После человека

Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нём,

и сын человеческий, что обращаешь на него внимание?

Псалтирь 143

Вопрос о ценности человеческого существования возникает постоянно. И в философии, и в литературе, и в религии к нему часто обращаются те, кто пытается искать ответы на вечные вопросы. Как ни странно, но такие люди все-таки есть и сегодня. Но грустный парадокс в том, что сейчас постоянно происходят какие-то зверские вспышки нечеловеческого; и в тоже время обнаруживается какой-то чуть ли не повсеместный «нормативный цинизм» по отношению к человеку. Вот, еще недавно, Василий Шукшин в ужас приходил от того, что «глянцевитый манекен, гладкий и мертвый, от которого хочется отдернуть руку», стал героем его времени, проникшим в литературу и кинематограф. Сегодня ситуация гораздо жестче, чем во времена бесхитростного и простодушного Шукшина. И жестче она в том плане, что безразличие по отношению к человеку на фоне снижения ценности его бытия гораздо сильнее.

Чуть ли не общим местом считается, что именно в последнем столетии ценность человека сошла на нет, доказательством чего является та легкость, с которой медиа, включая кинематограф, транслируют человеческую смерть в невообразимо откровенном, циничном и массовом виде. Человеческая смерть как бы поставлена на поток; она масштабирована, как и все в остальное в современном обществе. В личном плане она остается страхом и ужасом, но в социальном измерении потеряла всякую сакральность и достоинство.

Конечно, за этим стоит та вопиющая девальвация человека, которая настигла его в XX веке с его войнами, концлагерями, депортациями, коллективизациями, геноцидами, социальными экспериментами и проч. Теодор Адорно поставил вопрос о возможности поэзии после Освенцима. Он писал, что «Освенцим доказал, что культура потерпела крах… После Освенцима любая культура вместе с любой ее уничижительной критикой – всего лишь мусор». Это так, потому что не просто культура, а идея человека потерпела крах, и теперь всякая идея человека всего лишь мусор.

Но так ли был ценен человек раньше, в прошлые эпохи? В ситуации до «смерти Бога» и, собственно, до «смерти человека», то есть «до Освенцима»? Стоит ли клеймить и поносить, как иные моралисты, современность? Такое ощущение, что Освенцим стал внешним проявлением того зла, ненависти и нелюбви к человеку, его сущностной неценности, всего того, что копилось очень долгое время и в одночасье прорвалось наружу, став «банальным злом», по выражению Х. Арендт. Не могло не прорваться, поскольку копилось еще с незапамятных времен. А теперь вот ни стихов нельзя писать, ни вообще жить дальше.

Эти острые вопросы Адорно конечно правомерны и постоянно нужно думать обо всем этом. На то и философия, чтобы не успокаиваться. Вообще, не только после Освенцима, но после смерти одного человека уже жить невозможно. А как жить после «мальчика у Христа на елке?»

Гуманизм с его одномерной претензией на обожествление человека как он есть всегда терпит самое позорное поражение, свидетельство чему жесточайший деспотизм власти и мракобесный разгул терроризма в эпоху, которая хронологически наступила после того, как цветущие идеалы гуманизма были провозглашены. Злоба, ненависть, нетерпимость, предательство были и остаются в любом сообществе, с любым политическим знаком. И гуманизм, ни христианский, ни светский, ни еще какой ничего изменить не в силах.

Вообще это большой и непостижимый антропологический парадокс, что человек не представляет для самого себя никакой ценности. Точнее другой человек, не совсем близкий, а дальний. Далекий, чужой, но сущностно тождественный с ним принадлежностью к роду человеческому. Если бы человек имел ценность для других, а не для себя только, если бы люди любили и ценили друг друга, тогда это было бы общество людей с нравственным уровнем Николая Федорова, который не то что убить другого, не воскресить даже последнего человека не мыслил и считал это предательством по отношению к отцам.

Но увы, Федоров редкостное исключение. Речь идет о «массах», к которым он и пытался достучаться, видя их омертвевшие сердца и фарисейскую нравственность. Человек ведь всегда был материалом и, вопреки Канту, всегда лишь средством и никогда целью. Это не банальное «человек человеку волк»; здесь имеет место что-то поглубже, поужаснее. Человек человеку неприятен, мерзок и отвратен, причем не надо быть мизантропом, достаточно быть просто наблюдательным человеком.

Христианство пыталось как-то решить эту проблему, сбалансировав любовь к ближнему и любовь к дальнему. Но, наделив человека онтологическим грехом, знаком чего является смерть и смертность, с соответствующим распадом человека в болезнях, немощах, старости, христианство понизило самоценность человека в своих собственных газах. Грех и вина намертво срослись в сознании «грешника», так что даже высокий статус «образа Божьего» не может исправить ситуацию.

Сегодняшняя фаза дегуманизации по своей сути самая «гуманная». Она не требует истребления миллионов жизней, но лишь изменения своей антропологической сущности. Все дело в приставке «транс»! И тогда наступит эпоха «после человека».

А может и правда довольно уже человеку существовать в своей наличной смертной и поэтому такой ужасающе жестокой, бесчеловечной сущности? Может не оправдал надежд человек, именно человек? Но не сгореть ему нужно в огне и предстать на Страшный суд, а всего лишь поменять свой антропологический образ?

Но почему-то кажется, что не будет этого «после человека», что человек не испил еще свою чашу до дна, рано ему становиться сверх- или постчеловеком. Смешно это как-то. После человека будет человек и только человек. Как бы ни хотел человек уйти от самого себя, не сможет он этого сделать, пока не научится ценить самого себя. Но не свой комфорт, уют и безопасность, не свое дело и даже призвание, а то самое бесценное «человеческое», обладателем которого он почему-то стал.

В. Варава