Эстетика бродяг | Станислав Колокольников
Редакция журнала не пропагандирует табак, алкоголь, наркотики и насилие, не всегда разделяет увлечения героев и призывает читателей к здоровому образу жизни.
В большом городе, где миллионы человеческих тел носятся в непрерывной суете, одно из удовольствий — найти незанятый толчок и вволю посидеть на нём, наслаждаясь свободой и одиночеством. Всюду кипит вонючее варево жизни, а ты сидишь с невозмутимым видом, спустив штаны, и пялишься на дверь перед носом. Внизу шаркают ботинки, шлёпают каблуки, кто-то время от времени дёргает за ручку, а ты заперт в неприступной крепости и всё тебе нипочём.
За стенкой слева и справа появляются соседи, они шуршат бумагой и что-то бормочут. Спешка не даёт им даже как следует посрать. Они второпях выдавливают непереваренные слоёные пирожки, пиццу, шаурму, суши и чипсы. Чёртова жизнь, бормочут они, вечное несварение желудка, понос и запоры. Помните, друзья: «La verite est refuse fux constipes!» Что означает: «Истина недоступна страдающим запором!»
Все мы — бродяги в большом городе. Хотя порой кажется, что это и не город, а один большой сортир. Если кто-то полагает, что можно преспокойно жить в сортире, тогда, конечно, он не бродяга. Потому что у него есть дом, из которого не выселят, а просто смоют.
В пасмурный день я сидел, отгородившись от мира, читал надписи на стенах и курил сигарету. До фильтра целая вечность, а потом можно закурить ещё. На стенах написано много чего: «Если ты не дурачок, не вставай ногами на толчок», «Кони — чемпионы, мясо — быдло», «Марина — бл*дь», «И ты здесь был?», «Чего пялишься, мудень?». На уровне моих глаз намертво приклеенный клочок красной бумажки извещал, что презервативы не защищают от СПИДа, возбудитель проходит насквозь, как кулак в дверной проём. Хм, не люблю презервативы…
Снаружи довольно оживлённо и почти непрерывное журчание, словно сидишь на берегу небольшого ручья или водопада. Иногда возле них кто-то переговаривался, приятно щекоча нервы откровениями. И я, словно католический священник на исповеди, выслушивал обо всех грешках, а меня не видели.
— Эти две шлюхи, которых ты снял вчера, — говорили чёрные кожаные башмаки на высокой подошве двум замшевым, — где-то я их раньше видел, работают они ударно.
— У меня давно их телефон, я всегда их вызываю.
— Мне похуй, что она решила, — разговаривал с кем-то скрипучий голос, — я приеду, и всё будет так, как хочу я.
— Семак играл как бог, — болтали два подростка. — Поэтому мы и порвали их. Теперь мы точно чемпионы.
Разговоры не прекращались. А я курил и хихикал — развлечение что надо. Под задницей постелил часть вчерашней спортивной газеты, и мне было тепло и приятно, как в кресле пилота. Сначала отходит первая ступень, потом вторая, атмосфера разряжается, впереди открытый космос.
Если торопиться даже сидя на толчке, в жизни толку не будет. Послушай, что творится кругом, и главное — внутри. Почувствуй, какая дохлятина гниёт в твоей утробе, выпусти её на волю, пусть догнивает в другом месте. Хотя чего уж там, мы сами такие же дохлятины, и гниём все вместе заживо.
Впрочем, есть и приятное. Спасибо мистеру Томасу Крэпперу за то, что вовремя изобрёл унитаз, теперь мы стали свободнее. Да что тут говорить — уже появился унитаз, который вырабатывает электричество за счёт разложения отходов. Если посчитать общее время, которое человек сидит на толчке, получится года два-три. А может, и больше. Неплохой способ проводить время? Нам всегда есть чем заняться. Заскучал или засомневался — снимай штаны и на толчок. Старик граф Честерфилд в поучительных письмах к сыну, делясь жизненным опытом, настойчиво рекомендовал не терять времени и побольше читать в уборной: в таком положении лучше врезаются в память мудрые мысли.
