Философия хозяйства. Живое и неживое

В.А. Павлов, В.Ф. Гальцев, Р.Ю. Максишко, гости

Взгляд с позиций отца Сергия Булгакова

Семинар № 4. Из цикла «Экономика витальности»

Максишко: Мы продолжаем обсуждать витальность. Сегодня у нас доклад Виктора Александровича Павлова на тему «Философия хозяйства. Живое и неживое». Прошу.

Павлов: Сначала небольшое вступление. Однажды на Сейшелах на пляже я обнаружил совершенно немыслимое количество самых разных следов на песке: птиц, каких-то летучих обезьян, людей. И тогда я понял, что философия, собственно, так и устроена. Мы смотрим на следы, пытаясь реконструировать, кто же эти следы оставил, и это и есть философия. Очевидно, что каждый, кто бегал по песку, имел какие-то свои цели: одни убегали, другие догоняли, третьи охотились на тех, кто убегал и догонял.

Максишко: И никто из них не думал о том что оставляет какой-то след.

Павлов: Да. И при этом, глядя на след, невозможно реконструировать, какой же процесс происходил в каждом индивидуальном случае. Надеюсь, аналогия понятна: философы есть, а философии, по моему разумению, нет, потому что каждый из философов отвечает исключительно на свой вопрос, который принадлежит только ему, и он несет его, отвечая на него. И вот это отсутствие общей философии для меня означает также и отсутствие общего уровня, потому что вопросы каждый раз уникальны, и они держатся только на людях. И никто, какой бы текст он ни написал, не даст тебе ответ и не скажет, по большому счету, на какой же вопрос он отвечает. Мысль изреченная, вы сами знаете, что есть…

Максишко: Ты предлагаешь на этом закрыть семинар, не начиная?

Гальцев: Нет, просто Виктор решил пофилософствовать по поводу того, что такое философия, и тем самым продемонстрировать, что он философ, хотя философии, по его словам, нет 😊.

Павлов: Да, есть люди, которые задают себе посконно-сермяжно-домотканные вопросы, но целостной науки философии нет, и я думаю – я не один такой. Итак, хозяйство…

Гальцев: Подожди. Раз ты сделал такое вступление про философию, каков его смысл? Это ты к чему?

Павлов: К тому, что отец Сергий Булгаков отвечал не на те вопросы, про которые написал, он держал про себя какие-то другие. Я продолжу?

Гальцев: Давай мы все-таки немного отвлечемся на твою преамбулу. Ты верно заметил, что философия отвечает на некий вопрос. Но вообще – как правило – философ сначала формулирует свой вопрос, чтобы потом дать на него некий ответ. Но далее, ты говоришь, что философию Булгакова мы видим, а вопрос не можем понять. Я бы с этим не согласился. Да и Булгаков не дает такой повод. Более того, он несколько раз ставит вопросы, на которые основательно отвечает, и это у меня не очень увязывается. Я с удовольствием пообсуждаю с тобой, что такое философия, как она отвечает на вопросы, и наука ли она, но зачем тебе понадобилось такое рассуждение?

Павлов: Чтобы сказать, что человек глубоко и искренне верующий, прошедший довольно тернистый путь от марксизма через Шеллинга до своих идей о хозяйстве, при всем этом оставил большое количество неотвеченного, хотя он был уверен, что ответил. К сожалению, существует только первая часть книги «Философия хозяйства». Вторую часть он не написал.

Гальцев: И тем не менее эту первую часть он использовал как диссертацию, и даже защищал ее.

Максишко: Виктор, правильно ли я понимаю, что в твоем представлении Булгаков, написав свой труд и поставив определенные вопросы, на них не ответил?

Павлов: Нет. В тексте он на них ответил. Но его рамки, были безусловно несколько более широкими.

Максишко: Как минимум его протоиерейский сан расширял эти рамки.

Павлов: Но все, что могло бы быть связано с Богом в тексте по большому счету отсутствует.

Максишко: Не согласен, присутствует, причем местами весьма значительно.

Павлов: Вопросов по отношению к тому, что написано, большое и богатое поле. В конце я попробую еще раз выйти на эту тему. Итак.

Гальцев: Подожди. Для меня тоже очень важен этот вопрос, который ты закинул, что существенно располагает саму тему определенным образом и обозначает твои претензии. Степень их удовлетворенности и раскрытия – это второй вопрос. Дело в том, что Булгаков ведь специально применил здесь словосочетание «философия хозяйства» и раскрыл это особым образом, сказав, что системы, такой как гегелевская, например, у него нет, что он вскрыл некие метафизические основы, а также описал несколько научных или околонаучных подходов к этой теме. Вот это все вместе он назвал неким словом «философия», но претензия на философичность и глубину не явлена. На мой взгляд, он удовлетворился указанием на многообразие подходов и способов исследования темы.

Павлов: Владимир, вообще-то говоря, в сочетании с тем, что сказал я, это есть некоторое очень мощное заявление, но заявление это не конгруэнтно тому, что Булгаков держал. Оно явно уже. Удовлетворился ли он? – Да. Диссертацию защитил? – Да. Написал бы вторую часть, может быть, мы бы обсуждали это по-другому.

Но тем не менее, коллеги, давайте я все-таки сдвинусь в направлении версии хозяйства по Булгакову, который практически в самом начале книги дает нам некое широкое определение: «Хозяйство есть борьба человечества со стихийными силами природы в целях защиты и расширения жизни, покорения и очеловечивания природы, превращения ее в потенциальный человеческий организм».

Идея организма и механизма у Булгакова сквозная. И здесь он говорит, что хозяйство есть действие, направленное на защиту жизни с целью освоения ее все более и более широких контуров, как то: «Превращение космического механизма в потенциальный или актуальный организм, преодоление необходимости свободы механизма организмом, причинность и целесообразность». Пока этот заход представляется хорошим, но непонятно, что дальше.

Затем Булгаков делает шаг, который связан со второй частью моего доклада – живое и неживое. «Хозяйство есть выражение борьбы двух метафизических начал: жизни и смерти, свободы и необходимости, организма и механизма». И еще: «Хозяйство есть трудовая деятельность». Труд по версии Булгакова – это то, что смыкает живое и неживое, является мостом между этими двумя пока плохо определимыми заявлениями. Хочется сказать «категориями», но пока их трудно так назвать. Признаком хозяйства является трудовое воспроизведение или завоевание жизненных благ – материальных или духовных – в противоположность их даровому получению, различение между природой и человеком. А то, что можно взять непосредственно, сорвав гриб, к хозяйству отношения не имеет.

Максишко: Сорвал, значит уже трудовое действие совершил.

Павлов: Не совсем. Трудовое действие должно быть целеориентированным. Но при этом различение – трудом или даром – у Булгакова идет постоянно. Он обращает внимание на то, что человек либо получает нечто в результате трудового усилия, либо оно сваливается на него чудесным образом с неба.

Следующий сильный заход – это заявление о том, что всякий хозяйственный акт является слиянием субъекта и объекта. Булгаков, постоянно демонстрируя субъект-объектную связь и апеллируя к разным предшественникам от Платона до Шеллинга с его натурфилософией и тождеством духа и бытия, в этот момент вдруг останавливается и говорит, что это то, на что надо обратить особое внимание.

И тогда в рамках различения субъекта и объекта Булгаков начинает все время обсуждать труд как сложную композиционную сущность, в которой происходит одновременно субъективирование объекта и объективирование субъекта. Для него – это непрерывно длящийся процесс, который разворачивается на границе субъекта и объекта в нашем каноническом понимании. И этот процесс требует постоянного поддержания. Шеллинг в этом смысле является для Булгакова неким кумиром, и тезис Шеллинга о том, что природа есть бессознательный дух, а дух есть осознающая себя природа, для Булгакова становится основополагающим.

Переходя к описанию того, как устроено хозяйство, отец Сергий отмечает, что, если мы представим себе хозяйство как организм, то вдохом для него является производство, а выдохом – потребление. То есть, в хозяйственном процессе мы делаем два принципиальных действия: потребляем и производим.

Дальше Булгаков вводит тезис о коммунизме жизни и смерти, имеющим отношение ко всему, а также обсуждает тождество живого и неживого – смертность жизни и потенциальную возможность оживления всего того, что сейчас представляется неживым. Мне этот тезис особенно понравился.

Максишко: Ты еще забыл сказать про творчество, которое раскрывается у Сергея Николаевича в двух форматах: как божественное или произвольное – из ничего, из пустоты, и как хозяйственное или человеческое – ограниченное и всегда детерминированное некоторой данностью: материей, условиями природы или жизни, культурой, социумом, отношениями с другими людьми и т.п.

Павлов: Да. А теперь – схема.

По версии отца Сергия Булгакова существует непрерывный трансцендентный переход из смерти в жизнь и из жизни в смерть, или в неживое. Живое и неживое у него зачастую синонимы.

Максишко: Трансцендентный для чего, или для кого?

Павлов: Для смерти трансцендентный переход в жизнь и наоборот – для жизни трансцендентный переход в смерть. Но видение целого – я это рисую как общую рамку – Булгаков каким-то образом умудряется проскакивать.

Вот такую лемнискату он и называет коммунизмом и всеобщностью жизни. И дальше он достаточно активно обсуждает тезис, или предположение о том, что существует только смерть, а жизнь – это лишь некий узор на ее поверхности. И это один ход. А второй ход – что, вообще-то говоря, существует только жизнь, которая может замирать и сохраняться в потенции, и в этом смысле монизм жизни, ее ритм, целостность и единство – обозначим его как панзоизм – противостоит взгляду о пантанатизме смерти.

Булгаков заявляет это как метафизическую гипотезу, которая и представлена на моей схеме объемлющей рамкой, о том, что жизнь является…

Максишко: Смертью.

Павлов: Нет. Что жизнь первична, и что на самом деле существует только она, но выраженная иногда в замирающих формах бытийствования. И здесь Булгаков ссылается на Платона, Плотина, Бёме, Баадера, Шеллинга, Владимира Соловьева.

Дальше в тезисе о том, что существует только жизнь, представленная разными видами, в том числе и потенциальной, либо остановленной, а смерть есть лишь способ сжаться и пересидеть неподходящую для активной жизни фазу, у Булгакова проскакивает божественный мотив о переходе жизни в смерть и последующем воскрешении как торжестве жизни. Там в буквальном смысле так и маячит светлый образ «в белом венчике из роз».

