Зачем Польша вместе с Гитлером разделила Чехословакию в 1938 г., и почему Черчилль назвал её за это «гиеной»?

Осенью 1938 года над Варшавой плыл колокольный звон. Город праздновал, ведь польские войска входили в Тешинскую область, отбитую у слабеющей Чехословакии, а газеты сулили державе великое будущее под звон литавр. И никому из ликующей толпы в голову не приходило, что ровно через год по тем же мостовым поползут немецкие танки, и колокола зазвонят уже совсем по другому случаю.

А ведь обида копилась у поляков давно. Ещё в 1919 году, когда молодая Речь Посполитая едва встала на ноги, она сцепилась с Чехословакией из-за бывшего Тешинского княжества. На том пограничном клочке земли вперемешку жили поляки и чехи, а под ногами у них лежали уголь да кокс — добро, которое на дороге не валяется. Тогда фортуна повернулась к панам спиной: в 1920-м, покуда конница Пилсудского под стенами Варшавы отбивала наседавших с востока красных, дипломаты Антанты росчерком пера присудили спорный край чехам. Проглотить такую пилюлю гордая Варшава не сумела и, как сказал бы сатирик Зощенко, «затаила хамство» до лучших времён.

Случай подвернулся в начале 1938-го. Четырнадцатого января глава польского МИДа Юзеф Бек переступил порог гитлеровского кабинета.

— Чешское государство в нынешнем его виде сохранить невозможно, — обронил фюрер, прохаживаясь по кабинету. — Это коммунистический очаг в самом сердце Европы.

Бек слушал и согласно кивал, а в польской записи той беседы потом значилось, что пан министр горячо поддержал фюрера. С того дня между Варшавой и Берлином и завязались доверительные беседы о том, как бы половчее распилить общего соседа.

А дальше дело пошло-поехало. Пока Чемберлен с Даладье ездили на поклон к фюреру выторговывать судетский вопрос, паны рассудили, что грех упускать момент. На самом гребне судетского кризиса, 21 сентября 1938 года, поляки вручили Праге ультиматум с требованием вернуть им Тешинскую область.

Через шесть дней требование повторили, уже погромче.

А для пущей сговорчивости Праги в дело пошла дубинка. Прямо в Варшаве, не таясь, под вывеской «Союза силезских повстанцев» набирали охотников в так называемый «Тешинский корпус» (что затея отдавала откровенным разбоем, мало кого заботило). Эту публику свозили к чешскому рубежу, и оттуда по ночам гости наведывались к соседям.

Ночью двадцать пятого сентября под Тршинцем, в сонном селении Коньске, пришлые молодцы забросали гранатами дома, где квартировала чешская погранстража, спалили пару строений, наделали переполоху, и лишь после долгой перестрелки налётчики уползли восвояси за кордон.

Тем же днём такая же ватага навестила железнодорожный Фриштат, осыпав станцию гранатами. К ночи на двадцать седьмое, по сводкам самого Польского телеграфного агентства, винтовочная да пулемётная трескотня катилась уже по всей округе, от окрестностей Богумина до самого Яблункова.

Возле деревушки Гргава чешский дозор отбился от очередного наскока и прихватил подранка-диверсанта.

— Откуда же вы такие? — спросили его.

Тот, морщась, скрытничать не стал и признался, что немцев, осевших в Польше, в их ватаге хоть пруд пруди. Вот вам и хвалёное «боевое братство». Гитлеровцы с польскими националистами, не уговариваясь заранее, тянули истерзанную республику всяк к себе.

Нашёлся, правда, и тот, кто погрозил Варшаве пальцем. Двадцать третьего сентября из Москвы пришло предупреждение: сунься польские войска в Чехословакию, и пакт о ненападении тридцать второго года Советы порвут не задумываясь.

Но панов подобными окриками было не смутить, они и сами незадолго до того поиграли мускулами с молодецким размахом. Ещё с восьмого по одиннадцатое сентября у советской границы прошли такие манёвры, каких возрождённая Польша ещё не видывала, и условные «голубые» там, понятное дело, наголову расколошматили условных «красных», что напирали с востока. Венцом потехи стал семичасовой парад в Луцке, принимал который сам «верховный вождь», маршал Рыдз-Смиглы.