Я выкурил вторую сигарету. Пора убираться — город звал на свои помойки. Встал вопрос, чем подтереться. Хорошо, если рядом рулончик, а если нет… Повернув голову, я прочитал надпись на боковой стенке: «Если взял бумаги много, попу ты рукой не трогай, если взял бумаги мало, подтирайся, чем попало». Рулончик отсутствовал. Ерунда, в таком положении всё, что под рукой, — сгодится. Ничего не жаль, даже белой писчей бумаги. Не надо ничего жалеть. Что может быть лучше, чем быть свободным от желаний?
Уже месяц я шатался по городу без работы. Ночевал по знакомым и на вокзале, если никто не пускал. Летом в городе с жильём попроще, сгодится и лавка в сквере. Но я подумывал, может, пора уехать.
— Оставайся, — шептал город, — скоро найдём тебе судьбу по вкусу.
— Спасибо, но здесь всюду попахивает.
Повсюду, как обломки кораблекрушения, валялись мусор и объедки — приглашение для бродяг. Глядя, как они копошатся, невольно представлялось, как мир будет выглядеть у самой грани. Вряд ли там понадобятся музыка и книги, и кто-то, собирая объедки, вспомнит, что такое любовь. Думаешь, это случится нескоро? Хм, может быть, я не против. Но нас просто так не отпустят с нашей помойки, пока не подберём собственное дерьмо, пока не сожрём его столько, сколько навалили. Так что готовьтесь!
Лично я уже готов. И заглядываю в мусорный бак лишь удостовериться, что пищи для нас предостаточно. Впрочем, поднимая крышку, можно найти и дверь, чтобы выбраться отсюда. Иногда я надеялся именно на это. Стоило заглянуть в очередной мусорный бак, как оттуда вывалился бродяга, воняющий так гадко, что обоняние отказывалось идентифицировать запахи.
— Чего тебе? — прохрипел он, похожий на большую крысу, которую не поймать, не отравить и не научить плясать под дудочку.
Мы смотрели друг на друга с пониманием. В его глазах не было и тени любопытства, он только пошевелил ноздрями, стараясь понять, можно ли с меня хоть что-то поиметь. Мой поношенный наряд ему не понравился, обвисшие карманы и щетина — тоже.
— Что ищешь? — опять захрипел бродяга. Конечно, он и не надеялся, что сегодня в бачок заглянет принц и осыплет бриллиантами.
Скажи я правду, он бы не поверил. Только в чём она заключалась? В том, что мы жили на одной помойке и он забрался в самую вонючую нору.
— Я расчленил труп невесты и выкинул где-то здесь, но забыл снять золотое кольцо и вернулся.
Бродяга отхаркнул и хлопнул крышкой, возвращаясь домой.
Вечером я зашёл в «Макдональдс» и уселся на бесплатный толчок, не смущаясь надписи «В целях вашей безопасности за вами ведётся наблюдение». Холёные музыкальные уборные здесь более всего располагали к созерцанию и медитации. Кажется, я даже задремал. Из транса вывел неприятный голос, бубнивший:
— Я залезу к ней в трусы, залезу к ней в трусы и выебу.
Чуть приоткрыв дверь, я осторожно глянул в щель. Жирный боров полоскал лицо и пристально изучал свою харю в зеркало.
— Она выглядит как неприступная сучка, — сказал боров своему отражению. — Думает о себе бог весть что, а я выкину лишнюю сотню баксов и залезу к ней в трусы.
Кто-то вошёл, и он заткнулся. Такие вот дела творятся здесь. В половине черепных коробок не мысли, а завалы всякой дряни — мусор гниёт и разлагается, в голове заводятся крысы и черви. О люди, если бы вы знали, как трудно миру справляться с мусором наших желаний!
На выходе я заметил того похотливого толстяка. Он сидел за столиком со сногсшибательной юной брюнеткой. При виде её груди третьего размера любой бы согласился, что на такую стерву придётся выкинуть не одну сотню, чтобы она позволила лезть в свои трусы, которые стоили не меньше.
Ночь я провёл в кафе на Казанском вокзале, было тепло, и я выходил покурить на перрон, встречая пассажиров. Они прибывали в город, словно бестолковые муравьи. Отсюда нужно бежать как можно дальше. А они прибывали и прибывали.
Под утро забрался на первую электричку и уснул, пересел обратно и вернулся в город выспавшийся. Денег оставалось немного, хоть и экономил: скоро мне грозило стать ещё и попрошайкой.
