Сходящиеся кризисы российской экономики и классовая механика военного роста

Весной 2026 года правительство переписало одну строку в своих таблицах: прогноз роста ВВП на год понизили с 1,3% до едва различимых 0,4%. Звучит как рутинная поправка, техническая корректировка цифры после уточнённых данных — на деле это тихое признание того, что мотор, который три года тащил экономику вверх, заглох. И поправку внесли не сами собой: её сделали после того, как с самого верха потребовали объяснить, почему официальные сводки так упрямо расходятся с тем, что люди видят в магазинах и на заправках. По итогам первого квартала экономика уже ушла в минус. Объяснение нашлось аккуратное и успокаивающее: «естественная коррекция», «структурная перестройка», «охлаждение» перегретой экономики. За этими словами стоит реальный процесс. Вопрос лишь в том, что именно охлаждается и кто платит за тепло.

Начать честнее всего с сильной стороны официального объяснения, потому что оно не выдумка. Экономика и вправду была перегрета. После санкционного шока 2022 года страна не рухнула, а перешла к росту — выше четырёх процентов в 2023–2024 годах, — и рост этот упёрся в физические пределы: безработица провалилась до рекордных двух с небольшим процентов, рабочих рук не хватало на миллионы, цены разгонялись быстрее, чем стерпит любой центральный банк. В этой логике высокая ставка — шестнадцать, восемнадцать, под двадцать процентов — не удавка, а лекарство: дорогими деньгами гасят спрос, чтобы сбить инфляцию. Замедление с этой точки зрения не провал, а успех; недаром глава Центробанка назвала бюджет наступившего года «дезинфляционным». Сложите всё вместе — выйдет почти благополучная картина: страна сознательно остужает мотор, чтобы не сжечь его.

Складно — пока не спросишь, чем этот мотор все три года топили. А топили его резким ростом вложений на «оборонку». С начала боевых действий расходы на «национальную оборону» выросли примерно вчетверо, и их доля в бюджете более чем удвоилась: в 2025 году на войну заложили около 13,5 триллиона рублей — почти треть всех расходов, постсоветский рекорд. Если прибавить силовой блок и обслуживание разбухшего долга, на силу и долги уходит около половины федеральной казны, тогда как образование и здравоохранение довольствуются суммами на порядок меньшими. Именно этот гигантский казённый заказ создавал спрос, держал занятость, разгонял отдельные отрасли. И именно он теперь упирается в потолок: расходы бюджета 2026 года растут медленнее инфляции, то есть в реальном выражении сокращаются. Военный контур больше не может расширяться, а гражданский уже начал сжиматься — инвестиции третий год уходят в минус. Впервые за время перегрева у системы не осталось дешёвого топлива, чтобы залить разрастающиеся проблемы.

А потом топливо кончилось в самом буквальном смысле. С осени 2025 года украинские БПЛА бьют по нефтеперерабатывающим заводам, и к лету 2026-го переработка просела до многолетних минимумов. Сложилась картина, которую трудно было вообразить: одна из крупнейших нефтяных держав мира не может обеспечить бензином собственных граждан. В Севастополе очередь занимают на рассвете и стоят по четыре-пять часов, чтобы получить двадцать литров по талону и QR-коду; в десятках регионов ввели лимиты — где тридцать литров «только в бак», где пятнадцать; биржевые цены бьют исторические рекорды, дизель перевалил за семьдесят семь тысяч рублей за тонну, а бензин с начала года подорожал почти вдвое быстрее официальной инфляции.

Государство отвечает в своей логике. Экспорт бензина запрещён, керосина — впервые в истории; топливо доводят до колонок, разрешая заводам временно выпускать его с повышенным содержанием серы, то есть жертвуя нормами ради каждого литра; импорт из Белоруссии покрывает меньше десятой части потребности. Независимые заправки, до которых горючее «не доезжает», разоряются от нехватки оборотных средств, и их долю подбирают крупные, сросшиеся с государством сети. А чиновники называют причиной очередей «ажиотажный спрос» — то есть винят самих покупателей, — Кремль велит лояльным СМИ показывать побольше кадров работающих заправок без очередей, а мессенджеры блокируют региональные чаты, где люди ищут, где залить бак. В этом эпизоде, как в капле, виден весь сюжет: нефтяная рента, на которой держится конструкция, оказывается одновременно мишенью войны и её жертвой; издержки сваливают на население — в очередь, в талон, в подорожавший литр; капитал концентрируется — мелкие гибнут, крупные растут; а надстройка управляет не дефицитом, а его восприятием, перекладывая вину на тех, кто стоит в очереди.

Бензиновые очереди — лишь самая зримая из трещин, разошедшихся разом. Та же высокая ставка, которой «остужают» инфляцию, обрушила рыночную ипотеку, а с нею и стройку: жильё перестало продаваться, у застройщиков скопились сотни тысяч непроданных квартир, просрочка по их кредитам за год выросла больше чем наполовину, а по оценкам участников рынка до сорока процентов девелоперов в 2026 году вовсе не выйдут в прибыль. Просрочка по ипотеке у граждан удвоилась, и каждый пятый заёмщик признаётся, что платит с трудом. Банкротств в чистом виде эскроу-модель пока не показывает — она лишь тихо передаёт недостроенные дома от одного застройщика к другому, концентрируя отрасль ровно так же, как топливный рынок стягивает к крупным сетям колонки разорившихся независимых.

