Письменно | Евгений Замятин

Дарьин отец в Дону закупался. Поспорил с пушкарскими, что всех в воде пересидит, и правда, пересидел, да тут же и кончился. Стали жить вдвоём с матерью, а без мужика в доме — что уж за жизнь: одно горе необрядимое.

Терпела-терпела да и говорит Дарье мать:

— Ну, Дарья, иди за Еремея корноухого замуж. Теперь привереды-то эти нам не к лицу. Отбарствовали, будет...

Еремей — вдовый, из мещан пушкарских. Лицом —чёрный, волосатый, чисто окаяшка. А глянет — так Дарью инда одёрнет всю. И одного уха нету: во сне, шутки ради, ему обрезали. Ну против материной воли куда же? Поплакала, поплакала Дарья да и пошла к венцу.

Утром в мужнином доме Дарья в первый раз прибирала косы под бабий платок. Косы — русые, длинные, красота, под платок не лезут никак, и руки не слушаются — ночью замучилась. Не стерпела Дарья, пала на лавку, да в голос.

А Еремей за столом сидел, вино пил: от вчерашнего осталось. Как кулаком брякнет об стол:

— С первого дня кричать? Ты по ком кричишь, а? Замолчи! Сейчас чтобы засмеялась! Смеись, ну?

А как засмеёшься, когда в три ручья слёзы?

— Смеись, говорю! Не хочешь? — да за волосы Дарью и потуда таскал, покуда и вправду не стала смеяться смехом смертным, исходным.

Так и пошло бабье бедованье. То была Дарья разбитная, бойкая, а теперь — вроде мыши: всёноровит в угол забиться, уйти от Еремеевых глаз волчиных, от рук железных.

Только и отдыху Дарье, когда Еремей уедет по своим делам. Уедет — обязательно Дарью на ключ замкнёт. Ну да это уж пусть: зато отоспится, и поплачет всласть, и девичью песню вспомнит, протянет тихонько.

И день, и два, Еремея нету.

— Эх, если бы, окаянный, застрял где-нибудь... Заколодило бы его, прихлопнуло бы. Богородица Дево, Мать Пресвятая, угомони ты его, расшиби окаянного...

А он — лёгок на помине — сейчас в дверь и стукнет. Избитый, в синяках весь — ещё страшнее.

— Ты что ж, мне не рада? Опять мокроглазая? Ну, погоди, дай тулуп сыму... — и пошло писать...

Ярмарками — у Еремея дела самые главные. Цыгане какие-то, маклаки с красными платками шейными. Шушукают, шепчутся, по рукам бьют. И к ночи — как помелом вымело: и гости все, и хозяин сам со двора.

Утром Дарья с вёдрами выйдет — глядь, в закуте лошадь привязана. Батюшки мои, да когда ж это?

А Еремей уж тут:

— Ну чего, как баран на новые ворота? Вчера купил...

Через два, через три дня приезжал из Моршанска старовер Капитон Иваныч. Тряс бородой козлиной, торговался, хлопал лисьим картузом об стол. Ночью уводил Еремееву новокупку.

Недолго Благовещенья посчастливилось Еремею корноухому: ночью привёл целую тройку лошадей, да каких ещё. Прикатил старовер, сбежались маклаки в красных шейных платках. И уж сколько тут на радостях пито было — того и не счесть.

Шум, гам, гвалт, от «собачьих ножек» дым зелёный. Один Еремей пил молча, будто только самого себя слушал. И всё гуще срастались у него брови, всё темнел, всё чугунел.

Старовер козлобородый с вина ярился, наскакивал на всех:

— Табашники! Накурили дьяволу-то! Ваша троица — в табаке роется! Щепотники! Зверю десяторожномуслужите!

Но старовера не слушали: рыжий маклак божился, что был у него в прошлом году подсед, — все рыжегосовестили:

— Подсе-ед! Эх ты, естество! Бабка-то у тебя есть, копыто есть?

Рыжий уж сапоги снимал — бабку показывать. А старовер лисьим картузом вертел под самым носом у Еремея:

— Мошкара, мещанинишки! Да я вас со всем барахлом и с жёнками покуплю... Дашка, сюды! Подьсюды, говорю... — за подол поймал Дарью, облапил —и к себе на колени.

