Почему Польша отказалась от союза и с Гитлером, и со Сталиным?

Осенью 1938 года польские войска вошли в Тешинскую область. Без единого выстрела. Под ликование толпы. Варшава торжествовала — возвращена земля, которую когда-то отняла Чехословакия, воспользовавшись тем, что Польша была занята войной на востоке.

Это был звёздный час. И одновременно — начало конца.

Польша образца 1918–1939 годов — одна из самых недооценённых геополитических историй Европы. Страна, которая буквально воевала со всеми соседями и умудрилась выстоять, страна с имперскими амбициями и реальными победами — и страна, которая за несколько лет умудрилась остаться без единого союзника на континенте. Как это вышло?

Начнём с того, что молодая Польша была феноменально агрессивна. После обретения независимости в 1918 году она воевала — и это не преувеличение — практически одновременно с несколькими противниками. Захватила Виленский край у Литвы. Отобрала земли у распадающейся Австро-Венгрии и Германии. Подавила Западно-Украинскую Народную Республику. И в 1919–1921 годах ввязалась в масштабную войну с Советской Россией, в ходе которой временно взяла Киев и Минск.

Советские части тогда дошли до предместий Варшавы.

То, что произошло в августе 1920 года, поляки называют «чудом на Висле» — и историки не располагают единой версией, была ли это гениальная операция Пилсудского или серьёзная ошибка советского командования. Скорее всего, и то, и другое. Так или иначе, Польша выстояла. И вышла из войны с огромными территориями, населёнными украинцами, белорусами, немцами, евреями — народами совершенно иного языка и культуры.

Именно тогда прозвучало предупреждение, которое никто не услышал.

Британский премьер Ллойд Джордж предрёк: немцы, живущие под властью польского государства, неизбежно захотят вернуться к исторической родине. Это создаст очаг напряжения. Это задел для новой войны. Варшава пожала плечами.

Западные союзники, беспокоясь о новом центре силы в Восточной Европе, предлагали компромисс — разграничить сферы влияния с Россией по так называемой «линии Керзона», компенсировав Польшу территориями на западе. Пилсудский отказался категорически. У него были другие планы.

Планы были, надо сказать, грандиозные. Польша рассматривала себя как региональную державу первого ряда и даже вела переговоры о получении африканских колоний — части владений западноевропейских держав. Это не фантазии, это реальная дипломатическая повестка Варшавы 1930-х.

На этом фоне в 1934 году Пилсудский заключил с Гитлером договор о ненападении. Нацисты рассчитывали на союз против СССР и охотно подогревали польские экспансионистские аппетиты — предлагали совместный раздел советских территорий. Звучало соблазнительно.

Но тут Варшава уткнулась в принцип, который оказался сильнее любых выгод.

За союз с Германией нужно было заплатить. Гитлер хотел немного: разрешить строительство экстерриториальной автострады через так называемый «польский коридор» — для связи Данцига с остальной Германией. Поляки сочли это унизительным. Категорический отказ.

Историки до сих пор спорят, была ли это принципиальность или близорукость. Точную внутреннюю логику варшавских переговорщиков установить сложно — документы дают картину неполную. Но внешняя логика выглядит так: Польша не хотела быть младшим партнёром ни у кого. Ни у Берлина, ни у Москвы.

Москва тоже получила отказ — и неоднократно. США и Великобритания настойчиво советовали Польше создать противовес Германии в союзе с СССР. В Варшаве на это отвечали одним словом: нет. Слишком глубокой была обида после войны 1920 года, слишком живой — страх перед советским влиянием.

Военный историк Рольф-Дитер Мюллер писал, что американская поддержка парадоксальным образом лишь укрепила польское руководство в необходимости вести себя жёстче — и с Берлином, и с Москвой. Вашингтон, по версии Мюллера, продвигал идею польско-советского вала против Германии, но поляки эту идею не приняли.

И вот здесь история делает кое-что интересное.

К 1939 году Польша оказалась в положении, которое сама же себе создала. Она не была союзником Германии — хотя могла. Она не была союзником СССР — хотя её звали. Она сделала ставку на Францию и Британию, веря, что в случае войны те вступятся немедленно и в полную силу.

Эта уверенность, по всей видимости, и стала последним аргументом против любых компромиссов.

Тем временем ситуация вокруг стремительно менялась. С 11 мая 1939 года на границе с Монголией шли бои с японской Квантунской армией — Советский Союз оказался под угрозой войны на два фронта. Именно в этом контексте СССР начал искать способ обезопасить западную границу. Именно в этом контексте стал возможен пакт Молотова–Риббентропа.

Польша открыла эту дверь, не пожелав войти ни в одну другую.

Внутри самой страны нарастало собственное давление. Немцы, украинцы, белорусы, составлявшие значительную часть населения, всё отчётливее тяготели к сепаратизму — именно так, как предупреждал Ллойд Джордж. Дискриминационные законы в отношении меньшинств не снимали напряжения, а добавляли.

Польша стояла перед угрозой гражданской войны изнутри и войны со всеми — снаружи.

И всё же ни та, ни другая перспектива не изменила курса. Это не случайность и не просто упрямство. Это была система взглядов, в которой Польша видела себя великой державой — и отказывалась от любого шага, который мог бы поставить под сомнение этот образ. Образ, который она с таким трудом добыла в 1918–1921 годах.

Назовём вещи своими именами: Польша стала жертвой собственного успеха.

Слишком много было выиграно, чтобы идти на уступки. Слишком велики были амбиции, чтобы принять роль младшего партнёра. И слишком сильна была вера в то, что союзники на западе не дадут её в обиду.

Союзники объявили войну Германии 3 сентября 1939 года. Активных военных действий на западном фронте практически не было до весны 1940-го. Польша к тому моменту уже была разделена.

Это один из тех исторических случаев, когда жёсткий принцип оказывается дороже любого компромисса. И когда страна, умевшая побеждать в войне, проигрывает в дипломатии — не потому что была слаба, а потому что считала себя слишком сильной, чтобы договариваться.

Ллойд Джордж предупреждал об этом ещё в начале 1920-х. Его услышали только тогда, когда уже было поздно.