Глубже, у самого основания, проседают региональные бюджеты: их совокупный дефицит за 2025 год вырос впятеро и впервые перевалил за полтора триллиона рублей, регионы вползают в долговую спираль и режут то, что режется тише всего, — расходы на людей. А под всем этим — демографическое дно: суммарный коэффициент рождаемости опустился примерно до 1,35 при 2,1, нужных лишь для простого воспроизводства, и падает теперь во всех без исключения регионах. Та самая нехватка квалифицированных и рабочих рук, на которую жалуются работодатели, — не временная конъюнктура, а проседание этого дна, усугублённое внешнеполитической обстановкой и эмиграцией. Каждый из этих сбоев власть подаёт как отдельную, управляемую неприятность. Но это не разные болезни — это трещины усталости в одном металле, который слишком долго нагружали одной и той же силой.

Чтобы назвать это точнее, придётся отойти от риторики обеих сторон и спросить о материальном содержании. Российская модель — форма капитализма, где государство выступает главным регулятором: оно концентрирует прибавочную стоимость через бюджет и перераспределяет её в пользу военно-промышленного комплекса и сросшихся с ним фракций капитала. СВО в этой конструкции — не отклонение от экономики, а способ её организовать: колоссальный казённый спрос, который на время снимает вечную для капитала головную боль, куда девать продукт и чем занять людей. Но природа этой отдушины непроизводительна. Снаряд, в отличие от станка, не возвращается на рынок новым товаром — он сгорает, не оставляя за собой расширенного воспроизводства. Военные расходы поддерживают обороты и занятость, но проедают ресурсы, которые могли бы пойти в гражданские отрасли — в инфраструктуру, науку, здоровье, образование. Отсюда метафора раковой опухоли, к которой прибегают уже и вполне умеренные наблюдатели: ткань растёт, но растёт за счёт организма.

Здесь и кроется ловушка успокоительного объяснения. Перегрев, который теперь так старательно «остужают», был не самостоятельной болезнью, а прямым следствием военного впрыска. Сначала экономику накачали казёнными деньгами под спецоперацию, разогнали спрос и цены, выгребли рабочие руки на фронт и на оборонные заводы — а затем, указывая на инфляцию и нехватку кадров, объявили необходимым «охлаждение» и подняли ставку, которая душит уже гражданское накопление. Дорогой кредит и растущая из-за дефицита цена рабочей силы давят на норму прибыли с двух сторон разом, и капитал отвечает единственно логичным образом — жмётся ближе к государственному заказу, где прибыль гарантирована бюджетом. Та же логика и в топливном кризисе: нефтяным компаниям выгоднее гнать горючее на экспорт, чем продавать дома по сдерживаемым ценам, — и государству приходится силой, запретами и квотами разворачивать собственный капитал к внутреннему рынку. Частный интерес тянет в одну сторону, воспроизводство системы — в другую, и совокупному капиталисту приходится принуждать частных. Это не парадокс, это метод: контур, проедающий будущее, выдают за двигатель развития, а лечение симптомов — за здоровье.

· · ·

Кто же оплачивает тепло? Ответ читается прямо по строкам. Налог на добавленную стоимость подняли с двадцати до двадцати двух процентов — а НДС бьёт сильнее всего по тем, кто тратит почти весь доход на потребление, то есть по наёмным работникам и бедным, а не по держателям капитала; уже в первые недели после повышения инфляция подскочила выше шести процентов. Бензин дорожает вдвое быстрее официальных цифр. Дефицит бюджета 2025 года — рекордные для военного времени 2,6% ВВП — закрывают не урезанием военного контура, а налогами с тех, кто и так живёт от зарплаты до зарплаты. Убытки социализируют, прибыли военных подрядчиков и сросшегося с ними капитала остаются под защитой госзаказа. Вот она, классовая механика «охлаждения»: остужают не тех, кто грелся.

Было бы, впрочем, ошибкой увидеть здесь однородный «дефицит кадров»: рынок труда раскололся надвое. Не хватает именно квалифицированных и рабочих рук — на оборонных заводах, в производстве, медицине, в трудных линейных профессиях, куда очередей из соискателей нет; здесь работодатель вынужден перекупать и удерживать, и реальные зарплаты в начале 2026 года ещё росли почти на девять процентов в год, а в рабочих специальностях — куда быстрее инфляции. Зато там, где особой квалификации не требуется, — в массовом офисном и начальном сегменте — картина обратная: замедление режет вакансии, число резюме растёт, и конкуренция за место бьёт рекорды. Общий индекс на hh.ru поднялся примерно к десяти резюме на вакансию, а в самых перенасыщенных категориях доходит до полутора десятков претендентов на одно место. «Рынок работника» оказывается правдой лишь для дефицитных профессий, а рядом с ним зреет скрытая безработица — объективная сила труда достаётся одним и обходит других. Но и там, где она есть, реализуется это поодиночке — через смену места, торг за оклад, — а не сообща, через организацию: коллективное действие в стране политически придушено, и потому объективная сила класса растекается по индивидуальным траекториям, не складываясь в общий фронт. Сюда же ложится контрактная экономика: выплаты за участие в боевых действиях выкачивают людей из депрессивной периферии, предлагая бедным доход, недостижимый в гражданском хозяйстве, и тем канализируют недовольство окраин — вместо борьбы за передел внутри страны им предлагают «социальный лифт» через СВО, оплаченный из общей казны.