Развязка наступила в Мюнхене, в ночь с двадцать девятого на тридцатое сентября. Лондон с Парижем, оберегая собственное спокойствие, скормили фюреру свою же союзницу Чехословакию да на том и умыли руки.

Поляков к этому столу, к их немалой обиде, пригласить забыли (Бек после дулся, точно мальчишка, у которого отобрали леденец). Зато свою досаду Варшава отыграла без промедления, тем же тридцатым числом Бек шлёт в Прагу уже собственную ноту, отводя чехам ровно сутки на вывод войск из Тешина.

«Прошу не предпринимать какой-либо дискуссии по вопросу содержания ноты, так как это требование является безоговорочным», — торопил он своего посланца, требуя успеть с вручением до полуночи.

Павшие духом чехи и не думали сопротивляться. Первого октября Прага сдалась, а на следующий день уланы и танки генерала Бортновского уже катили за реку Олзу. Операцию обозвали благозвучно — «Заользье».

И впрямь, кусок отхватили лакомый. Полякам перепало с восемьсот квадратных вёрст и около двухсот тысяч душ, да только соль была вовсе не в гектарах. Дороже всякой пашни оказались заводы: польская тяжёлая индустрия одним махом выросла едва ли не в полтора раза, а доставшиеся предприятия уже под занавес года выдавали чуть не половину польской стали и свыше трети чугуна. Чего стоила одна Карвина с её угольными шахтами да коксовыми батареями (а уголь тогда был в цене не меньше теперешней нефти).

Была в той бочке мёда, правда, и своя ложка дёгтя. Германский посланник в Варшаве слал в Берлин донесения о том, что захваченные фабрики приноровились сбывать товар Советам, числя их за лучшего покупателя, а нынче, лишившись этого рынка, поневоле режут выпуск. Да только кто ж в час всеобщего ликования прислушается к нудному голосу? А ликовала в те дни вся страна. На варшавских улицах народ не расходился за полночь.

— Слыхали? Тешин снова наш! — горланил газетчик, потрясая свежим листком.

— Давно пора, — степенно кивал прохожий, пряча газету за пазуху. — Теперь, глядишь, и до Данцига доберёмся.

Знать бы прохожему, чем обернётся этот Данциг через год.

«Газета Польска» исходила восторгом, обещая отчизне «руководящую роль в нашей части Европы». А парижский посол Юлиуш Лукасевич второпях выпустил брошюру с горделивым заглавием «Польша — это держава» (на скромность пан посол явно не налегал), провозгласив, что «Тешинская победа — это новый этап исторического похода Польши Пилсудского во всё лучшее... будущее».

По городам, под колокольный гул, прошагал «победный марш» на Заользье, а виновника торжества Юзефа Бека за дипломатическую викторию увенчали орденом Белого орла, высшей регалией державы. Признательное учёное сословие в придачу нарекло его почётным доктором сразу двух университетов, Варшавского и Львовского.

И ведь насмешники как в воду глядели. Самое время припомнить, как ту же картину обрисовал в мемуарах свидетель, кого уж точно не упрекнёшь в симпатиях к Москве.

Уинстон Черчилль высказался о поляках без церемоний: Польша «с жадностью гиены приняла участие в ограблении и уничтожении чехословацкого государства».

Вторил ему и американец Уильям Ширер, автор «Взлёта и падения Третьего рейха»: Польша с Венгрией, по его словам, налетели на чужое добро, точно стервятники. Зоология, прямо скажем, у обоих вышла нелестная.

Дивиться можно в этой истории пуще всего варшавской близорукости. Года не минуло, как первого сентября тридцать девятого тот же германский каток, вместе с которым паны столь резво кроили чужое, навалился на саму Польшу.

Танки, ещё недавно тешившие варшавян на параде, теперь чадили на родных полях. Хвалёные гарантии Лондона и Парижа, на которые так надеялись у Вислы, оказались пустой бумажкой, ровно такой же, какой годом раньше вышли гарантии чешские.

А кавалер ордена Белого орла и почётный доктор двух университетов пан Бек уже в середине сентября ускользнул в Румынию, где и угодил под интернирование. Там, в захолустном Станешти, летом сорок четвёртого оборвался и его жизненный путь — мемуары, что сам же озаглавил «Последний рапорт», так и остались недописанными.

Вот она, судьба-то, какова: кто ещё вчера рвал добычу бок о бок с матёрым хищником, нынче сам пошёл тому на зубок.