Интервью Ричи журналу Young Guitar, 1995

- Когда вы покинули Deep Purple, многие поклонники были шокированы и глубоко расстроены. Ходило множество слухов о том, что побудило вас принять такое решение. Расскажите нам, как все было на самом деле.

Ричи: Мы слишком долго играли вместе, с 84-го года, через девять лет настало время уйти. Главной причиной… и это не секрет… был, конечно, Ян Гиллан. Я не имею в виду наши с ним плохие отношения. Но я тогда перестал его уважать. На самом деле, я был против воссоединения этого состава, и искал другого певца. Но остальные участники хотели играть с Яном, и я подумал, что стоит попробовать, но после 10 дней в туре я заметил, что меня что-то не устраивает. На мой взгляд, ему не хватало профессионализма. Например, он забывал тексты песен! Он не мог удосужиться выучить тексты песен, это прямо как выходить на сцену, когда у тебя на гитаре всего четыре струны! Он словно полагался на своих поклонников, даже не стараясь быть профессионалом. Меня это совсем не устраивало. Наверное, Яну были важнее вечеринки после концертов. Не знаю, что ему было важно, но точно не музыка. Но это нормально. Я был бы не против, если бы это не сказывалось на его выступлениях. Но когда это затрагивает музыку, начинаются серьезные проблемы. Пришлось даже переговорить с Джоном, он сказал, что пообщается на эту тему с Яном, но ничего не изменилось. Поклонники, знавшие все тексты, все время слышали какое-то бормотание вместо слов, которые он должен был петь. Когда такое случалось, я просто сходил с ума. У всех бывают проблемы с голосом, но он терял голос на каждом концерте! И потом все равно устраивал вечеринки за кулисами, когда я видел это, то понимал, что музыка для него совсем ничего не значит. Вот почему я ушел из группы.

- Гиллан, в свою очередь, винит вас в том, что вы не старались справляться со своим гневом и давали выход злобе прямо на сцене.

Р: Это правда. Я не мог сдерживаться в ситуации, когда видел, что певец просто наживается на публике, и чувствовал, что мне лучше уйти. Мы несем ответственность перед поклонниками… и я должен нормально исполнять свою музыку. Не важно, что не хочется выходить на сцену и что-то играть. Ни у кого нет права вести себя так эгоистично.

- Как группа восприняла ваше решение?

Р: Когда я собрался уходить, то сказал музыкантам: «После этого тура я покину группу. Осталось еще шесть недель, можете найти себе другого гитариста, поступайте как хотите». Я не говорил им: «Мне все не нравится, я ухожу прямо сейчас», как они утверждают. Мне не хотелось мешать карьере остальных. На самом деле, я оставил им достаточно времени, чтобы найти другого гитариста. Но это правда, что я отказался отправиться с ними в Японию.

- После этого в группе были Джо Сатриани и Стив Морс. Они оба с уважением относятся к вашему наследию.

Р: Это здорово. И Джо, и Стив превосходные, замечательные гитаристы. Но Джо сразу же покинул группу, не так ли? Уверен, ему быстро надоели проблемы с Яном (смеется). Может быть, совсем скоро о них узнает и Стив (смеется).

- Расскажите о своем новом проекте.

Р: Я начал думать об этом проекте еще когда играл в Deep Purple. Я планировал играть сразу в двух группах, еще не зная о том, что уйду из Deep Purple, а начать заниматься этим проектом должен был по окончании тура. Однако тогда я предполагал играть с совсем другими музыкантами. За несколько лет планы поменялись. Я планировал работать с другим певцом, барабанщиком и бас-гитаристом, да и музыка должна была быть немного иная.

- Какой вы изначально ее задумывали?

Р: Это была более коммерческая музыка. Мне нравятся коммерческие песни, мелодии которых можно насвистеть, и которые нравятся широкой публике. Многие думают, что рок-музыкантам легко продавать свои альбомы, но мне так не кажется. Никто всерьез не думает: «Я лишь хочу играть мою музыку, мне не нужно ничье внимание». Абсолютно любой музыкант стремится к признанию. Даже Джими Хендрикс говорил: «Мне бы хотелось, чтобы мои песни звучали в проигрывателе в ресторанах». Это аксиома.

- Но в итоге вы все сделали совсем по-другому.

