Ренат Латыпов: «Я рад, что спел партию Бориса вовремя»

Партия Бориса Годунова считается одной из самых сложных в басовом репертуаре. Не страшно было браться за нее?

РЛ: Абсолютно нет. Когда художественный руководитель «благословляет» тебя на такую партию, это дорогого стоит. Я очень признателен Евгению Дмитриевичу Хохлову за то, что он поверил в меня: доверил мне несколько лет назад партию Бориса Тимофеевича, а теперь – и партию Бориса Годунова. Главное – не думать о страхе, а просто начать действовать. Это было скорее любопытно. Именно любопытство всегда превалирует над страхом, что что-то может не получиться. Конечно, есть маленький страх за чисто технические моменты: вдруг ноту не так возьмешь... Но попробовать что-то новое всегда стоит.

Сколько времени ушло на подготовку этой партии? Как проходила работа над ней?

РЛ: С концертмейстером Ниной Робак мы начали ее готовить с конца прошлого сезона. Потом был отпуск, потом – перерыв. Даже к лучшему, что не получилось исполнить Бориса в начале сезона, и это произошло именно сейчас. В целом ушел год с перерывами. И хорошо, что было достаточно времени постепенно наполнять себя материалом.

Были какие-то особо сложные места, которые никак не давались, над которыми приходилось особенно тщательно работать?

РЛ: Да. Самым сложным, как ни странно, оказался именно первый монолог «Достиг я высшей власти…». На первый взгляд, вокальных затруднений там быть не может, но он оказался самым сложным моментом в опере относительно других сцен, которые даже больше и по смысловому наполнению тяжелее. Я не ожидал, что трудно будет именно в самом начале. Но в итоге справился с ним. К финалу всё больше погружался в партию, так что получилось передать все моменты и краски по восходящей до кульминации.

Какие впечатления остались после спектакля?

РЛ: У меня внутри до сих пор всё бурлит… У Мусоргского столько закопано глубинного психологизма… Когда в него погружаешься, это тебя полностью захватывает. Очень сложно после Бориса переключиться на что-то. Режиссер Оксана Штанина в плане поиска образа нашла какой-то ключик. Даже после репетиции эта роль меня не отпускала. Вроде, ты и находишься в реальном мире, но обособленно, весь в себе. Я был как бы с людьми и одновременно вне общества – это очень интересное состояние. Такого рода переживания у меня впервые.

Есть ли у Вас какой-то образец исполнения этой партии?

РЛ: У нас достаточно необычная редакция. Нет записей певцов, которые поют четко, как в нашей версии. Но меня впечатлил монолог в сцене смерти Бориса в исполнении Бориса Христова. Именно оно мне очень помогло, потому что в нем наиболее раскрыта человеческая сторона персонажа. Не сказать, чтобы я намеренно ставил перед собой эту задачу, но образ раскрылся очень хорошо. Хотелось максимально очеловечить образ Бориса, сделать его близким к зрителю, показать его внутренние переживания, терзания, мучения, то есть раскрыть в нем обычного человека, несмотря на то, что он наделен огромной ответственностью, властью и могуществом.

Какой образ в нем увидели Вы? Какого Бориса Вы сыграли?

РЛ: Человечного. Важно было передать то, насколько ему душевно и психологически тяжело, как ему сложно справиться с огромным давлением со всех сторон, внутренним ощущением несправедливости той ситуации, в которой он находится. Я совершенно случайно обратил внимание на, казалось бы, неочевидный факт – извержение вулкана в Перу, последствиями которого стали неурожаи, похолодание, эпидемии и голод на всем европейском континенте. Я читал, что Борис был действительно очень грамотным управленцем: принимал верные стратегические решения в плане управления государством, но просто совершенно случайно оказался не в то время не в том месте, стал жертвой обстоятельств непреодолимой силы: ухудшились климатические условия, народ стал голодать. Никакие рычаги власти не действовали на обезумевшую толпу. Всё, что ни пытался сделать Борис в рамках своих возможностей, – ничего не работало. При этом вокруг него постоянно были интриги и борьба за власть.

Какие впечатления у Вас после исполнения Бориса?

РЛ: На данный момент мне одновременно и радостно, и грустно. Я рад, что спел партию Бориса вовремя. Чисто технически ноты можно было спеть и пять, и десять лет назад. Но именно сейчас и вокальная форма позволяет, и в голове всё сложилось – есть чем поделиться со зрителем. Пока я не могу поверить, что спел Бориса. Десять лет назад, на момент премьеры спектакля, пел Пристава. Но вот всё, Борис спет! Хотя я считаю, что еще не спет. Он сейчас сделан скорее как набросок. Его надо будет дальше наполнять. Это еще не картина.

То есть, к следующему спектаклю он будет немного другой?

РЛ: Он всегда будет другой, в зависимости от многих факторов: эмоционального состояния, настроения... В жизни очень многое меняется, появляется новый опыт. Естественно, я буду стараться что-то привносить для пользы роли. На данный момент партия Бориса затронула меня наиболее глубоко. Но над ним еще надо работать. Он еще не готов.

Это была пробная версия?

РЛ: Конечно. Мне кажется, что его можно точить всю жизнь.

Есть ли у Вас любимая партия в репертуаре театра?

РЛ: Борис Тимофеевич в «Леди Макбет». Еще я очень люблю Варлаама. Конечно же, Бартоло... Последние два – такие яркие, комичные, живые, энергичные образы. В этом плане Борис стал для меня абсолютно другим драматическим опытом, потому что надо было действительно придерживать себя, чтобы совладать со своим характером и темпераментом.

Какие творческие планы на следующий сезон?

РЛ: Сейчас мы готовимся к премьере «Мастера и Маргариты». У меня там две замечательные партии – Ивана Бездомного и Первосвященника Каифы. Это сложнейший материал, его надо осмыслить. Там очень сложная музыка. Но я верю, что у нас всё получится! А что касается следующей крупной работы, я мечтаю сделать с Евгением Дмитриевичем партию Скарпиа в «Тоске». Знаю, что Пуччини для маэстро – особенный композитор, поэтому возможность попробовать свои силы в этой партии – огромная честь и ответственность для меня!