Затем отец Сергий выдает очень интересное для меня положение о том, что материя, организованная жизнью, – это уже тело. А тело есть совокупность органов, посредством которых жизнь овладевает мертвым пространством. Он вообще-то говорит, что материя всегда каким-то образом самоорганизована. И эту организованность он и называет телом, а коли у тебя есть эта организованность, то через нее и идет процесс овладевания тем, что выглядит как мертвое пространство. И, соответственно, космос является потенциальным телом живого существа. У нас нет границ! Вопрос только в том, в каких формах мы сможем или не сможем осуществлять эту экспансию.

Потом у Булгакова идет замечательное, я бы сказал «диетологическое» рассуждение о питании, где питание понимается не в обычном нашем бытовом представлении – в виде еды, а как поедание нами мира. То есть, каждым вздохом, каждым глотком, каждым куском чего бы то ни было мы едим мир, поскольку в каждом из этих кусков, в каждом из наших кислородно-азотных захлебов удерживается вся вселенная. И в этом смысле мы всегда существуем как некоторый специфически для нас организованный, но не очень значимый элемент вселенной, и жизнь тогда представляется способностью принять мир, или питаться миром.

Дальше отец Сергий начинает раскручивать богословский тезис, что еда есть причащение плоти мира. Тут же у него возникает аналогия с церковным таинством евхаристии – соединения с Богом путем причащения хлебом как телом Христа и вином как Христовой кровью. Любое действие человека евхаристично, ибо он и есть то самое, через что потребляется мир. Для этого не обязательно ходить в церковь и ждать от батюшки тридцать граммов кагора. Абсолютно любое твое действие – и ты уже творец, ты приобщен.

Эту возможность потребления Булгаков фиксирует как принципиально основанную на метафизическом коммунизме мироздания. У него коммунизм – это не вульгарное представление Маркса и его последователей о социальном устройстве, но некая всеобщность и изначальное тождество всего сущего. Если мы являемся элементами этого мира, то будучи в нем возникшими, мы уже никуда из него не денемся. Мы ему тождественны, и остаемся в нем навсегда. Мы можем существовать, будучи представленными в любой форме, но никогда не исчезаем, хотя структуры могут быть разными, и никуда не деваемся как совокупность элементов этого мира. Хороший тезис.

Ну, и дальше возникает закономерный и логичный вопрос: что же связывает субъект и объект? Ответ прост – это живой труд. Именно труд выводит мое Я в мир реальности и тем самым снимает дихотомию субъект-объект. Булгаков уверяет, что труд – это некая человеческая актуальность, объективированная вовне и тем самым объективирующая мир. То есть, человек целеориентированный на что-то, меняет нечто в мире и объективирует его, и тем самым объективирует себя. Он все время представляется элементом струны, которая вибрирует. И труд по версии Булгакова есть живое единство субъекта и объекта.

А теперь последняя часть моего сообщения. Являясь базовым экономистом, я в свое время на экономическом факультете МГУ слушал политэкономию капитализма, политэкономию социализма, проходил спецсеминар по «Капиталу», изучал способы генерации законов политэкономии социализма, непрерывно занимался историко-политической экономией, но у меня все время было ощущение, что нечто важное и существенное постоянно ускользает из этой достаточно тотальной и искаженной марксистской гносеологии. В этом познании мира чего-то не хватало! И тут вдруг я читаю «Философию хозяйства» и вижу совершенно потрясающую фразу: «Политическая экономия, хотя от самого своего возникновения не расставалась с принципом труда, но в следствие низкой степени философской сознательности и ограниченности ее духовным горизонтом она не знала, как ей воспользоваться этим принципом».

И действительно, достаточно проявится всего лишь низкой степени философской сознательности и ограниченности духовным горизонтом, и все, ты будешь всем рассказывать про закон опережающего развития производства средств производства над производством средств потребления при социализме, будешь писать толстенные тома, и ленинградская школа политэкономии будет биться с московской, решая вопрос об исходном отношении социализма: планомерности в Ленинграде, или пропорциональности – в Москве. И вот это у них считается важным!

Гальцев: Забавно 😊.

Павлов: Я не шучу. И это не физика, и не математика. Это экономика, где вообще нет никаких законов природы.

Максишко: Прямо как у Свифта, ученые Лилипутии вели споры о том, как правильно разбивать вареное яйцо: с острого конца, как считала партия остроконечников, или с тупого, как противопоставляла партия тупоконечников. В результате эти высоконаучные дискуссии превратились во вражду, которая в итоге привела к войне.

Павлов: Да. Например, Сергеев из ленинградской школы однажды в прямом смысле подрался с Сабуровым на каком-то политэкономическом симпозиуме. Представляешь, не на шутку сцепились планомерность с пропорциональностью… А ведь был еще диспут об исходной и основной категории.

Максишко: И если теперь представить себе, что труд – это совсем не тот труд, как мы это себе представляли всю нашу комсомольскую жизнь, а некий метафизический элемент связи живого с неживым, являющийся способом очеловечивания природы и космоса, то получается, что труд в Булгаковском понимании, будучи положенным в основу привычной нам политэкономии, выворачивает ее в совершенно иную плоскость, немыслимую для классических политэкономов.

Павлов: Да, верно. Но понимаешь, Маркс в этом смысле тоже был умнее своих текстов, как и Булгаков, для меня.

Максишко: Он все свел к классовой борьбе, прибавочной стоимости и т.п., но, по сути, к труду, как его описывает Булгаков, это не имеет никакого отношения в принципе.

Павлов: В общем-то да, но у Маркса и задача была другая. На самом деле его заход на опредмечивание и распредмечивание был очень перспективным. Но, такое ощущение, что он просто соскочил с темы. Таких умных деятелей, как Маркс, в Европе к тому времени было десятка полтора, и когда какой-то Шеллинг начинал вдруг обсуждать философию, Маркс все прекрасно понимал. Но, вот ведь незадача, не берут тебя немецкие князья в услужение, а жить как-то надо, и тогда Карл Генрихович подумал: «А пойду-ка я да обдурю пролетариат».

Максишко: Бедный еврейский мальчик. Если мне память не изменяет, он ведь буквально обивал пороги курфюрстов, чтобы получить должность придворного философа.

Павлов: Да, так и ходил и говорил: «Возьмите, дяденьки, буду ученым евреем при губернаторе». А ему отвечали: «Слушай, юноша, все места заняты, своих нахлебников хватает».

Да. Так вот, теперь попробую отнестись к тому, о чем в начале семинара спросил Владимир. Честно говоря, вокруг на самом деле больше ничего и нет: снят человек как предчувствие космоса, снята субъект-объектная ситуация, снята позиция жизни и смерти, выдвинута гипотеза тотальности жизни. Дальше что?

Максишко: Я бы сказал, что у Булгакова есть еще важный тезис об обреченности человека на труд. Человек вынужден трудиться, ибо его труд не является в полном смысле свободным.

Павлов: Да, принуждение к труду отец Сергий обсуждает. Но мне кажется, что это у него уже сильный налет марксизма. «Музыкой навеяло».

Максишко: А по-моему, это было навеяно его богословскими заходами, поскольку в книге «Философия хозяйства» речь идет о том, что истинное творчество относится к божественному началу, а человек, в силу своего подобия Богу, может что-то делать, но не из ничего, не из произвола, поскольку так творить в прямом смысле он не может, а из некой данности: материи или энергии. И Господь после грехопадения Адама просто обязал человечество трудиться и «в поте лица своего добывать хлеб свой».

Павлов: Тут вот какая штука. Ведь на самом деле, каждый из нас может инстинктивно отличить хозяйство от хрематистики, или современного расхожего понимания экономики. Глядя на какой-то пример или образец, мы с очень большой вероятностью определим, где здесь хозяйство, а где – битва во имя получения прибыли. И эта недоговоренность Булгакова по поводу форм жизнедеятельности и непрописывание их возможностей меня лично очень сильно смущает. В мыслях-то они по-видимому были, а в тексте – нет, не появились, остались где-то за кадром, а потом, вероятно, из-за болезни просто не успел.

Максишко: Ну, да. Сергей Николаевич не описывает подробно структуру хозяйства, его содержание и наполненность рабочими процессами.

Гальцев: Применить это невозможно.

Павлов: Он говорит: «Если принцип верен, то обсуждать что бы то ни было по-иному бессмысленно, кроме как через перетекание жизни в смерть и из смерти в жизнь, через динамику живого-неживого, через возможности космической экспансии человека как некой странной метафизической данности. Ход с моей точки зрения весьма сильный.

Вот мы тут с Романом недавно написали статью про черноморское экономическое сотрудничество, которая, по сути дела, стала попыткой прямого применения Булгаковского подхода к некоторому региону. И попытка эта оказалась не самой плохой, но фактурности в ней все равно мало.

Исследователи и практикующие экономисты, которые обсуждают экономику в подобном залоге, единичны. И хотя все мы живем в хозяйстве, никто массово и серьезно не обсуждает, например, те затраты и инвестиции, которые мы осуществляем не во имя получения некоторых благ и прибыли, а направленные на функционирование окружения. Мы ведь знаем, что существуют три вида обмена: реципрокный, редистрибутивный и товарный, и нам до сих пор непонятно, чего из них на самом деле больше. Не факт, что товарности. Живя на самом деле в хозяйстве, мы ведем себя как политэкономы с низкой степенью философской осознанности…

Максишко: Как рыночные животные 😊.

Павлов: …со скудностью духовных горизонтов. И при этом еще делаем вид, что живем в какой-то автономии. А автономия-то иллюзорна! И этот разрыв бесконечно воспроизводится: хозяйство и хрематистика. Хозяйство – это то, что держит нас за живое, а внешние фантомы – деньги, успех, конкуренция – заставляют нас вести себя так, будто нет никакого хозяйства, а есть рынок, мировой рынок, биржи, конкуренция, экономико-политические структуры, макропроцессы. Такой способ постоянно выталкивает нас из состояния жизни. Помните мою схему с позапрошлого семинара?