Р: Да, я положил эти песни в коробку, но не в ту, что надо (непереводимая игра слов вокруг слова «Jukebox» - прим. Пер.) (смеется). Нет, не думаю, что эта группа подходит для ресторанов (смеется), но я доволен новым альбомом. Я вложил в него все сердце, так что это очень личный альбом, и это интересно. В этом вся суть рок-н-ролла – неважно, как технично ты играешь и что ты пытаешься доказать. Главное – сколько эмоций ты передаешь слушателям, смысл рока в том, чтобы привести слушателя в восторг. В этом отношении я очень доволен альбомом.

- Вы сразу же планировали работать под названием «Rainbow»?

Р: Нет, у меня были другие варианты названий, например, «Большая растяжка». Но это не моя идея, представители звукозаписывающей компании сказали: «Ричи Блэкмор должен назвать группу Rainbow». Они не давили на меня, но дали понять, что это желательно. В конце концов, у старой Rainbow много поклонников, поэтому я подумал, что это и правда хорошее название.

- Одно время ходили слухи о том, что вы назовете группу «Rainbow Moon».

Р: Была и такая идея. Я люблю луну во всех ее проявлениях, она меня очень вдохновляет. Кстати, мой следующий проект будет называться «Medieval Moon and Dances». В нем я планирую поработать в жанре цыганской музыки. Конечно, там будут совсем другие музыканты, это будет, скорее, сольный проект. Вообще, когда я читал местные лонг-айлендские газеты, то увидел, что здесь полно групп с названием «Какая-то Луна» и «Луна где-то». Мне показалось, что таких групп слишком много… Вот почему я отказался от названия «Rainbow Moon».

- Чувствуете ли вы разницу между 1975 годом, когда вы собрали первый состав Rainbow, и нынешним временем?

Р: В этот раз все проходит довольно напряженно. Двадцать лет спустя мне уже довольно сложно создавать новую группу. Мне кажется, что сейчас на мне будет больше ответственности, если что-то пойдет не так. Например, в 75-году я думал: «Буду просто играть в свое удовольствие, посмотрим, что из этого выйдет, не расстроюсь, если ничего не получится». У меня было другое мышление, я словно хотел показать, что именно я хочу играть. Сейчас я отношусь к группе более серьезно... Поэтому я стараюсь все делать как можно лучше. Однако я на 100 процентов уверен, что мой уход из Deep Purple был правильным решением. Я должен был уйти из группы, даже если в итоге мне придется работать булочником или сантехником. Но когда я собирал эту новую группу, то думал: «Выйдет ли из нее толк?».

- Были ли довольны альбомом по его завершении?

Р: Конечно. Когда я вернулся домой, то напился в своем домашнем немецком баре, и мы с друзьями стали слушать этот альбом. Раньше я такого не делал. Когда я слышу собственную музыку, то начинаю ее критиковать и сильно нервничать. Почти всегда мне кажется, что звучит хуже некуда! Но на этот раз, когда друзья стали говорить мне, что им понравился альбом, я был с ними согласен. Такое у меня впервые.

- Как вы нашли участников группы?

Р: Мы гуляли по ночному городу, выискивая музыкантов. Заходили в разные бары и спрашивали: «Умеешь играть на басу или барабанах? У нас есть место в группе» (смеется).

- А если серьезно?

Р: Голос Дуги я услышал на какой-то записи, когда разбирался в груде накопившихся кассет. Мне понравился его голос, и я спросил у своей девушки: «Что это за кассета?». На кассете был написан его лондонский телефонный номер, и мы сообщили ему, что очень хотели бы видеть его в нашем проекте. Примерно так.

- Какие у вас критерии к голосу?

Р: В первую очередь, певец должен быть хорошим человеком и петь от души. Скажем так, мне бы хотелось, чтобы вокалист становился моим голосом. Но мне кажется, что сейчас стало мало хороших певцов. Многие набирают группы из друзей! Из-за этого многих вокалистов слушать невозможно, потому что от них требуется только быть хорошими друзьями. Так было и в The Beatles, но им в этом повезло (смеется)! Когда человек не умеет петь, а друзья говорят ему, что у него клевый голос, обаяния и умения его голосу это не прибавит. Джефф Бек, один из моих кумиров, как-то сказал: «Все певцы – онанисты!». Конечно, он имеет право так говорить – он работал с Родом Стюартом! Я бы после такого вообще перестал работать с вокалистами. Я с ним согласен. Редко можно встретить певцов, которые действительно умеют петь. Так что мне повезло найти Дуги.

- Во многих группах вокалисты отвечают за написание мелодий. Было ли так в случае с Дуги?

