть ли у меня коммерческий успех, или нет. Я могу просто собрать блюзовую группу. Я люблю играть блюзовые джемы, это получается у меня лучше всего. Иногда на концертах я занимаюсь трюкачеством и играю какую-то фигню. На некоторых выступлениях я больше думаю о том, как я выгляжу, чем о музыке. Вместо того, чтобы думать о нотах, я думаю о том, как бы завести первые ряды. Порой это все больше напоминает кабаре.

- Вы все еще любите разбивать гитары?

- Мне почему-то всегда это нравилось. Иногда я начинаю размышлять: «Почему я сегодня разбил гитару?». А потом понимаю: это заводит и меня, и зрителей – это единственная причина. Если бы мне это не нравилось, я бы этого и не делал. Может быть, это своего рода протест против… хотел сказать против общества, но общество я нахожу более восприимчивым, чем музыкальную индустрию. Так что, наверное, это протест против музыкальной индустрии. Не против музыки, только против всей этой чертовой индустрии. Все думают только о деньгах и говорят о том, как бы им получить платиновую пластинку, это уже не рок-н-ролл. Наверное, поэтому я так завожусь, когда разбиваю гитары – мне кажется, что если я ее разобью, то меня больше не будут волновать все эти люди из музыкальной индустрии. Это какое-то извращенное чувство – прямо как картины Пикассо, очень абстрактное выражение моих идей.

- Как вам удается сохранять энтузиазм?

- Я слушаю хорошую музыку, она помогает мне понимать, что это того стоит. Но я все равно считаю, что именно музыканты должны получать все деньги за свои творения. Может быть, нам стоит самим записывать кассеты и их продавать, послать звукозаписывающую индустрию к черту.

- Что вы думаете о своей репутации?

- Поразительно, что в этом бизнесе все знают меня как какого-то ублюдка. Может быть, дело в том, что обо мне плохо пишут. Мои знакомые знают, что я не монстр. А люди, которым я не нравлюсь, это люди, которых не люблю я сам. Даже близкие друзья иногда говорят: «Ты бываешь классным парнем, но иногда мы тебя не понимаем». Но дело в том, что я не понимаю сам себя. Когда меня спрашивают о причинах моих поступков, то мне почти нечего ответить, я и сам не знаю…