Есть пространство реальности, все время интрузивно втекающее в пространство действительностей. Жизнь и смерть в этом соединенном смысле существует только на границе пространств.

Максишко: И поскольку эта граница постоянно меняется, то все то, что вчера было смертью, может стать жизнью, и наоборот.

Павлов: Но существуют также и удивительные существа, которые добровольно или под давлением внешних обстоятельств отрываются от границы жизни и смерти, и становятся социальными животными. Поэтому, когда я вижу счастливых людей в рекламе будь то мороженого, или прокладок, я понимаю, что они мертвы. Они в зоне действительностей встроены в неживую социальную систему. От подвижной области постоянного перетекания неживого в живое они оторвались. И тогда они будут радостно рассказывать друг другу про 5% кэшбэка, про скидки и черные пятницы – в общем-то симпатичные люди, жаль только мертвые. Вот такая с ними случилась незадача. Из нынешнего деятельностного состояния работы жизни и смерти они выпали. И смотреть на них грустно и даже прискорбно. Когда-нибудь они, может быть, и вернутся в область жизни, но это случится потом, и только через их собственный распад.

Максишко: Погоди, Виктор, а как быть с Булгаковским различением индивидуального человека и человечества?

Павлов: Там все то же самое.

Максишко: Ты сейчас говоришь о некоторой омертвевшей социальности, в которую эти люди выпали, ушли от границы постоянного перетекания из неживого в живое, и стали мертвыми. Осоциалились и тем самым – также омертвели. Но у Сергея Николаевича идет противопоставление человека и человечества в обратном порядке. Он пишет, что это человек мертв, а человечество всегда живо и бессмертно.

Павлов: Здесь не обратный порядок. Это история о преходящем состоянии конкретной соорганизованности и все время существующего человечества. Я умру, как и все мы, но человечество не умрет. И человечество как все время воспроизводящееся образование всегда живет на границе жизни и смерти. Но социум, или социальный механизм, не есть человечество.

Максишко: Кстати, в этом же залоге Булгаков обсуждает культуру как хозяйство. Культуру он представляет как некую человеческую надстройку, относящуюся не к человеку, а к человечеству, и ее можно рассматривать как еще одну обобщающую рамку. Почему у тебя социальность мертвая? Этого я никак не могу понять.

Павлов: Потому что они как элементы социальности оторвались от смерти.

Максишко: От границы жизни и смерти.

Павлов: Да, от границы жизни и смерти.

Максишко: По рисунку выглядит так, что любой социум мертв. Это так?

Павлов: В любом социуме существуют люди, живущие на границе – маргиналы, и люди, живущие в пространстве действительности.

Максишко: А внутри интрузии? Кто там живет: какие-то космические силы и процессы?

Павлов: Это реальность. Я ее пока специально не обсуждаю.

Максишко: То есть, если социум формируется на границе, то он живой.

Павлов: Нет, формируется он только за границей. Ну, извини, ты же в виде своих экскрементов постоянно умираешь.

Максишко: Ну, да.

Павлов: Вот. Это оно и есть. И этих экскрементов может быть много. Социум – это же более емкая история, там много чего есть.

На самом деле на этом я свой доклад закончил. Давайте приступим к обсуждению и вопросам.

Гость: А где же культура? Вы все время говорите о хозяйстве, а в культуре ведь человек тоже совершает действия, чтобы что-то преобразовать и изменить. Любое хозяйство это уже культура.

Павлов: Я попробую ответить, начиная с классики. Однажды Ганс Йост устами одного из героев своей пьесы «Шлагетер» сказал, что когда он слышит слово культура, то его рука тянется к пистолету. Потом эту емкую фразу приписывали Герингу, Гиммлеру и даже Геббельсу.

Смотрите, человечество в ходе своего развития вырабатывает некоторые культурные образцы, которые фиксируются в деятельности, в правилах поведения, в отношениях, нормах, законах и т.д. В итоге культура достаточно быстро омертвевает и становится самодовлеющим фактором, и говорит, и указывает человеку, как он должен вести себя и в соответствии с каким образцом. По-другому вести себя нельзя, потому что правила таковы. И если человек сопротивляется нормам, тогда его называют некультурным или антикультурным и относятся к нему соответственно.

Но тут на сцену выходит Ницше и говорит: «Культура – это всего лишь оболочка текущего существования, и пока мы не выйдем за ее границы и не уничтожим в себе преходящее, замкнутое по времени, слабое и конечное мы не станем сверхчеловеками, а останемся такими же убогими, как и были, ограниченными нормами, которые нам вменены и заданы». И дальше в его рассуждениях становится ясно, что культура – это плохо, и человек должен набраться окаянства, и выйти за границы культуры. Именно так. Другое дело, что немецкие фашисты нашли отвратительные и изуверские способы выхода из культуры, но сама идея выхода из культурных ограничений верна.

Помните, был такой дивный парень Дик Фосбери. До него в высоту прыгали перекидным – разбегались и прыгали. Примерно 2 метра. Брумель – 2.21. Потом вдруг приходит американский студент-спортсмен и говорит: «Прыгать надо спиной», и прыгнул. Теперь эта техника известна как фосбери-флоп. Что произошло? Человек вышел из культурного ограничения данности и тем самым создал новую культурную норму, и теперь уже никто не понимает, как можно прыгать по-другому.

Максишко: Ножницами 😉.

Павлов: Точно. Культура – это одновременно становящееся, ставшее и убивающее вас, а с другой стороны, – это то, что следует преодолеть, и тогда может быть создан новый культурный образец, если старый вас уже только тормозит. Нет ситуации, что культура – это хорошо, а антикультура – плохо.

Гость: Я по-другому понимаю слово «культура». Культура – это когда человек что-то преобразовывает и изменяет нечто природное. Если он вырастил новый сорт пшеницы, который теперь где-то живет и произрастает, какие тут ограничения?

Павлов: Все так. Теперь этот сорт пшеницы существует в перечне возможностей человека, и все начинают так сеять. А потом приходит академик Лысенко и говорит: «Все это было неправильно. Все силы – в кустистой пшенице. Отныне сеем другое». А у вас уже все поля засеяны, все ведь культурно сделано. Разве не так?

Нет. Культурная норма всегда переходит границу, превосходит ее и живет, пока ее не снесет следующая норма.

Вы никогда не обращали внимание на мертвенность музеев? Для меня что по кладбищу ходить, что по музею. На кладбище – одни надгробья и таблички с рядами. В музее – возникает такое же ощущение. Иду по музею и вижу картину «Рождение Венеры», Боттичелли, холст, масло. Девушка симпатичная, не спортивная, правда, но не беда. И пока я не осознаю, что это начало Ренессанса, что это новая комбинация цветов и красок, или пока я не увижу некие инновации импрессионистов или пуантилистов, я хожу там вокруг этих экспонатов, как среди склепов. Это нечто застывшее. И если оно не сидит во мне, как в художнике, и мною не освоено – это кладбище.

Поэтому культурная норма неизбежно вынуждена преодолеваться, поскольку неизбежно само взаимодействие жизни и смерти, смерти и жизни. И оно каждый раз возникает на несколько ином материале, нежели был предыдущий вдох. Конечно, существуют какие-то границы для каждого социума, за которые не стоит выходить, и это тоже может держаться как культурная норма. Но, вообще-то говоря, культура – это страшная штука, особенно когда она превращается в тотальную, и идеи нормативов культуры и образцов становятся доминирующими. Люди, которые живут только в этой клетке, или в этом зоопарке, несчастны.

Гость: Давайте я лучше сниму свой вопрос. Потому что если я влияю на спортсмена, воспитывая его, чтобы он стал сильнее, быстрее, выше, я готовлю его к какой-то хозяйственной деятельности, чтобы он дольше жил, был здоров…

Павлов: Вы говорите о спорте высоких достижений? Дело в том, что в этом случае жизнь спортсмена делается существенно короче. Большой спорт долголетию не способствует.

Гость: Но все равно, я ведь меняю спортсмена.

Павлов: Да.

Максишко: Виктор, позволь мне вернуться к твоей схеме. Получается, что хозяйство все время концентрируется вокруг границы жизни-смерти. Это единственное место, где оно возможно. В реальности у нас нечто божественное – мы это не можем обсуждать, во всяком случае пока не обсуждаем. В действительности же лежит омертвелое социальное. Это тоже вне рамок обсуждения.

Павлов: Капитализм.

Максишко: И культура. А все живое, переходящее в смерть, и неживое, переходящее в жизнь, – бесконечный процесс, который и есть хозяйство. Так?

Павлов: Да.

Максишко: То есть, витальность, понимаемая нами как жизненность, будет там же рассматриваться.

Павлов: Да, на этой же границе. Но у этого явления есть и другая сторона. Если метафизическая гипотеза о тотальности жизни верна, то витальность – это потенциальное и актуальное проявление этого.

Максишко: Теперь, если вспомнить, с чего мы начинали на семинаре, где я говорил о создании понятия витальности, то заданная мной матрица из двенадцати ячеек, по сути дела, заполняется лишь в нижнем слое физического тем содержанием витальности, которое обсуждается сейчас. Получается, что витальность находится только там (красная зона на схеме), потому что верхние слои душевного и духовного всегда живы. Они живут в другом измерении и им дела нет до различения смерти и жизни. Это не их основа. В душевном и духовном нет этого постоянного перехода из жизни в смерть и обратно. Эти сферы перманентно исполнены вечной жизнью, которую сами могут вдыхать в неживое, превращая его в живое.

Смерть же находится лишь внизу матрицы. Материя смертна, не дух. И более того, материя без духа вообще мертва. Но ее можно оживить.

Павлов: Да. И оживляется она духом.

Максишко: Именно! Но дух-то сам по себе находится в высших ячейках матрицы.

Павлов: Не всегда.

Гальцев: Можно я в этом месте сделаю маленькую ремарку? Познание тоже можно отнести к хозяйственному процессу, поскольку оно является процессом освоения мертвого объекта. Булгаков в одном месте сделал такой подход – правда это были незначительные два абзаца, но все же. Причем…

Максишко: Точнее – оживления мертвого объекта.