Расстановка сил вычитывается прямо. На стороне военного контура — капитал, для которого бюджет есть гарантированный рынок сбыта, включая вертикально-интегрированные нефтяные концерны, подбирающие сейчас разорённых конкурентов; бюрократия, распоряжающаяся распределением; обслуживающая идеологическая инфраструктура, объясняющая проедание будущего как «стабильность» и «суверенитет», а очереди за бензином — как «ажиотаж». На другой стороне — наёмные работники гражданских отраслей, чьи реальные доходы подъедают НДС и инфляция; бюджетники здравоохранения и образования, которым достаются объедки с военного стола; население периферии, для которого участие в спецоперации оказывается единственным достойным заработком, а мирная жизнь — рассветной очередью за двадцатью литрами. Это и есть разлом — не между «оптимистами» и «паникёрами», как подаёт его официальный язык, а между блоком войны и капитала, кормящимся из бюджета, и массой труда, из чьего кармана этот бюджет наполняется.

Сверху видно, что это одно противоречие, развёрнутое на трёх уровнях разом. На внешнем контуре — санкции и деглобализация: обход ограничений через теневой флот и разворот на Индию и Китай дорог и снижает отдачу, нефть заложена в бюджет всего по шестьдесят долларов за баррель, а теперь и сами заводы, перерабатывающие эту нефть, страдают от последствий украинских атак — рента, основа всей конструкции, истончается с обоих концов. На уровне государства — бюджет, который больше не может расти, и выбор без выбора: нельзя одновременно вести войну, гасить дефицит, не душить инвестиции и не сжимать потребление; что-то должно сломаться. На уровне предприятия и домохозяйства борьба предельно конкретна — переживёт ли реальная зарплата новый виток инфляции, удержится ли рабочее место, когда военный заказ начнёт сворачиваться, хватит ли бензина доехать до работы. Эти уровни не параллельны, а вложены друг в друга: то, что внизу ощущается как подорожавшая корзина, пустая колонка и замороженный оклад, наверху записано строкой о дезинфляции.

Марксистская оптика обязана здесь удержаться от двух соблазнов разом — и от апокалиптики, и от благодушия. Балансирование «вокруг нуля» — не крах, но и не выздоровление; это исчерпание прежнего механизма роста. Резервы, которыми гасили противоречия, конечны; рента сжимается и вдобавок горит; дешёвых денег больше нет; рабочих рук физически не хватает; стройка, регионы и банки идут трещинами разом. Каждый запас прочности по отдельности подходит к концу, и сумма этих количественных исчерпаний готовит качественный порог — точку, за которой система не сможет работать по-прежнему и будет вынуждена перейти в иное состояние. Каким оно окажется, не предрешено: это решит соотношение классовых сил, а оно сегодня сложилось не в пользу организованного труда — потому вероятнее не вспышка, а долгая деградация, медленное проедание человеческого капитала и инфраструктуры под рапорты об управляемой стабильности.

И, наконец, главное: цифра 0,4% ничего не закрывает — она лишь перемещает вопрос. На бумаге всё уравновешено: бюджет свёрстан, инфляция «замедляется», ставку обещают снизить, топливный дефицит сулят унять к августу. Но кто на самом деле выиграл и проиграл, решится не в таблицах министерства. Это выяснится в другом — удержат ли реальные доходы новый налог и новую инфляцию; чем обернётся для оборонных городов сворачивание военного заказа, когда оно придёт; найдёт ли объективная сила работника, которой пока хватает лишь на личный торг, форму коллективного действия; и достанется ли наконец бензин той рассветной очереди в Севастополе, достроят ли дом, за который люди ещё платят, не урежет ли область последнюю сельскую амбулаторию — и успеют ли чинить то, что война и ставка ломают быстрее, чем это латают. Перегрев остудят. Вопрос в том, чьими руками и за чей счёт — и что останется в организме, когда опухоль наконец перестанут кормить.

Автор Савинов Максим

Цифры приведены по данным Минфина, Минэкономразвития, ЦБ, Росстата и сообщений профильных СМИ за конец 2025 — июнь 2026 года; прогнозные показатели регулярно пересматриваются. Изложенное — анализ в марксистской логике, одна из возможных интерпретаций; официальное, либерально-институциональное и кейнсианское прочтения тех же фактов расходятся с ним в выводах.