Р: Он сделал большой вклад в создание альбома. Этим он меня удивил. Как-то я сыграл ему один рифф и спросил: «Сможешь под это подпеть?». Два дня спустя он принес кассету, на которой было записано восемь разных вокальных мелодий для этой песни. Меня это поразило. «Как насчет этого? Так, подожди, у меня еще есть другой вариант». Каждый вариант был по-своему интересен. Не так часто можно встретить человека, у которого будет столько хороших идей. Тогда я понял, что он может быть нам полезен.

- Расскажите об остальных участниках группы.

Р: Грега Смита я увидел в одном баре, это был как раз достаточно сильный хард-роковый басист, которого я искал. Я сразу же решил взять его в группу, потому что он понравился мне и как человек. Барабанщик… на самом деле, его мы поменяли две недели назад. На альбоме играл Джон О’Рейли, прекрасный барабанщик, но у него немного неподходящий стиль игры. Он не умел играть свинг так, как мне бы хотелось… Вместо него теперь Чак Берги, который уже играл в Rainbow. Как только Чак пришел в группу, ритмы, с которыми раньше мы не могли работать, стали нам доступны, это поразительно. Он отлично справляется с синкопами, которые я часто играю.

- А как в группу попал Пол Морис?

РБ: С ним я познакомился лет десять назад. Я обратил на него внимание еще в 1981 году, когда прослушивал клавишников для Rainbow. Но тогда я решил взять Дэвида Розенталя, хоть Пол и показал хороший результат. Он напоминает мне Бетховена. В его игре много огня, агрессии, он очень страстный и вспыльчивый музыкант. Это очень помогает ему в самовыражении, музыка передает жизнь и эмоции человека. Порой он выводит меня из себя, но он настоящий музыкант. В Deep Purple у всех совсем пропала агрессия, они не испытывали к музыке никаких чувств, а я считаю, что у музыкантов должен быть темперамент, для музыканта это необходимо. Никто не знает, когда он взорвется, но играть он умеет! Мне это подходит. Я ведь тоже порой взрываюсь (смеется).

- Вдохновляли ли вас новые музыканты во время репетиций?

РБ: Нет (смеется)! Однако, когда Грег принес на репетиции свойское пиво, меня это впечатлило, это был интересный, очень крепкий сорт пива, который он сварил сам. Вот это меня вдохновило (смеется).

- В нашем прошлом интервью 1991 года вы говорили, что никогда не записываете концептуальных альбомов и не имеете четкого представления о том, какой должна будет получиться окончательная работа. Работали ли вы над новым альбомом с тем же отношением?

РБ: Да. Даже если сначала я для себя что-то определяю, потом все меняется. Это знают все, кто со мной работал. Думаю, поэтому меня считают проблемным человеком, особенно те, кто вкладывают в меня деньги (смеется). Я не могу заранее ничего планировать, в том числе и при создании альбома. Если приходится работать по заранее отработанному плану, я начинаю выть от скуки. Меня привлекают перемены. Иначе работа становится скучной и мне это не интересно.

- Что означает название «Stranger In Us All»?

РБ: Это фраза из песни «Black Masquerade», эти слова означают, что в каждом из нас скрыт внутренний незнакомец. Я считаю, что любой, кто думает, что знает самого себя, на самом деле ничего о себе не представляет. Знаю это по себе – порой я сам не понимаю, почему я делал какие-то поступки, внутри меня в те моменты словно находился другой человек. Был ли это я, или же это была некая другая личность? Мне кажется, что это как-то связано с душой. Инь-Янь, добро и зло, белое и черное… два элемента, совершенно противоположные друг другу. Люди часто спрашивают себя: «Почему я так поступил?». Это все «Незнакомец в каждом из нас», который постоянно нас сопровождает. Это таинственный искаженный мир, который мы не можем контролировать.

- Хотелось бы познакомиться с этим незнакомцем.

РБ: Я постоянно с ним встречаюсь. Но в моем случае мне кажется, что это женщина. Я ищу своего мужчину (смеется).

- Все это связано с самоанализом.