Гальцев: Да. Оживления. Но тогда у него не было деятельностных схем или феноменологических, поэтому он представил себе процесс познания как освоение объекта путем добывания из него разных смыслов. При этом объектом является сам человек. То есть, с одной стороны, он является добывающим субъектом, а с другой – тем объектом, посредством которого он добывает знания. И тогда это можно вставить в одну из твоих верхних клеток (в матрице витальности), поскольку тем самым процесс хозяйства переносится еще и в другие сферы.

Максишко: Спасибо тебе за замечание. Да, я согласен. В принципе, еще до того, как мы стали двигаться в сторону Булгакова, в нашем внутреннем языке было различение субъект-объектных отношений, субъект-субъектных и субъект-спиритуальных. И когда ты начинаешь рассматривать субъект как объект – себя самого как объект в рамках субъект-субъектных отношений, ты благодаря этому выходишь на другой уровень осознанности, вступая в более высокую ячейку матрицы.

Гальцев: Подожди. У тебя по контексту получаются либо субъект-объектные отношения в Булгаковском смысле – хотя это грубые слова, и они мало то описывают, либо субъект-субъектные. Но тут скорее всего субъект и его вторая натура.

Павлов: Alter ego.

Гальцев: Да. Булгаков называет его…

Максишко: Я и не-Я?

Гальцев: Нет, – мэон, кажется (от др.-греч. μή ὄν – одна из разновидностей небытия, чистая потенция), который уже загружен в подсознание субъекта, и тот оттуда его извлекает.

Максишко: Отлично! Значит, у нас витальность прорывается из чисто физического слоя в более высокие ячейки матрицы.

Павлов: Без сомнения.

… долгая пауза…

Гальцев: Ну… Я вообще-то не понял план нашего сегодняшнего семинара, если он, конечно, есть. Но я прочитал Булгакова и воспринимал его метафизику и его философию совсем под другим углом зрения. В чем смысл семинара? Просто обменяться мнениями по поводу прочитанного, кто что понял и о чем там речь? Но это только первый шаг. Для нас этого недостаточно. Я думаю, что правильнее было бы вставлять понятое в контекст нашей задачи и что-то делать со всем этим. Нам же на самом деле надо как-то проработать этот материал, если воспринимать его как материал.

Павлов: У меня же был некий заход: попробовать с Булгаковской точки зрения приладиться к любому известному нам экономическому подходу.

Гальцев: Позволь я задам вопрос, немного опережающий твой ответ. Дело в том, что у Булгакова – это не точка зрения. Это некая метафизика. Она выполнена в немецкой классической традиции Фихте и Шеллинга. Можно сказать – в канонической традиции. И вся эта метафизика по сути вытекает из хорошо поставленного фундаментального вопроса: как возможно хозяйство? Она при таком идеалистическом вопросе выпрыгивает у Булгакова, как чертик из коробочки, выстраиваясь почти автоматически. И она неплохо ложится на душу, с нею «весело шагать по просторам», но метафизика – это всего лишь метафизика, которая собирает в некий единый узел наш глубинный ценностной уклад, связанный с христианством, любовью к платонизму, гегельянству. Но с точки зрения философии автор только высвечивает подобного рода метафизическую программу и совершенно очевидно к завершению первой половины книги показывает ее же ограниченность. Все прочие метафизики у него представлены в критическом ключе. Никакого развития, кроме метафизики как таковой он не предлагает, собирая лишь некоторый пакет идей. И дальше у Булгакова уже идет переход к обсуждению экономических подходов научного толка, то есть, он спускается на уровень ниже и начинает перечислять, кто чего придумал от марксистов чуть ли не до Гуссерля. Но это уже касается экономики как научной парадигмы. В этом состоял его обзор – высказать пакет идей на момент столетней давности. Идеи собираются в философии, а научные концепты собираются в науках. Понятно, что на сегодняшний день практически все экономические теории продемонстрировали свою однобокость, слабость, неуниверсальность, и свою потенцию в очень ограниченном классе задач. Жизнь же вообще ставит задачи гораздо более интересные и сложные, которые явно не по зубам политэкономии.

Павлов: Столетняя политэкономия на фоне нынешних экономистов выглядит еще вполне…

Гальцев: Дело в том, что сама современность преодолевает политэкономию, и щелкает ее задачи, как орехи. Ни одна экономическая теория на сегодняшний день не описывает происходящих событий и не дает уверенных подходов к тому, к чему вообще-то говоря стоит применять экономику, чтобы что-то просчитать, и как это послужит человечеству. Все сильно измельчало. Я, например, воспринимаю это, как некую картинку.

Но теперь нам нужно понять, что же мы делаем. Наша-то какая цель? Метафизика, конечно, прекрасна, но она, будучи абсолютно беззубой, не может решить никаких задач.

Максишко: Я, например, читая Булгакова, слушая сегодня доклад Виктора и участвуя в нашей дискуссии, вижу, что, прежде чем заниматься каким-то частностями, пусть даже и весьма практическими, нам обязательно необходимо застолбить определенные мировоззренческие вехи. И в данном случае Булгаков показывает один из путей, как это делается. Моему внутреннему существу очень близко и симпатично рассматривать экономику (когда-нибудь через какое-то количество лет, когда наступит время практических решений) не так, как ее рассматривают сейчас, а через понятия, выстроенные и выуженные из Булгаковской метафизики. Мне это представляется весьма перспективным ходом, и когда Виктор рисует схему с интрузией реальности в действительность и определяет место хозяйства на границе постоянного перетекания жизни и смерти, живого и неживого, мне это дает такой прожектор, который высвечивает область, куда надо идти и исследовать ее. Там же все покоится во мраке непознанного, и увидеть что-то можно только пролив на это некий метафизический и мировоззренческий свет. Так же туда ложатся и твои представления о феноменологии Гуссерля. Это тоже своего рода прожектор. И мои представления об антропософии как о духовной науке, которые я вычитал из текстов Штайнера. И тогда у это таинственное пространство начинает структурироваться. Я не знаю, каким образом это происходит – это надо будет еще отрефлексировать, но я вижу, что бесформенные прежде массы начинают мало-помалу оформляться. И это происходит именно на метафизически-мировоззренческом уровне. То есть, не бьющиеся в обычном смысле между собой мировоззрения вдруг начинают становиться конгруэнтными. Они как-то включаются в некую более обширную рамку.

Павлов: Различение организма и механизма, которое активно использует Булгаков, в практическом применении даже к современной экономике на макроуровне работает достаточно эффективно. Правда, в этом направлении мало кто двигается. Можно взять, к примеру, вопрос о роли фиатных денег, которые печатает наш Центробанк или их Федеральный резерв. Эти деньги не имеют никакого соотнесения с имеющимися активами и не подкреплены ничем: ни золотом, ни иными видами товаров, ни весомыми гарантиями; и используются лишь в целях балансировки инфляции. И когда ты начинаешь понимать, что 40% производимой в мире еды выбрасывается – это явно действие некоего экономического механизма, а вовсе не экономического организма. Механизм молотит так, что совершенно не обращает внимания на ошибки, косяки и перекосы. Ты можешь оценить только их размерность.

Или, если взять зеленую энергетику, – это вообще отдельная тема…

Максишко: Переработка гигантских лопастей отработавших свой ресурс ветровых генераторов – это просто бессмысленная затея. Цена вопроса такова, что проще зарывать их в песок Сахары. Вот тебе и радость по поводу экологии.

Павлов: Зеленая энергетика – это абсолютно политическая история. К нормальной экономике она вообще ни имеет никакого отношения.

Гальцев: Давай продолжим про Булгакова.

Павлов: Да. Так вот, с помощью Булгаковского взгляда на экономику как на организм, мы можем легко и конкретно вычленить механистические ошибки и глупости.

Гальцев: То есть, мы теперь рассматриваем экономику как организм.

Максишко: И как хозяйство.

Павлов: Да, как экономику, в которой не производится ненужных действий.

Максишко: И не делается ничего бессмысленного с точки зрения жизни и ее поддержания.

Гальцев: Когда ты приходишь в магазин и берешь пакетик с яблоками, и видишь, какие они хорошие и вкусные, ты не понимаешь, как хорошо работает эта машина, чтобы ты, живя вдалеке от всех яблочных плантаций и садов, мог прийти в магазин и найти там прекрасные плоды. Но, как правильно заметил Виктор, это всего лишь 10% того урожая, который был получен где-то в Мексике, и до тебя добрался, и будет тобой съеден. В этих 10% нет ни одной пустой траты. А остальное сгнило, будучи плохо упакованным, испорченным по дороге, побитым на складах и т.п. Это издержки поставок.

Павлов: Издержки механизма.

Максишко: Кстати, вот тебе небольшая иллюстрация осмысленности с точки зрения жизни. Несколько лет назад мы с Виктором в одной испанской сидерии видели, как огромными грузовиками туда завозились тонны побитых яблок для производства чудесного сидра. Эти яблоки уже никто не купит в магазине, однако они не выброшены на помойку, они пошли в дело, а сидерия эта, между тем, известна не только всей Испании, но и далеко за ее пределами – то есть, это не просто тупая утилизация некондиционного сырья в какой-то помоечной дыре – это брендовое хозяйство.

Гальцев: Но это же обычный расчет какой-то рачительности и повышения эффективности. Это локальная задача. Я не вижу здесь хозяйственного подхода. В чем тут примат хозяйственного отношения?

Павлов: Владимир, если ты начинаешь обсуждать подмеченные тобой процессы с иной колокольни, а не с точки зрения прибыльности (ведь в себестоимости указанные тобой 10% должны содержать и все остальные 90%), то необходимо выдвигать какие-то новые критерии деятельности.

Максишко: Кстати, эти новые критерии было бы неплохо начать прописывать.

Павлов: Да, и к тому же – искать новые технологии, наблюдать за тем, что это может дать для общества и региона (причем это не обязательно должны быть сплошные плюсы) – в твоем случае, например, сохранение рабочих мест в Мексике.

Гальцев: Ты сейчас, по сути, опять применяешь простой экономический подход.

Павлов: Нет.

Гальцев: Ты просто пытаешься найти другую формулу для повышения эффективности отдачи и выгоды, и все. Где тут организм?