Я шёл через город куда глаза глядят, сворачивая то налево, то направо. За месяц без внимания староверов я похудел, в глаза вернулся волчий блеск и нюх к новой жизни. На Елоховской заглянул в церковь и послушал, что творится внутри. Бог в меня ещё верил.
На ступенях я заметил, как за оградой у тротуара остановилась машина с тонированными окнами. Я направился к метро, машина тронулась следом. Тогда я перешёл дорогу и постоял у газетного киоска. Читая заголовки, опять заметил знакомую машину. Продвинулся вперёд, развернулся и опять увидел её. Даже не псих решил бы, что за ним следят.
Я заскочил в метро «Бауманская» и поехал до «Кропоткинской».
Купив билет в Пушкинский музей, первым делом я шёл к картине, на которой Лота соблазняли дочери. Чем-то она разбирала до самого нутра. Я мог долго её гипнотизировать, а потом переходил к полотну Йорданса, где Пан рассказывал крестьянам о сокрытой жизни. Слышалось, как он говорит: «Чуваки, скоро мир закрутится в обратную сторону, и всех, кто не познал его тайн, вынесет отсюда». «Да ну тебя на хер!» — ржали крестьяне, указывая на волосатые козлиные ноги Пана.
После осмотра я спустился вниз, попил кофе, выкурил две сигареты «Голуаз» и заценил сортир. Не хуже, чем в «Макдональдсе». Так здесь ещё и храм искусства. Обязательно вернусь — смотреть на Пана и сидеть на толчке. На улице, убедившись, что за мной не следят, я пошёл по Гоголевскому бульвару в сторону Арбата.
Ещё два дня перебивался с хлеба на воду, ошиваясь по привокзальным площадям, пока совсем не кончились деньги. На улице шёл дождь, я стоял недалеко от Рижского вокзала и набирал номер за номером. Нужны были деньги, кто-то должен занять. Но никто не отвечал, никто не хотел лишаться сбережений. Отчаявшись, я ударил по аппарату трубкой, набрал номер и дозвонился до Стёпы Разина. Он теперь подключал стиральные машинки и учился на кинооператора недалеко от Ботанического сада.
— Выручай, старик, нужны деньги! — прокричал я так, что несколько прохожих остановилось.
— Сколько тебе нужно?
— Долларов пятьдесят.
— Дам, но только тысячу рублей.
— Хорошо. Я и так рассчитывал получить не больше пяти сотен.
Договорились о встрече на ВДНХ у ракеты. Я появился раньше, обошёл площадь, полез в самолёт, но вход оказался платным. Развернувшись, зашёл в знакомый павильон, где недавно торговал мёдом.
Редкие посетители бродили осторожно, шагая, словно боясь нарушить тишину. Из-под ног вспорхнул воробей, я задрал голову, следя за ним, и увидел разрисованный купольный потолок. Там, в поднебесном мире, пышногрудая крестьянка доверчиво возложила руку на спину мудрой коровы. Крестьянка — вылитая дочка финикийского царя Европа, обнимающая Зевса, у которого выросло конспиративное вымя. Вдали по жёлтым полям плыли мифические комбайны. Возможно, когда-то я вывалился оттуда и не знал, как попасть обратно. Воробей порхнул к потолку и исчез.
В окно я увидел, как Стёпа подходит к месту встречи.
— Как ты? — участливо спросил он, протягивая деньги.
— Не очень…
— Возвращаться не собираешься?
— Куда?
— На родину.
— Моя родина на дне Атлантического океана.
— Пойдём, выпьем пива, угощаю, — предложил Стёпа.
Взяли по бутылке «Невского» и сели напротив фонтана.
— Как твоя девушка? — спросил я.
— Нормально. Устроилась на работу. Может, тебе тоже подыскать работёнку? Снимешь квартиру, найдёшь подругу.
— Не уверен, что мне это надо сейчас. Тогда не увижу, чего хотел.
— Чего?
— Жизнь как там, куда залетел воробей.
— Какой воробей?
— Обычный воробей.
— Я ничего об этом не знаю.
— Я тоже.
Мы помолчали.
— А! Ты про то, куда в Москве делись воробьи, — воскликнул Стёпа. — Об этом писали недавно.
— А куда делись воробьи?
— Куда-то. Говорят, антенны сотовой связи их разогнали.
— Вот оно что.
Мы допили пиво.