РБ: Это серьезная тема. Я все время чувствую себя разным Ричи Блэкмором – когда я ем сыр и смотрю телевизор я один человек, а когда ем тост, то чувствую себя совсем другим Ричи Блэкмором. Даже на сцене мне порой кажется, что играю не я, а кто-то другой, поселившийся в моем теле. Со мной такое было в Гамбурге в Star-Club в 1963 году. Я тогда еще не пил алкоголь, мы играли в клубе, а на сцене я совсем терялся, но однажды я начал смотреть на лады и руки словно сами начали играть, а я лишь наблюдал. Я не сразу понял, что руки играют сами по себе. Что это было? Повторяю, я тогда не пил! Хотя я не стал это обсуждать с другими и рассказал об этом только бас-гитаристу, я не смог этого забыть. Это не совсем то, что я имел в виду, но, может быть, это как раз была работа той самой другой личности. Если это так, то мне кажется, что мой незнакомец внутри мой хороший друг.

- Он вам помогает….

РБ: Охраняет меня. Я в этом уверен. Но есть люди, которых эта сущность совершенно поглощает. К примеру, у меня есть знакомая женщина, внутри которой живет страшный мужчина, который постоянно тянет ее не в ту сторону. Но мы отклонились от темы…

- Давайте поговорим о песнях. Вы сочиняли их спонтанно или планомерно работали над их написанием?

РБ: Довольно спонтанно. Я не люблю делать черновые наброски песен, лучше всего песни у меня выходят в ходе импровизаций, мне не нравится писать музыку надуманно. Особенно если это рок. Когда пишешь музыку в духе «Moon River», то сначала нужно придумать мелодии, и на их основе сочинять песню, но рок-н-ролл основан на импровизации и выражении резких эмоций, это такое самовыражение без мыслей. Я не могу месяцами раздумывать над песнями и о том, каким должен выйти мой новый альбом! Когда меня спрашивают, каким я хочу видеть результат, я отвечаю: «Понятия не имею». Другими словами, если я вдохновлен, то я начинаю играть… вот и все. Выпью две кружки пива, вдохновлюсь и песня выйдет сама собой, вот что такое для меня рок. Иногда я глубже размышляю над песнями, но чаще всегда они рождаются сами собой. Иначе они получаются слишком сложными. Мы играем рок, а не джаз. Мне нужно играть музыку, которая помогает мне расслабиться.

- То есть для написания музыки вы должны находиться в хорошем настроении?

РБ: Верно. Это важно. У меня полно музыки, которая не попадает на альбомы, потому что когда доходит до записи, я просто опускаю руки. Когда я прихожу в студию с намерением что-то записать, начинается расстановка микрофонов, а потом настройка барабанов… после всего этого у меня уже теряется настроение. И когда мне говорят: «Ну вот, начинай, пожалуйста», я чувствую себя словно: «Да я уже целых два часа вас прождал!» (смеется). Вся свежесть исчезает, музыка перестает идти от сердца, и я начинаю выдумывать ее из головы. Думаю, вы не очень-то в это поверите (смеется), но многие из моих работ, которые принято считать лучшими, были записаны в такой ситуации: «Микрофон уже настроен? Барабаны звучат нормально? Ну и ладно!». Ладно… И я начинаю играть первое, что приходит на ум. Когда ты играешь в благоприятной обстановке, рождается прекрасная музыка. Но у меня давно такого не было. Мне бы вообще хотелось записать следующий альбом на пленку, не сказав никому ни слова.

- Я бы хотел поговорить о конкретных песнях. В «Ariel» интересное восточное звучание, как вы ее написали?

РБ: Я написал эту песню дома, в своем баре. Я придумал инструментальную часть, а стихи написала моя невеста, это она спела припев в конце. У нее прекрасные музыкальные способности, и она здорово помогла нам с альбомом. Она написала текст этой песни за пять минут! Это сюрреализм, русалка выходит из моря и пробуждает морские пучины, все в таком духе. Как вы знаете, я не очень хорошо разбираюсь в поэзии (смеется), я слушаю только тексты Боба Дилана, а стихи остальных поэтов меня не интересуют. Поэтому я уважаю людей, способных писать хорошие тексты. Сначала мы планировали использовать эту песню в нашем будущем средневековом проекте. Однако она так хорошо звучит в хард-роковой обработке, я подумал, что она идеально подходит для этой группы и решил включить ее в альбом.

- Сильно ли изменилась атмосфера песни в рок-обработке?