Павлов: Нет. Еще раз говорю. У тебя тут же появляется другой набор критериев. Не деньги как дельта и некое приращение, не выгода, не прибыль…

Гальцев: Ну хорошо, ты приписал к этим критериям необходимость сохранить работу. Ладно. Но все равно ты в конце концов должен будешь их как-то оценить и измерить количественно.

Павлов: Измерять – это одно. А вот как оценивать – это совсем другое. Измерить можно очень многое, но быть готовым идти на изменения, или не идти – это базис, из которого любой другой механизм может вырасти. Из него могут вырасти совершенно иные необходимые действия, при которых я не вожу собачек, подобно Шувалову, самолетами на выставки, когда я не строю яхту в 180 метров и на 5 метров шире, чтобы у того, у кого яхта 150 метров, было уныние на лице и т.п. Я сейчас на ходу не готов обсуждать конкретику, но по принципу есть огромное количество вещей, осуществляемых под диктатом и по принуждению денег как таковых. Там, где деньги, там уже ничего больше нет.

Гальцев: Ну, мы все против того, чтобы деньги правили миром и использовались не по назначению. Но, спустившись на тот уровень, где мы объявляем деньги врагом, мы ни за что не найдем единообразного решения ни для одной серьезной задачи.

Максишко: А зачем нам единообразные решения? Вот смотри, я еще немного поработаю на схеме Павлова. На границе живого и неживого находится некий организм, из которого, как экскременты, могут вываливаться совершенно различные механизмы.

Да, эти механизмы, как мы уже определили, мертвы, но они могут встроиться в имеющиеся системы (как черный механизм на схеме), и тогда те, что сумели конфигурироваться, могут улучшить и сделать более эффективной систему на том уровне, на каком эта система выстроена. Но это вовсе не значит, что это правильно, и это тот результат, который нас устраивает, и которого мы все так долго ждали

Может быть гораздо правильнее будет раскручивать другой механизм, или даже вообще отказаться от порождения и раскручивания механизмов.

Гальцев: Ты привнес сюда логику «может быть». Тогда мы все очень быстро упремся в то, что «может быть» Роман прав, а «может быть» – неправ, а прав наоборот Виктор, а «может быть» и он неправ.

Максишко: Я говорю в этом залоге, поскольку это позволяет нам из организма получить энное количество разных механизмов. Теперь, следующий шаг. Если мы подходим к процессу порождения механизмов с какой-то осознанностью и уже уходим от залога «может быть», мы говорим: «Мы хотим конкретно этого! Вот наша цель!», и тогда мы порождаем то, что нам нужно.

Гальцев: Давай рассмотрим простой случай. В формуле «мы хотим этого», как только вместо «мы хотим яблок, или денег, или выгоды» у нас возникает фраза «мы хотим добра», у нас никогда не будет ни одного приличного совместного решения.

Максшко: Почему? Это твое предубеждение. А схема говорит наоборот – может быть.

Гальцев: Какая схема?

Максишко: Та, которую Виктор нарисовал, а я сейчас дополняю и развиваю.

Гальцев: Это не схема. В ней ни одного слова не определено. Ни од-но-го! Механизм, организм, человек, живое… Это все некие мифы. Это слова для того, чтобы заниматься секуляритетским творчеством.

Павлов: Владимир, как же так? Живое и неживое – определено. Механизм и организм – определены.

Гальцев: До какой степени это определено?

Павлов: До степени схемы.

Гальцев: Ты в какой концепции живешь? Панзоизма? Вся вселенная может объявиться живой, и тогда появятся совсем другие схемы. И земля наша, и то, что приходит к нам в голову – это тоже живое. Где у тебя граница живого и неживого? Мне это не ясно.

Павлов: Ответ. Живое – это то, что порождает живое.

Гальцев: Но тем самым ты ничего не определил. Ты определил нечто неизвестное через это же неизвестное.

Павлов: Чем тебе не определение?

Гальцев: Хорошо, вселенная, которая породила вселенную – это живое?

Павлов: Да. Другое дело, что мы пока не знаем и не занимаемся способами работы с такого рода ходами. И это расстраивает. Но схема толкает к ним и говорит: «Делай!»

Максишко: Вселенная, которая породила другую – живая, а порожденная вселенная вполне может оказаться мертвой, пока сама не породит новую вселенную. Это я говорю не потому, что мне так кажется, это следует из логики Павловского определения. Виктор Александрович говорит: «А если вторая породит третью, то тем самым докажет, что тоже жива». 😊

Гальцев: Это показывает мне, что мы вторглись в такую метафизику, в которой ни ухом, ни рылом, и чего-то она такое сама себе порождает, но чего и как неизвестно…

Павлов: Возможно я ошибаюсь, но у тебя, как мне кажется, все время перед глазами висит идеальный образ некоего учебника, или методички, с которой ты говоришь, что вот если мы развернем работу до некоторого пункта, и до этого места доберемся, то у нас будет «Книга судеб», по которой мы тогда нечто сделаем. Я с этим принципиально не согласен, во-первых, в силу того, что любое представление ограничено, если только это не Бог. А во-вторых, мы никогда не действуем по замечательно развернутым планам.

Гальцев: Как это не действуем?

Павлов: У кого же это было? «Ни одно даже самым тщательным образом спроектированное сражение никогда не разворачивается по плану». Жизнь сложнее. В этом смысле мы постоянно вляпываемся в некую правду и только там смотрим, что получается. Наполеоновский, по сути, тезис: «Давайте влезем в драку, а потом разберемся». Я понимаю твое желание иметь некую более ясную картину. Но смею предположить, что это принципиально невозможно. И мой исторический опыт, и опыт человечества подсказывают, что мы всегда сталкиваемся с чем-то другим, неожиданным, не имея заготовленного плана. Но делаем это с некоторыми туманными, сумбурными и слабо прорисованными картинами. А если план и заготовлен в нашем горделивом невежестве, то при малейшем изменении ситуации он летит к чертовой матери в силу своей катастрофической непригодности.

Гальцев: Все правильно. Вот когда ты нарисовал эту грыжу, которую Роман называет интрузией, она была использована скорее метафорически, нежели схемотехнически. И когда Роман продолжает на ней некие мысли и делает какие-то мыслеобразные высказывания, это уже невозможно терпеть. Схема перестает работать, поскольку она теряет свою инструментальность.

Павлов: Давай тогда предложим Роману вместо переписывания моей схемы сделать некоторое известное нам схемоподобие, например, методологическое.

Гальцев: Да нет, зачем? Просто чтобы схема начала что-то давать и что-то говорить, быть инструментом нашего мышления, ее надо сначала хорошенечко простроить, выйдя к базовым понятиям и категориям, на которых она изначально хоть что-то отражает.

Павлов: А вот здесь я тебе скажу, что для того, чтобы нарисовать деятельностную схему, не нужно выходить в простроенные категории понятий.

Гальцев: А почему ты сразу про деятельностную схему говоришь? Это не деятельностная схема. Это некая различительная схема, на которой мы пытаемся что-то различить на уровне графики.

Павлов: Хорошо, пусть это будет квазионтологическая схема. Вопрос: а кто сказал, что есть хотя бы одна схема из богатого мира методологии, которая не грешит неопределенностью и неясностью понятий? Приведи мне пример. Дай схему, которую я не смогу расстрелять в течение десяти минут.

Гальцев: Пожалуйста. Попробуй расстреляй схему воспроизводства культуры или схему мыследеятельности.

Павлов: Опа! Ну ты смотри! В этих схемах есть понятие культуры – раз, акта деятельности – два, мышления – три, коммуникации – четыре... Это что, зафиксированные и устаканенные понятия?

Гальцев: В рамках системо-мыследеятельной методологии (СМД- методологии) – да.

Павлов: Стоп, мил человек. А причем здесь СМД-методология? Ты ведь не говоришь, что та же схема воспроизводства культуры используется только в СМД-методологии. Она более масштабна и претендует на описание глобальных процессов.

Гальцев: Только в методологии она имеет свою максимальную силу.

Павлов: Не стоит ограничивать себя рамками СМД-методологии, поскольку СМД-методология сама по себе абсолютно безрезультативна.

Гальцев: Дело не в результативности. Схема является аппаратом дискуссии и установления коммуникации и взаимопонимания.

Павлов: А на мой взгляд она помогает лишь очень жесткой имитации деятельности, и не более чем.

Гальцев: Про деятельность, да. Схема воспроизводства культуры плохо отвечает на некоторые вопросы. Но некоторые фрагменты деятельности в ней отражены неплохо, хотя бы на уровне различений.

Павлов: Так Роман вскоре возьмет и дорисует картинку с грыжей, и там тоже будут отражены некоторые элементы деятельности. Я не против, давайте разбираться. Но если в основание ты кладешь такие вещи как культуру или деятельность, это по признаку всеобщей понимаемости терминов ничем не отличается от таких понятий как жизнь или механизм, и будет молниеносно расстреляно.

Гальцев: Не выйдет. Я сейчас нарисую, а ты попробуй расстрелять.

Павлов: Хорошо.

Гальцев: Итак, что у нас там находится в пространстве культуры? Сначала – некие образцы деятельности и нормы, проживающие в культуре, и реализуются они в социальном пространстве и за счет образования воспроизводятся на новом поколении людей.

Максишко: Они воспроизводятся неизменно?

Гальцев: Почему же? Видоизмененно. Дорисуем штрих. И так эта колебательная структура движется все далее и далее, такими вот шагами.

Пожалуйста. Вот вам схема воспроизводства культуры. Расстреливайте.

Павлов: Отлично. Возможно ли обойтись без социэтальной компоненты, а прямо транслировать в следующую культуру?

Гальцев: Дело в том, что это разные пространства. Культура – это идеальное пространство, а социум – это пространство материальное, некий социальный бульон, состоящий из людей.

Павлов: Хорошо. Таким образом, здесь у тебя есть пять понятий: образование, образцы, нормы, культура и социум, и ты свернул их, поскольку они никоим образом тобой не раскрыты и категориально не развернуты, и теперь ты предлагаешь нам поверить в то, что все это именно так и работает. Такой тепловой насос.

Гальцев: Да.

Павлов: И чем тогда схема теплового насоса отличается от этой?

Гальцев: Дело в том, что в этой схеме показан револьверный механизм. В этом вся его суть. Для того, чтобы что-то возникло как образец, это должно произойти на этих людях в социуме.