— Извини, спешу на занятие, — глянул на часы Стёпа.
— Курсы кинооператора?
— Ага.
— Спасибо за помощь.
— Ты же знаешь, я рад тебе помочь. Пока.
Я вернулся в павильон, где приметил WC с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Очень милый и уютный сортир с окном. Сидя на унитазе, я слушал, как вдалеке поёт Джон Леннон: «Представьте себе, в мире больше нет войн и собственности». Я представил и мечтательно заулыбался. На подоконнике лежала газета.
«Нужен ли инвалидам секс?» — первое, что я вычитал.
— Конечно, нужен, — не сомневаясь, дал я правильный ответ.
На фотографии мужчина в инвалидной коляске держал за руку миловидную женщину. Она сидела рядом на стуле и глядела на мужчину глазами, полными счастья. Парочка явно с другой планеты.
Не успел я прослезиться, как кто-то вошёл и грузно расставил ноги прямо напротив двери. Через несколько секунд мощная струя ударила в писсуар. Я видел только массивные подошвы и слышал звук, судя по нему, там стоял редкий бугай.
Он вдруг тяжело засопел, словно угадал моё присутствие и мысли, и спросил:
— Ты один?
Сначала я решил, что бугай говорит по мобильнику. Но он несильно лягнул по моей дверце и опять спросил:
— Ты один?
Пересилив испуг, который пищал, что меня всё-таки выследили, я ответил, как можно спокойнее:
— Нет, нас здесь трое, играем в карты и точим ножи.
— Тебе привет, — миролюбиво произнёс голос.
— От кого? От старых штиблет?
— От тех, кто помнит про тебя.
— Вот как… — я гадал, о ком речь.
— Помнят и просили передать, чтоб ты потерпел ещё немного.
— Терпение лопнуло. Иногда страшно, что я живу без него.
— Ничего, не дури. Тебя помнят и любят, всё будет в порядке. Твоя новая жизнь уже началась.
— Подожди, я сейчас выйду.
Но когда вышел, никого не было. Только нежный запах миндаля витал в стерильном духе сортира.
— Похоже, надо мной подшутили, — пробормотал я.
Впрочем, в этом мире всё так. Кто-то играет тобой, кто-то играет теми, кто играет тобой, а кто-то играет всеми сразу. Хм, если новая жизнь уже началась, я должен скоро заметить и не пугаться прежних ужасов.
Только вышел на улицу, как ударил гром и полил дождь. Я вернулся и ещё раз глянул на пышногрудую крестьянку-Европу. В углу павильона работала маленькая медовая лавка «Старовер», возле неё стояла единственная покупательница. Поглядывая вверх, я подошёл к лавке.
— Мой первый муж был старовер, — рассказывала пожилая женщина незнакомому парню, грустившему в белом фартуке за прилавком с продуктами пчеловодства, — но об этом мало кто знал. Ведь он был одним из конструкторов этой ракеты. Гагарин на ней летал.
— Гагарин — настоящий космический бродяга, — не выдержав, влез я с замечанием. — Когда он приземлился, то чуть не стал жертвой трактористов, которые пришли его встречать с ломами.
Женщина недовольно покосилась и обратилась к продавцу:
— Очень жестокие люди староверы.
— Почему жестокие? — спросил тот.
— А от чего у вас прополис? — опять вмешался я, экзаменуя продавца.
— От всего, — неуверенно проговорил он, — от печени, желудка, простатита и… зубной боли.
Парень сунул мне брошюрку о целебных свойствах прополиса. Сделав вид, что изучаю, я слушал, как женщина твердит своё:
— Староверы очень жестокие люди. Доброго слова от них не дождёшься, они замкнуты в своей общине и живут по таким строгим правилам, что тридцатилетние девушки у них на старух похожи. А как они относятся к тем, кто другой веры, вы же не знаете. Это просто ужас!
Тётка была не в теме. Я купил десятиграммовый шарик прополиса, зашёл в сортир и сунул его в задницу. Не подумайте ничего порочного! Просто профилактика простатита. Так советовали в брошюре. И вообще, тема ануса такая популярная и разносторонняя, что я решил по-своему поучаствовать в грязном деле. Почему бы не походить, имея в жопе шарик прополиса? Если это профилактика от мужских недугов. Зачем об этом писать? Я решил, что нужно писать обо всём.