РБ: Да, сначала я сменил тональность с ля-минора на ми-минор. После двух недель работы над подложкой оказалось, что тональность для Дуги слишком высока. Поэтому я решил понизить ее до ми-минора, из-за чего подложка в ля-миноре нам больше не подходила, пришлось делать новую подложку, барабаны и бас, на компьютере. Короче говоря, в этой песне на самом деле играю только я. Но иногда аккуратный компьютерный ритм приходится очень к месту. Когда дело касается ритма, я очень придирчив. Я крайне серьезно отношусь к темпу. Он все определяет, так что темп в любом случае должен быть крайне точным. На сцене я могу смириться с тем, что темп то ускоряется, то замедляется, но не в студии. Однако многие барабанщики в студии не могут держать один темп. Например, с этим были проблемы у Кози Пауэлла. Но у Джона и Чака такого не наблюдалось, по крайней мере, пока.

- А как вы сочинили этот восточный рифф?

РБ: Я всегда куда-нибудь вставляю эти турецкие гаммы (смеется), до той поры, пока это приемлемо на американском радио. Главное, чтобы не сказали: «Это еще что такое? Мы не будем включать турецкую музыку!» (смеется).

- В песне «In The Hall Of The Mountain King» использована музыка Эдварда Грига.

РБ: Эдвард Григ – норвежский композитор, меня привлекает его личность, он был человек со странностями. Я читал о нем книги, он был отшельником. Его музыка наполнена депрессией. Он словно передает то, что происходит в моей голове. Это прекрасная мелодия. Меня завораживают такие величественные и меланхоличные мелодии. Впервые я увидел четвертый акт «Пер Гюнта» по телевизору в девять лет, я услышал «In The Hall Of The Mountain King», и эта музыка меня просто заворожила. У меня сразу же возникли четкие образы пещер, ведьм с длинными ногтями. Мама никак не могла понять, почему это меня так заинтересовало (смеется). Кстати, я как-то ее уже записывал, на одной сессии в 64-м. Тогда она была инструментальной.

- Почему вы решили записать новую версию «Still I’m Sad»? И почему она опять идет последним треком?

РБ: Мы играли ее на репетициях, музыканты сказали, что звучит здорово. Я уже играл ее на концертах с вокалом, мне это было не очень интересно, но ребята очень просили. Когда об этом узнали люди из звукозаписывающей компании, они стали настаивать на том, что мы должны ее записать. Мне она надоела, так что я никак не мог заставить себя нормально взяться за запись. Конечно, на запись ушел бы всего час, но я после пяти минут устал и сказал: «Все, больше играть не буду». То, что она идет последней, ничего не значит. Сначала она вообще должна была стать бонус-треком. Во всяком случае, из-за «Still I’m Sad» мне все время грустно… (смеется).

- Гитарные соло в рок-музыке стали практически обязательным элементом любой песни. Что вы об этом думаете?

РБ: Меня это раздражает. Я считаю, что это неправильно. Можно вставить в песню альтернативный бридж или что-то еще, почему обязательно должно быть гитарное соло? На мой взгляд, что оно в музыке совершенно не обязательно. Я понимаю, что музыкант, гордящийся своей игрой, хочет покрасоваться в соло, но я сомневаюсь, что это везде будет к месту. Это было проблемой в Deep Purple, особенно на концертах, где у нас обязательно должно было быть гитарное и клавишное соло. Нет ничего глупее, чем два соло подряд!

- Вы сами выбираете дубли своих соло, или это работа продюсера?

РБ: И так, и так… но мне в студии быстро становится скучно. Сначала для песни пишутся бас и барабаны, а на свои партии у меня уходит минут десять. Так что я обычно записываю три дубля и выбираю лучшие. Иногда, когда хорошо получается, оставляю целый дубль, но чаще всего собираю соло из нескольких дублей. Может ли продюсер дать объективную оценку?

- Какие из песен на альбоме нравятся вам больше всего?

РБ: «Too Late For Tears» звучит очень интересно. Все студийные варианты сыграно медленно, хотя у меня привычка играть все как можно быстрее, но в студии обычно приходится заботиться о чистоте звука в ущерб живому звучанию, но в «Too Late For Tears» я играл очень естественно. «Ariel» тоже вышла естественно. Первый дубль звучал так, будто я был пьян, так что пришлось его переписать, но второй я смог сыграть лучше.

- Я был удивлен, как технично вы играете на этом альбоме. Вам не кажется, что вы сейчас достигли нового уровня как гитарист?