Павлов: Образец револьвера был гораздо лучше понят Наганом, когда он делал оружие. Но зачем нужна револьверная схема, где есть куча неопределенных категорий?

Гальцев: Она была введена в методологии в ее психолого-педагогический период, когда требовалось объяснить некоторые процессы, которые очень длительны и медлительны, и протекают по мере смены поколений, сохраняя свой машинообразный двухшаговый ритм.

Максишко: Я бы не сказал, что это револьверная схема, поскольку в револьвере главное – барабан, не имеющий ни начала, ни конца. И в нем не стоит и не решается вопрос первичности: что было первично, культурные образцы, или социумы.

Гальцев: Здесь этот вопрос тоже не решается.

Максишко: Не решается, но стоит. Ты рисуешь схему некоторой ритмичности, но даже по графике не можешь сказать, что было первым. По логике рисунка видно, что культура. А где социум, из которого она взялась?

Гальцев: Это из серии вопросов о яйце и курице.

Максишко: Совершенно верно. И в револьвере, поскольку он зациклен, такой вопрос не стоит. А здесь – сразу возникает, так как я не понимаю, откуда взялась первичная культура. У такой схемы должно быть начало и конец. Или это бесконечный процесс – эдакая вибрация? Тогда графика неверная. Но если ты схему воспроизводства зациклишь, ты потеряешь ход на историческое развитие.

Гальцев: Но это же просто механизм воспроизводства, и все. Здесь только принцип показан. Не будем же мы эту цепочку действительно бесконечно рисовать.

Павлов: В разрезе мутности понятий и категорий скажи, чем твоя схема отличается от моей, кроме способа изображения?

Гальцев: Мы ведь какой вопрос сейчас обсуждаем: как создать схему, которая, с одной стороны, выполняла бы свою поясняющую функцию и по сути работала как понятие, которое в головах разных людей четко оформлено, а с другой стороны, позволяло бы использовать это понятие и легко воспроизводить в каких-то типовых ситуациях. Эта схема ведь не сложная. В ней всего два-три элемента, но она дает нам возможность понимать и обсуждать, для чего мы, например, воспитываем детей. Для двух целей. Во-первых, чтобы они прожили нормальную жизнь, и во-вторых, чтобы они передали это следующему поколению. Вот на такого рода вопросы эта схема и отвечает. И все. В ней нет ни метафизики, ни науки, ничего!

Максишко: А если не побояться и представить, что мы воспитываем детей для чего-то другого, тогда эта схема уже не ответит на вопрос: для чего.

Гальцев: А для чего другого их воспитывать?

Максишко: Я не знаю, я пока фантазирую. Ведь ты же знаешь, как часто бывает, что дети, получившие определенное воспитание и образование, ведут себя совершенно не так, как старались привить им родители, школа, общество и т.п. Живут себе своей особой жизнью, а родители только руками разводят и говорят, мол, так получилось. Выходит, что дети в результате становятся абсолютно другими людьми, а вовсе не теми, кого из них делали. Это что, трансляция культуры? Транслировали одно, а получили нечто другое. Схема воспроизводства культуры верна, только в том случае, когда у тебя есть династийность и преемственность поколений, но на самом деле она никак не отражает реальности. Она вообще никакой жизни не отражает, поскольку в ней нет совершенствования личности, которая всегда развивается не в результате принятия образцов и норм, не в результате образования, а зачастую вопреки им. Схема ничего не дает понять и не позволяет сделать что-либо технично, поскольку она ни на миллиметр не приближается к реальности бытия.

Гальцев: Почему? Вот же штрих. Культура меняется, социум меняется. Штрих отражает эту разницу.

Максишко: Штрих у тебя появился, потому что я тебя заставил его нарисовать 😉. Кстати, этого штриха и Булгакова нет. Меня сильно впечатлила его работа «Философия хозяйства», но я не увидел там эволюции сознания человека как движения в сторону штриха.

Гальцев: Ты пропустил несколько фраз. А там как раз говорится о том, что некоторым идеалом эсхатологии этого процесса является полное освоение мира мертвого и превращение его в мир сознания, освоенный мир, в котором нет смерти, нет горя. То есть, практически – это некий рай, из которого Адама некогда выгнали. Как только человечество преодолеет смертность, горе, недостаток и достигнет всех концов вселенной, оно изменит свое сознание и приблизится к Богу.

Максишко: Это верно в метафизическом плане. Но если бы Булгаков стал обсуждать это более предметно, тогда ему бы пришлось сказать, что хозяйство во времена Платона было совершенно другим, отличным от современного хозяйства, и не потому, что в те времена люди не знали электричества, компьютеров и современных технологий, а потому, что имели иной уровень сознания. Далее хозяйство эволюционировало в соответствии с изменившимся сознанием людей, и хозяйство далекого будущего – через тысячи лет – также будет абсолютно другим, не таким, как сейчас, поскольку сознание по-прежнему будет продолжать эволюционировать.

Гальцев: По-моему, Булгаков говорит об этом же с точностью до слов.

Максишко: Честно говоря, я не припомню у него такого. Не нашел, или пропустил.

Гальцев: И это тоже лежит в области очевидности. Как только ты касаешься вопросов эсхатологии, то вообще-то у тебя ходов немного. Один, все рухнет. Второй – все так и будет. Третий – все изменится. Четвертого не дано.

… пауза…

Павлов: Владимир, тем не менее ты меня не убедил. Схема воспроизводства культуры совершенно бессодержательна. С таким же успехом можно обсуждать два такта вальса из трех четвертей.

Гальцев: Как ни странно, но совершенно верно. Я уверен, что и Левинтов ее каждый раз откуда-то вытаскивает непонятно зачем. Она и в методологии-то использовалась, как подставочка для того, чтобы забрать книгу с верхней полки. Она, конечно, очень слабенькая. В ней ничего нет и из нее ничего не вырежешь, но она каким-то образом форматирует мозг людей, принимающих участие в этой работе.

Максишко: Если использовать различение организм-механизм, эта схема явно является элементом механизма, который что-то описывает, возможно даже все, кроме реальности жизни. Я же тебе только что сказал про детей, которые вырастают вопреки воспитанию, образованию и трансляции культуры.

Гальцев: Полчаса назад Виктор говорил, что механизм – это некая человеческая машина. И экономика какого-нибудь социализма – она ведь тоже в конечном итоге была превращена в машину, причем очень плохо работающую. А она – эта экономика – живая, или мертвая?

Павлов: Конечно, мертвая.

Максишко: Естественно, как и всякая машина. Но как только она превращается в организм – а это под силу человеку, ибо он может по Булгакову очеловечить машину – все меняется.

Гальцев: Тут аккуратнее. Что ты подразумеваешь под слово очеловечивание?

Максишко: Человек весь мир очеловечивает, всю природу. Это его свойство.

Гальцев: У Булгакова есть такая фраза: «Как только астроном взглянул на Марс и увидел его структуру, все пространство, доступное его телескопу, воспринимается как очеловеченное, как продолжение его тела».

Максишко: Совершенно верно. Как только человек сталкивается с чем-то мертвым – в нашем случае с механизмом – он тут же очеловечивает его теплом своего понимания, чувства и мысли.

Гальцев: А как быть со структурой, в которой работают миллионы людей, как, например, в экономике, но несмотря на это в ней не осталось ничего человеческого? Я говорю об осторожности употребления понятий.

Павлов: А почему нет? Отчужденный труд обладает некими свойствами. Я даже могу попробовать назвать их, и в этом будет виден механизм использования отчужденного труда, создающего любые ситуации в экономике вплоть до фантасмагорических.

Гальцев: Я же говорю здесь о том, что как только мы выходим за границы метафизики, у нас нет способа начинать четкое позиционирование понятий.

Павлов: Главное, что мы выходим за границы метафизики. Ты говоришь, что метафизика сама по себе принципиально небогата на схемы.

Гальцев: Да, она работает с понятиями бесконечного, по сути, объема. А обсуждение всех последующих вопросов в конечном мире, где мы живем и решаем какие-то текущие задачи, к этой безграничности имеет трансцендентное значение.

Павлов: А вот теперь вопрос: действительно ли трансцендентное, или они могут быть для наших локальных и ограниченных задач применимы?

Гальцев: Через ценности.

Понимаешь, когда мы, вжившись в эту метафизику, чувствуем, что она нам нравится и доставляет удовольствие, значит, скорее всего мы разделяем этот пакет ценностей.

Максишко: Или через рационализацию, когда ты создаешь те же схемы, и ты из своего жизненного процесса можешь выудить одну схему, или другую, какую угодно, конкретно – не важно в данном случае.

Гальцев: В каком пространстве? В мышлении, в коммуникации? О чем ты говоришь?

Максишко: Я говорю о различении организма и механизма, которые у Булгакова приравниваются к понятиям жизни и смерти – механизм неживой, а организм – живой. И здесь есть некий синтез, когда жизнь порождает смерть, а смерть порождает жизнь. И ты можешь создать любой механизм как экскремент живого организма. И этот механизм может работать, сопрягаясь с другими механизмами, которые уже работают, но криво и нуждаются в оптимизации. Он может улучшать их работу.

Гальцев: Механизм у Булгакова определен все же как самодействующая машина.

Павлов: Не соглашусь. У него это все-таки следствие того, что он называет причинностью. Это не самодействующая машина. Это устройство омертвления что ли.

Гальцев: Согласен, это устройство, которое действует по закону причин и следствий. Человек – это единственная сущность, которая может эту связь прервать, управлять воздействием и заставить мертвый механизм, который подчинен причинам и следствиям работать в другом порядке в другой цепочке причин и следствий. И тогда происходит формирование иного цикла причинно-следственных преобразований.

Максишко: Путем труда, как пишет Булгаков. И это очеловечивание природы посредством человеческого труда и есть оживление мертвого, оживление материи, оживление тех экскрементов, которые вывалились из него ранее.

Гальцев: Какой смысл имеет оживление? Это постоянная эквивокация. У него живое и мертвое все время рассматривается как одно и то же. Для метафизических построений такой подход годится, но для практики жизни…

Максишко: Мы как раз сейчас и пытаемся выполнить работу, которую не выполнил Булгаков. Мы стараемся из его метафизичности извлечь некое полезное зерно, которое можно применить.