Я гулял по городу как ни в чём не бывало. Насвистывал. А во мне хранился шарик прополиса, словно маленькая планета или новый мир. Этот факт меня очень смешил. Я казался себе фокусником, который под ахи удивлённой публики в любой момент может извлечь из неглубокого небытия волшебный шарик.
— Опля! Держите!
— Вау, откуда он у вас?! — удивляются зрители. — Ведь только что у вас ничего не было! Как же так?!
— О, пардон, это мой маленький секрет.
— Чудеса!
Смех смехом, а многое в этом мире проходит через жопу. Как выяснялось, некоторые даже стараются загнать туда и любовь. Меня это сильно пугает. Поэтому говорю прямо: рассказывайте о себе подробнее, и будет ясно, на чьей вы стороне.
Я был одним из бродяг, про которых пел Рой Гамильтон: «У всех есть дом, кроме меня». И хотя порой накрывало чувство незащищённости, я точно знал, что скоро откроется дверь в новый мир. Для всех. Ну если не дверь, то уж форточка точно. Уверенность моя похожа на манию, на психическое расстройство. Приставая к знакомым с вестью о новом мире, я не метил в пророки, а просто беспокоился о судьбе человечества. И было трудно отделаться от мысли, что я всего лишь стоптанный башмак, сила которого в том, что он никогда не сносится.
Когда в жизни происходит что-то важное, начинаешь обращать внимание на каждую мелочь. Понимаешь, что всё вокруг состоит из знаков, при помощи них с тобой разговаривает будущее. И я понимал, что новый мир набирает волонтёров, заставляя их бродяжничать и искать двери. Он подавал знаки, что последний путь лежит через мёртвые города. И не было ничего странного в том, что в огромном городе я чувствовал себя ещё больше бродягой, чем на обочине пыльной дороги.
В кафе я разменял деньги, взял пива и горячей самсы. Над столиком висел телевизор, я жевал, не обращая на него внимания, пока не понял, что с экрана разговаривают со мной. Две молодые женщины в пляжных костюмах плыли на паруснике вдоль берега тропического моря и, улыбаясь, спрашивали:
— Неужели ты ещё не решился? Скорее делай свой выбор.
Они дружно прыгнули в прозрачную голубую воду и исчезли с экрана. Вместо них появился внушающий доверие мужчина и указал на точку в океане, которая превратилась в карту Галапагосских островов. Потом начался бандитский сериал.
Закончив с едой, я почувствовал внизу живота позывы. Только вбежал в уборную и снял штаны, из меня вылетело как из пушки ядро. Чёрт возьми, я и позабыл о маленькой планете прополиса, которой теперь суждено бродяжничать между мирами. Возможно, переплыв океан дерьма, она тоже попадёт в новый светлый мир. В этом наши судьбы схожи.
Умывшись, я смотрел на своё отражение. Раньше думал, что вижу товарища. Теперь видел только муляж из прошлого, он тянул назад к своим мертвецам. Он жаждал слиться со мной, попасть в моё будущее и выкачать из него всё живое. Нас объединяло только то, что мы не знали, как избавиться от двойника. Пуля, пущенная в голову, не помогла бы ни тому, ни другому. Пострадало бы только зеркало.
Могло помочь только одно. Отсечение взамен на свободу. Это так же верно, как и то, что первая деревянная нога появилась у жителя Афин Эгистрата. Посаженный на цепь в плену спартанцев, он отрезал себе ногу и сбежал, а потом уговорил плотника сделать протез. И ничуть не жалел, что за полученную свободу рассчитался ногой.
Через день я понял, что нужно помыться целиком, и поехал к Сатиновым. К ним постоянно кто-то заходил и наслаждался их гостеприимством.
— Как я выгляжу? — спросил я.
— Выглядишь неплохо, пахнешь ужасно, — поморщился Андрей.
Таня выдала полотенце, и я забрался в ванну. Каждый раз, плавая в горячей воде, я думал, как хорошо иметь дом, ванную и личный сортир. Закрываться на ключ и никого не видеть.
После купания меня накормили ужином: рисовой лапшой и рыбой. Сатиновы не ели мясного и пищу принимали деревянными палочками. После сытной кормёжки гости растянулись на индийских покрывалах, зажгли благовония и гашиш. Из динамиков звучала приятная электронная тарабарщина. Хотелось подняться с дымом и исчезнуть за потолком.