РБ: Это очень приятный комплимент. Хотелось бы так думать, но я не считаю, что достиг чего-то особенного, чего до меня еще никто не делал. Я все еще двигаюсь к совершенству. Мне редко удается перенести на пленку то, что звучит в моей голове, но я просто стараюсь делать музыку как можно лучше. Именно по этой причине я и ушел из Deep Purple. Все удивлялись, что я решил уйти, но я не пытался насолить другим. Те, кто думает только о деньгах, называют меня проблемным человеком, но я лишь хочу создавать лучшую музыку, вот и все, и я хочу быть честным перед собой.

- Недавно была выпущена ваша именная модель Фендера. Правда ли, что ее разработкой вы занимались сами?

РБ: Не совсем так, Фендер скопировали эту модель с моей гитары. Конечно, на своих гитарах я сам занимался скаллопированием. Сам шкурил лады… Однако это все довольно сложно. Заводским методом это делать намного проще.

- А как вы вообще начали использовать скаллопированные лады?

РБ: Мне было 13 лет, я нашел старую классическую гитару с таким грифом, и мне понравилось. Было очень удобно на ней играть. Тогда я задумался. Но до меня этого никто не делал. Мне кажется, что через пять лет на таком грифе стал играть Джон МакЛафлин. Сейчас многие музыканты используют такие грифы, но скаллопированные грифы плохо строят. Я очень мягко нажимаю на струны, но когда другие берут в руки мою гитару, она сразу начинает расстраиваться.

- Что для вас самое главное при выборе гитары?

РБ: Самое главное – белый цвет, все остальное неважно (смеется). Конечно, важно ощущение от игры, прямой гриф, хотя порой это не очень хорошо, резонанс, звучание. Множество вещей, но, самое главное, ощущения от игры.

- Как думаете, через пять лет ваш Страт будет иметь другую конфигурацию?

РБ: Конечно, я постоянно что-то меняю.

- Какими ладами вы пользуетесь сейчас?

РБ: Порой мне хочется поставить гибсоновские лады, порой фендеровские, но главное, чтобы они были большие, тогда меня все устраивает.

- Экспериментируете ли вы со звукоснимателями?

РБ: Обычные фендеровские звукосниматели звучат лучше всего. Однако в концертных залах они часто фонят, так что я пользуюсь звукоснимателями фирмы «Dawk Sound», которые делает мой друг. У них урезаны высокие и низкие частоты. В студии фендеровские звукосниматели звучат здорово, но на концертах слишком шумят… может быть, им стоит над этим подумать.

- Кстати, я заметил, что вы стали реже пользоваться ручкой тремоло…

РБ: Да, я перестал ее использовать. Когда я начинал с ней играть, в начале 70-х, ей пользовался только Хендрикс. Потом все стали с ней играть. Тогда я понял, что пора заканчивать. Хотя в последнее время это стало выходить из моды. Сейчас в моде блюзовая игра.

- Вы пробовали использовать локовые колки, как на Флойд Роузе?

РБ: Нет. Лео Фендер придумал замечательное тремоло. У меня есть друг, который умеет его правильно настраивать, чтобы гитара строила. Сбалансировать все это не так-то просто. Мне кажется, что даже у Хендрикса были проблемы со строем, потому что он не знал, как правильно отстраивать механизм.

- Вы перестали пользоваться Marshall?

РБ: Маршаллами я больше не пользуюсь. Наверное, потому что этот усилок стал слишком модным. Я хочу оторваться от моды. Сейчас я пользуюсь 60-ваттным усилком Engl. Дома я давно играю через маленький Engl, звучит хорошо, так что я решил использовать его и в студии.

- Когда вы начали использовать медиаторы в форме бейсбольной базы?

РБ: Вы о чем? Я играю другими медиаторами, они квадратные, с заостренной стороной.

- Это и есть форма бейсбольной базы (смеется).

РБ: Серьезно? Ненавижу бейсбол. Вот почему я вас и не понял.

- Как бы вы определили эту форму?

РБ: Форма стрелки… Форма домика с крышей. На самом деле, эти медиаторы называются «Plectrum», ими играл знаменитый британский гитарист Берт Уидон. Я начал играть ими еще когда мне было 13 лет. Сейчас черепаховый панцирь достать непросто, производители стараются не причинять вред животным, и мои медиаторы делаются из пластика.. Но я также неплохо играю и без медиатора. Например, вступление к «Smoke On The Water», и все такое. Разница небольшая, но игра пальцами дает некоторые различия.

- Что же, будем надеяться, что перед ноябрьским японским туром у вас не будет никаких происшествий (смеется).

РБ: Очень на это надеюсь. Все так быстро меняется, что я не знаю, что произойдет и через две недели (смеется).