Гальцев: Именно это и важно.

Максишко: Так мы именно это и делаем. Коряво, неумело, но последовательно и точно. И это есть наша задача.

Гальцев: Поэтому я и говорю, что нам вместо тотальных обсуждений всего и обо всем нужно сконцентрироваться и понять, какими шагами мы к этому придем.

Максишко: Я же пытался уже сказать, что в моем сумбуре стали выкристаллизовываться какие-то организованности, и я начинаю потихоньку видеть, что этот туман превращается в некие очертания. И мне становится ясно, что, порождая определенного рода схемы, я создаю некие механизмы. И я сознательно иду на умерщвление чего-либо во имя создания механизма для определенного использования.

Гальцев: Какой механизм ты можешь породить?

Максишко: Например, орг-деятельностную схему.

Гальцев: Это механизм?

Павлов: Конечно, а что же еще?

Максишко: Могу технологическую карту создать, разработать проект, могу организовать производство кирпичей из глины. И тогда это становится моим омертвевшим экскрементом, и народ начнет производить кирпичи нового типа, потом это ляжет в основу культурной нормы и т.д. и т.п. И только оживлением этой схемы в другом плане я могу ее сдвинуть, видоизменить, развить или даже уничтожить.

Виктор только что обсуждал на своем рисунке, что у нас есть некая омертвевшая система (черная молекула со связями в зоне мертвой социальной действительности), которая работает безобразно, бессмысленно с точки зрения витальности (хотя может быть и вполне осмысленно с точки зрения получения прибыли), и к ней может быть прилажен в качестве оптимизирующего или коррекционного дополнения новый экскремент из зоны живого-неживого (черная шестеренка, примкнувшая к молекуле).

Гальцев: Виктор, ты понимаешь, что он говорит?

Павлов: Понимаю.

Гальцев: А я вообще не понимаю. Если на схеме есть неживое, то оно тотально неживое, а вовсе не то, что мы для красного словца можем обозначить неживым, хотя оно еще живое. Система омертвела, но она живет живее наших всех. Это все эквивокация, когда мы одним и тем же словом начинаем называть разные вещи, вплоть до противоположных. Но так нельзя.

Павлов: Попробую ответить на твой вопрос. Это люди, являющиеся чисто социальными существами, не связанными с перетеканием жизни в смерть и наоборот. Они доживают свой биологический срок…

Гальцев: Ты можешь назвать хоть одного из таких людей?

Павлов: Могу. Алла Борисовна Пугачева, например.

Гальцев: Ну, все обыватели занимают некий нижний подножный уровень и не претендуют на какую-то активную позицию, тем более – творческую в стиле преодоления живого-неживого.

Павлов: Это не творческое преодоление. Примерно половина населения страны, проживая на селе и инстинктивно реализуя принципы хозяйства, держат эту границу.

Максишко: Они в ней живут. Их жизнь исполнена природного смысла, хотя внешне она выглядит очень простой, тупой и незатейливой.

Гальцев: Хорошо, а академик, которому 90 лет, и он сидит, и постоянно пишет умные книги, он участвует в хозяйстве, или нет?

Павлов: Надо смотреть, что за книги он пишет.

Гальцев: В чем категориальная изюминка и новизна этого понятия? Как различить, выселять человека в мир мертвых, в царство Аида, или говорить о нем как о чем-то сущем? Не понимаю! Честно, не понимаю. Я тупой, как пробка. Я не могу понять, о чем вы говорите! Как это возможно? Как в твоей схеме это можно обсуждать?

Павлов: Тебе нужны критерии? Хорошо. Пусть мертвым будет считаться тот, кто лишен таинства Святого Духа, например.

Гальцев: А ты лишен этого таинства, или нет?

Павлов: Нет.

Гальцев: Откуда ты это знаешь? Ты что, в храм ходишь? Или что?

Павлов: Нет. Ангел мне сказал.

Гальцев: А… Вона как. Поцеловал в лобик. Нехило.

Павлов: 😊

Максишко: Владимир, я твои вопросы очень хорошо понимаю. И понимаю, чего ты добиваешься и чего ты хочешь. Но удовлетворительно ответить на них я не могу. Пока я могу говорить об этом только какими-то поэтическими сентенциями про туман, про кристаллизацию в нем, про какие-то проявляющиеся образы. Я это так вижу. И я чувствую, что моя неразбериха начинает потихоньку становиться разберихой, особенно благодаря Булгаковскому различению живого и неживого.

Гальцев: Говорить о схемотворчестве – это просто какой-то второй класс, третья четверть. Мы по статусу не имеем права заниматься этим. Если мы методологи, мы должны гарантировать своими высказываниями и схемами какой-то понятный материал.

Максишко: А с чего ты взял, что мы методологи? Схема – это один из способов рассмотрения каких-то проблем. В нашем случае, организма и механизма. Живая ткань методологии для нас утеряна. Ушел Щедровицкий старший, ушел Мамардашвили, ушел Генисаретский.

Гальцев: Они что, выпали из схемы? Методология – это нечто лежащее в неких образцах.

Павлов: Нет. По жизненному принципу она сидит на людях.

Максишко: Люди, которые ее порождали и были способны двигать и развивать, ушли. И то, что мы сейчас видим под названием «методология», ее трансляция ущербными урывками – это какой-то балаган, в котором происходят глупые, бессмысленные и малопонятные вещи. Методология стала мертвым механизмом, и нет в ней ни одного оживляющего фактора.

Гальцев: Ты рассказываешь о социэтальности. Но ты ведь сам прошел эту школу. Ты что-то оттуда вытащил? Ты являешься носителем методологии, или нет?

Максишко: Нет, конечно. Как организм она мне неинтересна, а как механизм я и подавно не хочу ее использовать.

Гальцев: А что тогда?

Максишко: Ну… У меня есть другие механизмы. Экскрементов хватает 😊. Например, труды Рудольфа Штайнера.

Гальцев: Но экскременты ведь мертвые.

Максишко: Конечно. Конечно, мертвые Я, к примеру, читаю книгу, и оживляю ее своим чтением в меру своей жизни. Это совсем не те картинки, которые вкладывал в нее автор. И уж тем более – другой человек, читающий в соседнем кабинете те же строки, что и я. Каждый из нас по-разному оживляет эту книгу. Разумеется, в данном случае мы имеем дело с неживым.

Гальцев: Булгаков все время обращается к этой теме, и обрати внимание, я из нее тоже не вылезаю, она для меня очень плодотворна. Когда ты в себе что-то произвел – это, кстати, феноменологический процесс – ты что-то понял, продумал ту мысль, которую он имел в виду, или даже не имел в виду, и своим пониманием ты, с одной стороны, четко определил это, а с другой стороны, – воспроизвел некую мысль на уровне своих скрытых феноменов. Можно сказать, что ты ее освоил, то есть, она теперь стала и твоей тоже, ты, как социэтал, ее воспроизвел и понес пока в виде некой феноменальной единицы. Потом возможно ты передашь ее детям, или как-то реализуешь, и она заживет отдельно от тебя в виде некоторого образца. Но ведь в этом же и состоит наша задача. Нельзя ограничиваться внутренним воспроизводством или произведением акта рождения мысли, заданной в себе как живой, но она живет или делает вид, что живет, до тех пор, пока не имеет какого-то внятного носителя. Необходимо придать ей какое-то объективное существование, заставить ее работать вовне. И это возможно только через социэтальные образования.

Максишко: Да. Говоря на нашем сегодняшнем языке, довести ее до схем и механизмов, встроенных и принятых социэтальными образованиями (черная шестеренка на схеме рядом с молекулой).

Гальцев: Не обязательно. Ты можешь породить ее в своем ребенке. Да, тогда она становится инструментом, но она живет! А ты все время обсуждаешь ее как мертвую.

Павлов: Владимир, ты говоришь, что почти не вылезаешь из этой схемы, а я ее почти не вижу. Книга не дописана, и что-то все время висит в пространстве дискуссии как недосказанность. Я вот только что придумал аналогию: препарат под названием «ЛСД» в каждом из нас точно что-то запустит, и у каждого будут свои видения, но его химическая формула при этом остается неизменной. По сути, наш разговор – это разговор про ЛСД. Можно ли запустить процессы, которые будут уникальны для каждого – и тогда они не попадают в схему?

Гальцев: Я же не против того, что ЛСД у каждого создает свои картинки. Это, наверное, хорошо. Но поскольку оно не идентифицируется, не транслируется, не может участвовать в какой-то понятной и продуктивной коммуникации, его нельзя рассматривать столь серьезно.

Павлов: Владимир, мы сейчас сидим и, используя ЛСД под названием «отец Сергий Булгаков», что-то генерируем. Я не знаю – хорошо ли это. Я не могу это предъявить. Но здесь явно что-то происходит. Нет схемы, а жизнь есть.

Максишко: При этом мы еще подсасываем ЛСД Гуссерля, Штайнера и других товарищей…

Павлов: Щедровикого…

А что тут происходит? Каким-то образом обсуждение того, как можно жить в широком смысле слова, работает в качестве некоего катализатора.

Гальцев: В СМД-методологии это называется мысль-коммуникация, когда каждый привносит некий атом содержания, и все эти атомы мало-помалу формируются в молекулы – какие-то предложения, мысли, слова, выводы.

Павлов: В СМД-методологии это выглядит, как странные изображения человечков со стелечками во втором слое общей схемы мыследеятельности. Схема богатая. Схема хорошая. Но чем она хороша? Тем, что на ее примере можно обсуждать все, что угодно. Хочешь потрепаться про американский флот при атолле Мидуэй? Пожалуйста. Хочешь…

Гальцев: Как ни странно, это большая часть достоинства схемы мыследеятельности.

Павлов: Да – отсутствие содержания.

Гальцев: Нет, – умение составлять слова, которые иногда оформляются в понятия и вносят хорошую различительную опцию, и осуществляют нормирование речи, когда эти схемы не выступают как носители мысли, а всего лишь как способ организации речи.

Павлов: С этим я не спорю. Я пытаюсь сказать, что канонический и образцовый подход, который постоянно демонстрируешь ты, может не работать. Возможен ли другой схемный подход?