На полу лежали фотографии. До моего прихода Андрей рассказывал гостям, как позапрошлым летом сплавлялся на трёх катамаранах по Абакану. В наш экипаж, помимо Андрея и меня, входили Джонни и Марьяна. Мы отлично ладили вчетвером.
Это был редкий момент прошлого, на который я смотрел с завистью. Довольные лица экипажа на нашем катамаране «Чёрный Бадан», машем пиратским флагом. Наверное, с той поры у меня и появилась привычка отпускать бороду. Десять дней мы не видели людей, плыли сквозь тайгу навсегда свободные. Если это начинается, то не заканчивается.
— Тебя искал Бертран, — вспомнил Андрей, — он здесь проездом на пхову в Питер.
— Как он вышел на тебя?
— Через Джонни.
Бертран увлёкся буддизмом и теперь повторял одну молитву: «Ом мани падме хум».
На следующий день я ждал его на площади Гагарина, где мощный каменный человек ломился вверх. В таком виде Гагарин уж точно бы разогнал узморских механизаторов. О них я вспомнил, пока ждал Бертрана.
Космос как самочувствие
Судя по всему, задание было выполнено. Но вышедшие из строя приборы предательски молчали. Капсула никак не отсоединялась от корабля. Мотало и трясло так, что, казалось, во рту прыгали, пытаясь пробиться сквозь зубы, буквы «д-б-р-д», «дбрд».
«Кордебалет какой-то», — подумал Юра.
— Не волнуйся, Юра! — прорвался с Земли голос конструктора. — Система сработает!
Юра не волновался, он только что видел Землю сверху. Она была настолько мала, что всё происходящее на ней могло показаться смешным. Даже смешнее возни муравьёв, потому что те хотя бы не дурили. Но Земля была прекрасна, как младенец, которого ждёт невероятно чудесное счастливое будущее. И потому на сердце было хорошо, хотелось петь.
«Теперь кто-то скажет, что я небесный человек, — опять подумал Юра. — А мы все такие, мы все отсюда».
Через некоторое время корабль качнуло в сторону Земли, вскоре над ним раскрылся парашют, спустя секунды вниз пошла капсула, и Юра почувствовал свободный полёт, а потом рывок от второго парашюта.
Непривычно яркое синее небо вскружило голову, как будто кто-то пел из синевы: «Родина знает, где в облаках её сын пролетает, с дружеской лаской, нежной любовью…» Ненадолго потеряв сознание, Юра приземлился в неглубокой балке в стороне от поля, где стояли какие-то люди. Выбравшись, Юра огляделся и увидел симпатичную дородную бабу с маленькой девочкой, рядом пятнистый телёнок. Поодаль мирно пощипывала травку лошадь.
— Свои, товарищи, свои, — сказал Юра, сняв гермошлем. — Я возьму лошадку.
Баба замерла в оцепенении и молчала. Юра сразу не смог совладать с подпругой, руки не слушались, мешал скафандр.
— Неужели из космоса, — прошептала женщина.
— Представь себе, да, — кивнул Юра.
На топот за спиной он обернулся и радостно улыбнулся, решив, что к нему бегут конструкторы, врачи и репортёры. Но увидел лишь толпу простых мужиков, в руках они держали ломы и монтировки.
— Я космонавт Гагарин, — протянул им ладонь для рукопожатия Юра.
— Врёшь, Гагарин ещё над Африкой летит, — уверенно сказал один из трактористов.
— Кто же ты такой? — спросил другой тракторист. — Уж не Пауэрс ли?
Юра посмотрел на небо, потом на крепких механизаторов с тяжёлыми инструментами в руках и сказал:
— Мужики, если я не Гагарин, тогда вы инопланетяне.
Один из трактористов замахнулся монтировкой.
— Э, погоди, — поморщился Юра. — Шуток не понимаешь. Сейчас здесь появится рота солдат, и всё решится. Чего вам спешить, товарищи. Ведь если я Гагарин и вы меня попортите, вас по головке не погладят. А может, коньячка за встречу, у меня есть под сиденьем, армянский.