А у Дарьи ноги, как из охлопьев, подгибаются, и ни крикнуть, ни охнуть, и кого-то сейчас Еремей...

Чугунный, от тяжести очень медленный, встал Еремей, снял со стены безмен.

— Хек! — по башке старовера. — Хек-хек! — хекал, как дровосек добрый, рубил разом — за ухо корноухое, за Дарью, за всю свою жизнь...

* * *
Одна в избе. Старовера сволокли на кладбище, Еремей — в остроге. Керосин в лампе всю ночь жгла, с головой укрывалась Дарья: жуть одолела, тоска.

А раз утром окно раскрыла: черёмуха расцвела, стоит в ризке белой — белица, из монастыря вырвалась, рада-радёшенька белому. И на черёмухе воробьи верещат.

Как проснулась Дарья — вдруг поняла, что ведь теперь одна-одинёшенька, вольная...

— Слава тебе, Владычица, прибрала окаяшку корноухого!

Да платок бабий — долой, да косы — наружу.

— А вот не хочу за водой идти: в лес пойду... — и в лес залилась.

— Ты бы, Дарья, в остроге-то его проведала, — Дарью корила мать.

А Дарья только фыркала:

— Вот щё, дюже мне нужно! Ещё шкрыкнет чем, душегуб!

Осенью Еремея судили. Присяжные — мужики да мещане, народ твёрдый. Припомнили Еремею и конокрадство, и всё: закатали на каторгу.

Тут уж у Дарьи — вся тягота с плеч долой... То всё ещё боялась: ну-кось, из острога сбежит, ну-кось, отпустят его.

А теперь дело верное. Выкинула из головы Еремея, как сор из избы.

* * *

Жизнь травяная, медленная. Думаешь — лет пять обернулось, а всего только год прошёл. И уж всё быльём поросло, уж видывали задонского Савоську у Дарьи в палисаднике, уж поговаривали.

И на самое на Благовещенье, когда полетели из клеток щеглы, случилось нежданное: почтальон принёс Дарье письмо.

Неграмотна Дарья отроду писем не получала. Дождалась Савоську. Савоська ей и прочёл.

«Кланяюсь вам, милая супруга Дарья Никитишна, от лица земли и до ног ваших. А ещё прошу письменно прощенья за вашу жизнь, сапоги мои развалимши, и работаем босиком подземно. И погиб я, через что вы меня не призрели сердцем, и бесперечь письменно плачу и вас вспоминаю...» — а конца и не слышала Дарья, так её пронзило письмо.

Савоська егозил, вертелся, смешки подпускал.

— Да уйди ты, ради Христа. Мне обдуматься надо, а ты...

Думала всю ночь, и неделю думала, и никак обдумать не могла.

...Сапоги развалимши... подземно... и бесперечь письменно плачу...

«Дура ты, дура: ну какого рожна тебе надо. Унесла Владычица изверга, ну чего ты ещё?»

Опять черёмуха под окном расцвела, воробьи верещат — а не легче всё. Ноет сердце и ноет, проснётся Дарья — вся подушка в слезах...

Уговорилась Дарья с Савоськой: в воскресенье, на гулёный день, на прожитьё переехать к Савоське.

«Малый молодой, весёлый. Переехать — и вся дурь из головы вон».

На гулёный день в тарантасе — было бы куда все Дарьины манатки забрать — подкатил Савоська. Уж у Дарьи уложено всё.

— Ну, Савося, сейчас. Ты мне только письмо напиши.

Села Дарья на лавку. В окно поглядела — на край света.

Пригорюнилась.

— Ну, пиши. «Любезный наш дружечка Еремей Василич. На кого же вы нас покинули и как жить без вас будем. А ещё кланяюсь вам с любовью от лица земли и до неба, сапоги купила вчерась и как есть все ночи не сплю. А ещё кланялась вам...»

Послушно Савоська всё, как Дарья велела, до конца писал. Написал, вслух прочёл.

Как зальётся Дарья, как заголосит. Голосила, голосила да в ноги Савоське:

— Савосюшка, милый! Прости ты меня, Христа ради. Не могу я к тебе поехать. Мочи моей нет, сердце изошло... В Сибирь поеду...

Дуры бабы, ах, дуры! Поплёлся домой Савоська в своём тарантасе один.

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.