Мужики переглянулись. Их глупый вид вызвал у Юры приступы тошноты, он даже подумал, что лучше бы совершил посадку на другой планете — может, там жители были бы поумнее. Но тошнота прошла, и он подумал, что всё к лучшему — с каждым таким полётом люди на Земле будут мудрее и добрее. И он сам бы на месте трактористов десять раз подумал, прежде чем лезть обниматься. Но сейчас он был на своём месте.
— Сомневаемся в советской технике? — строго спросил Юра мужиков.
Трактористы опять молча переглянулись.
— Долетел, значит! — наконец созрели они, видимо, решив, что пора поздравлять и обниматься. — Ура! Живой!! Гагарин!!!
Юра улыбнулся. Тут наверху балки появился грузовик с солдатами, они бросились оттаскивать механизаторов.
— Как ты, Юра? — спросил подбежавший майор.
Лицо его от радости светилось чистым безумием, словно он хлебнул азота. Майор был азиат. «Наверное, какой-нибудь Мамед», — устало подумал Юра.
— Как ваше имя, майор? — добродушно спросил он.
— Ахмед, друг! Что нужно делать?
— Послушай, Ахмед, дорогой, мне надо вернуться к капсуле, забрать кое-что… Помоги мне.
Добравшись до капсулы, Юра с ужасом обнаружил, что капсулу стремительно ощипывают на сувениры. Какие-то две бабы тут же рвали на части парашют.
Солдаты разогнали крестьян. Заглянув в капсулу, Юра понял, что нет ни любимого миниатюрного глобуса с часовым механизмом, ни резиновой лодки, ни тюбиков с едой.
— Во дают земляне, — нисколько не обижаясь, прошептал Гагарин. — Но ничего, это только начало. Попривыкнут.
Пребывание в космосе внесло в его мироощущение новую великанью всеоглядность. Теперь он чувствовал себя исполином, шагающим через миры. Он понимал, что, если каждому землянину дать возможность глянуть на его дом со стороны, люди увидят, как их мир невероятно светел и хрупок в глубинах чёрного космоса. И люди непременно станут заботиться о Земле как о родной матери.
Но всё равно Юра твёрдо решил, что когда в космос полетят китайские товарищи, он посоветует им прихватить пару стволов и мешок с сувенирами.
Увидев в толпе радостное лицо Бертрана, я перестал представлять прилёт Гагарина и подумал: «Напьёмся сегодня». Но оказалось, что на алмазном пути Оле Нидала Бертран дал обет трезвости.
— Как же ты теперь без выпивки? — не понимал я.
— Медитирую и простираюсь.
— Молитва и пост?
— Ага.
— Помогает?
— Да, помогает.
— Перестань. Разве тебе не хочется выпить?
— Я пью зелёный чай, сок и воду. Морсы.
— Понятно.
Я купил себе бутылку крепкого пива, Бертран — безалкогольного.
— Как там поживает Ракета? — спросил я.
— Бухает. У неё крыша едет, часто тебя вспоминает.
— Жалко её.
— Она хочет найти тебя.
— Мне она тут привиделась в трипе.
— Есть чё?
— Нет.
— Чем ещё занимаешь? Я слышал, мёд уже не продаёшь.
— Ничем таким прибыльным не занимаюсь. Меня не устраивает эта жизнь, я вынюхиваю новую.
— Поехали на пхову, — предложил Бертран.
— Нет. В этом городе у меня есть одно укромное место, такого нигде не найти.
— Где? На элитной помойке?
— В чьём-то сердце.
— В чьём?
Я пожал плечами.
— Как хочешь, я сегодня ночью уезжаю.
— На обратном пути давай найдёмся. В Горный хочется съездить, может, и получится.
— Хорошо, найду тебя. А сегодня чем займёмся?
— Сначала искупаемся, а вечером в клуб, сибирский панк слушать.
В «Матрице» давал концерт Шао с группой «Тёплая Трасса». Позвонили ему и спросили, как туда попасть, не потратив наличных.
— Найдите по фотоаппарату или чехлы от них, повесьте на себя и подходите к входу за час до начала, — дал подробные указания Шао. — Я предупрежу, что приедут два обозревателя из музыкального журнала.
Поехали купаться в Серебряный Бор и вспомнили о том, что нам нужны фотоаппараты перед самым концертом. Мы шли по Китай-городу.
— Что будем делать? — спросил Бертран. — Где возьмём?
— Я видел у мусорных баков несколько больших папок для ватманов, — я увлёк Бертрана в переулок и устроился помочиться. — Возьмём две, положим туда ещё по одной и скажем, что мы художники. Будем запечатлевать.
— А как представимся?
— Пакассу-один и Пакассу-два.
— Креативно.
Вскоре мы толкались у дверей клуба с огромными бестолковыми папками. Увидев нас, Шао покрутил у виска пальцем, но нас пропустили. Охранники приняли трезвость Бертрана за деловое настроение.
Был рок-слёт малоизвестных групп, в зале душно и тесно. Люди кучковались за выпивкой и музыку почти не слушали.
— Вы ненормальные, — сообщил нам Шао.
— Ты тоже, — подбодрил его я.
У барной стойки за рюмкой грустил гитарист барнаульской группы «Дядя Го» Раждаев. С той поры, как он встретил нашего рокового Сергея, продававшего квартиры исключительно оптом, он завязал со сценой и скрывался без паспорта по чужим квартирам в Москве. Благодаря Серёге, Раждаева искали как афериста, его фото висели на стендах полиции.
— Где нынче живёшь, Лёха? — я принял от него рюмку.
— На Баррикадной у художников. Адрес не скажу.
— Надолго обосновался?
— Через неделю надо сваливать.
— Надоело бродяжничать?
— Не спрашивай лучше. Надеюсь, скоро я буду на гребне.
— Завтра в Питере пхова, я туда, — сказал Бертран, косясь на бармена, на бутылки и на тех, кому наливают.
— Знаю, наши едут, — кивнул Раждаев. — Ты на чём?
— На поезде, ночью.
— Поехали вместе.
— Поехали.
— Купишь мне билет?
— Куплю, — без энтузиазма согласился Бертран.
Провожая их на поезд, я глядел на походный рюкзак за спиной Бертрана и склонялся к мысли, что эти бродяги уже не страдают идеями молодого Керуака о том, как избавиться от зла и пороков мира. Да и Джек под конец жизни врубился, что с рюкзаком или без, а дерьма не миновать. Мало того, что его надо переплыть, так ещё придётся и хлебнуть не раз.
Помахав друзьям вслед, я двинулся обратно. С Ленинградского вокзала перешёл на Казанский и в сортир, расплатившись последней мелочью. В каждой кабинке сидело по человеку, рядом на гвоздике пиджачок или куртка, словно ребята там жили. У раковин кто-то брился, кто-то мылся, кто-то хозяйственным мылом стирал носки — среди туалетной вони витал дух общежития.
Отстояв очередь, я сел на толчок и почувствовал, будто снял номер в гостинице. Моя большая семья хлопала дверями вокруг, и мне не хотелось уходить. Некуда было идти. Ночь я провёл в привокзальном кафе, стреляя сигареты, кофе и читая журнал «Наш современник», оставленные кем-то на лавочке.
Утром по мокрому от поливальных машин Садовому кольцу я шёл к друзьям выспаться. С тех пор как в моих карманах перестали лежать ключи от дверей, я привык, что вместо головы у меня глобус, а вместо сердца навигационная карта. Куда дует ветер, туда и плывёт мой корабль. И куда бы он не плыл, я верил — однажды причалит туда, где найдётся место всем неприкаянным.
Весь мир — для нас. Все дороги ведут от тебя ко мне, от меня к нему. Нам даже не надо искать друг друга, звонить и узнавать адреса. Дорога сама отведёт куда надо. Всё просто: либо ты идёшь, либо ты стоишь на месте. Я согласен с Килгором Траутом, утверждавшим до последнего дня, что мы здесь, на Земле, для того, чтобы бродить где хотим, не забывая при этом как следует пёрнуть.
Думаешь, бродяга — тот, кто копошится в мусорном баке через дорогу? А как же наши предки, по словам догонов, прилетевшие из тех мест, где солнцем был Сириус? Они сбежали от катастрофы к другой звезде на огромном ковчеге, которым была наша Земля. Возможно, мы все потомки космических бродяг и никак не можем успокоиться.
Однако многое изменилось. Теперь кто живой — тот и бродяга. Остальные либо спят в люльках и коконах, либо ненавидят тех, кто жив и идёт дорогой жизни. Теперь смысл бродяжничества и вся его эстетика в том, чтобы не быть в союзе мертвецов.
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Ксения Шунькина
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.