Максишко: Я бы сказал так: Сергей Николаевич каким-то непонятным мистическим образом создал пространство обсуждения. Это он бесспорно сделал. А чего же он не сделал? Он не насытил это пространство экскрементами содержания. Он не описал, что такое хозяйство, не дал методик и технологий, не определил позиции, не ввел никаких экономических законов, не сделал ничего, кроме метафизического представления о том, что хозяйство – это вообще все. И в этом смысле он, конечно, большой молодец, потому что, написав вторую часть книги, он бы выдал некий – в его же лексиконе – мертвый продукт. Очень хорошо, что он не успел создать вторую часть, поскольку тем самым он позволяет нам самим наплодить свои собственные экскременты.

Павлов: На экономическом факультете МГУ был такой преподаватель Юрий Михайлович Осипов, который 25 лет назад создал Центр философии хозяйства, и там он издает всякие труды и сборники – ерунда, по-моему, полная, но машинка работает и даже каким-то образом что-то запускает.

Максишко: И мы, двигаясь этим же путем, тоже порождаем экскременты. Мы должны об этом знать, не пугаться этого процесса и соответствующим образом относиться к нашим научным испражнениям. Наши схематизации и способы приземления той метафизики, о которой говорил Булгаков, на почву необходимости, пользы, целеполагания, социальности, хозяйства в нижнем приземленном уровне его понимания должны иметь свое правильное место и значение. И важно помнить, что все они рождаются из области живого-неживого. Если мы будем сознательно к этому относиться, мы имеем шанс создать что-то действительно важное и серьезное, поскольку мы тогда не будем молиться на наши экскременты, и не станем принимать их как вершину творения человеческой мысли и образцы правильного поведения.

Гальцев: Я понял, ты говоришь о диалектике процесса выделения экскремента. Булгаковская схема…

Максишко: Не схема, а пространство. Булгаков создал пространство.

Гальцев: Пусть пространство. Но оно же одновременно выполняет некую биологическую функцию – вынуждает нас что-то порождать. Булгаков подготовил некий подспудный материал, чтобы он через нас прошел, и не важно дописал Сергей Николаевич книгу, или не дописал, этот материал, переработанный нами, все равно становится экскрементом.

Максишко: Да, Булгаков сам не пошел по пути создания экскрементов. Он вовремя остановился 😊, предоставив эту радость нам.

Гальцев: А Гегель пошел. Но Гегеля, обрати внимание, гораздо больше цитируют и используют его красивые фразы, чем Булгакова. Где граница между процессом и экскрементом? И еще можно поставить вопрос: а что важнее – экскремент, или живой процесс вокруг него?

Павлов: Пойми, нет мертвого, или живого. Нет такого различения. Есть мертвое и живое.

Максишко: Пока ты работаешь, ты живешь. В ходе процесса – все вокруг живое, но как только ты создал некий экскремент – можно говорить о мертвом. Включил этот экскремент в другой процесс – оживил. Это перманентная связь живого и неживого, единство.

Гальцев: Во время работы, пока мы творим, происходит некий процесс мысль-коммуникации. Если я один сяду и придумаю что-нибудь, я буду называть это чистым мышлением, если я начну что-то делать, наверное…

Максишко: И мы опять вернулись к схеме мыследеятельности 😉.

Гальцев: А куда без нее?

Максишко: А почему у нас не чистое мышление, когда мы друг с другом разговариваем?

Гальцев: Потому что это коммуникация. В мысль-коммуникации есть один эффект, что один бы ты мысль никогда не продумал так, как она продумывается в обсуждении, когда участники дискуссии все время подталкивают друг друга.

Максишко: А если я в глубоком одиночестве вспоминаю твои слова, которые ты сказал три года назад, и это заставило меня что-то переосмыслить или даже засветило для меня свет новой мысли, это как понимать? Как чистое мышление, или как мысль-коммуникацию?

Гальцев: Возможно это мысль-коммуникация при конкретном воспоминании.

Максишко: Как же у тебя тогда чистое мышление выстраивается по схеме мыследеятельности?

Гальцев: Оно по схеме не выстраивается, оно происходит.

Максишко: Пусть происходит. И как же оно происходит? Смотри, ты в любой момент что-то вспоминаешь, на что-то наталкиваешься, и если это всегда коммуникация, где же тогда чистое мышление?

Гальцев: Тот же Булгаков, прежде чем написать свою книгу, что-то где-то узнал, услышал, увидел, прочитал. А потом это все срослось и выросло в некий текст, который можно понять как мысль.

Максишко: Так это чистая мыль, или навеяно в коммуникации с Платоном, Плотином, Марксом, Гегелем, Шеллингом, Соловьевым?

Гальцев: Это уже детали.

Максишко: Это не детали. Схема не работает! В жизни все проще и сложнее одновременно. И схема никак не описывает реальную жизнь. Не надо ей придавать большего значения, чем она заслуживает. Она экскремент. И если ты знаешь, что она экскремент, ты на нее смотришь совершенно по-другому.

Гальцев: Тогда при попытке раскрыть чистое мышление, ты всегда будешь вываливаться в мысль-коммуникацию, и мысль есть продукт какого-то странного суммирования всего на свете.

Максишко: Да. А это значит, что слой чистого мышления в схеме мыследеятельности – фикция.

Гальцев: Тогда мышление всегда будет коммуникацией…

Максишко: Или чистым мышлением 😊.

😊

Гальцев: Ладно, давай проскочим это как несущественное. Нам же надо как-то подытожить семинар.

Максишко: Я думаю Виктор Александрович подытожит. Это же его доклад.

Павлов: Я могу предложить в режиме эксперимента в следующий раз попробовать перевести трансцендентальные схемы онтологического порядка в минимально организационно-деятельностные. Хотя бы одну-две. И далее отрефлексировать, как двигаться.

Максишко: У нас еще есть заявка Владимира, поскольку он с Гуссерлем не закончил. Ты как, готов? Особенно в условиях навалившихся на нас экскрементов 😊.

Гальцев: Меня очень зацепила идея Булгакова о том, что кабинетное мышление – как, например, у Канта – настолько оторвано от жизни, что даже употребляемые им слова «хозяйство», «деятельность» так худосочны и обескровлены, как вампиры, и заведомо самой логикой построения лишены жизни и тем самым – мертвы. Таким образом невозможно серьезно прикасаться к хозяйству. По аналогии я понял, что действительно в других мэонических схемах, кроме наших обычных перцепций, существует некий подспудный фоновый поток энергий, который очень часто помогает нам запускать процессы, чувствовать их жизненность, включаться туда глубиной своей натуры. Мистический поток ведь тоже носит такой фоновый характер. И могут существовать некие влияния, которые лежат за пределами наших органических сенсорных возможностей, непознаваемо для наших органов чувств. И только умозаключениями мы понимаем, что есть еще что-то. И возможно это тоже надо научиться отражать. Насколько феноменология свободна от этого обвинения? Может быть, она тоже раскроется по схеме субъективного идеализма, поскольку тоже несет грех Кантовского кабинетства. Вправе ли она действительно освещать такие сложные вопросы как хозяйство и деятельность? Там ведь требуется работа с иными материями не идеального формата – не с знаниями, не с техниками, не со схемами, не с метафизиками, а с чем-то более творческим и живым.

Максишко: Ты сомневаешься в феноменологии?

Гальцев: Нет. Я сомневаюсь в необходимости этого семинара. Даже здесь, при обсуждении философии хозяйства Булгакова, я стараюсь удерживать рамки феноменологии, пытаюсь отразить в нашей дискуссии феноменальные аспекты, производя ментальный анализ смысловых структур, которые мы используем в речи, в построении схем, в доказательствах, даже в метафизике. Это все некие события, происходящие на уровне нашей субъективности, на уровне жизни сознания. Выделяя их и обсуждая их ноэматическую и ноэтическую структуры, мы не то чтобы решаем эти проблемы, нет, но мы заостряем наше внимание и по сути можем в полной мере использовать потенциал нашей интенциональности.

Максишко: В моем представлении было бы очень здорово и важно, если бы мы в потоке нашего сознания в итоге выкристаллизовали феномен витальности и экономики витальности.

Гальцев: Содержимое феномена – это то, что называется ноэмой. Но мы пока еще из ноэзиса не можем выбраться, поскольку не можем создавать нормальные схемы, сроить нормальную речь. Таким образом мы все время проходим мимо мистики формирования и выращивания понятия. А мы должны это делать очень качественно и правильно.

Максишко: В организационном плане нам без рефлексии не обойтись, но вряд ли потребуется общая рефлексия прошедших семинаров, не вижу в ней особого смысла. Предлагаю каждому провести индивидуальную рефлексию, потом мы созвонимся, переговорим, и решим, каким будет наш следующий шаг и, соответственно, тема следующего семинара. Двигаться дальше по феноменологии Гуссерля, или по детализации книги Булгакова – бессмысленно без актуализации уровня нашего понимания.

Павлов: Я предлагаю семинар «Схема экономики и схема хозяйства». Причем обсуждение можно сразу вести трояко: с феноменологической колокольни Гуссерля, с Булгаковской экономической и с антропософской.

В том пространстве, которое мы стандартно называем экономикой, проблемное тело экономики представлено в виде очень странного сростка хозяйства и хрематистики. Техник различения нет, поскольку хозяйство присутствует в любой экономической ситуации, в любом экономическом проявлении, в любой точке. Почему экономистам сложно? Часть из них просто не видит, что в экономике есть еще что-то кроме экономики. Вот, к примеру, обсуждают они опцион на фьючерсы, но не видят, напрочь не чувствуют метафизики экономики. Экономика – это что-то несочетаемое с чем-то, которое, тем не менее, предъявлено как нечто единое. А на самом деле в каждой хрематистической истории сидит какое-то странно вывернутое хозяйство. Но как их растащить? Как отделить агнцев от козлищ? – в философском смысле, конечно же. И возможно ли это вообще? Отделяются ли они вообще? А пока это просто мистика: Алан Гринспен где-то что-то языком ляпнул, и курс доллара обвалился. Что это? Что происходит? Это что, экономика?

Это какой-то другой мир. Это мир фантомный, но эти фантомы вполне себе ощутимы и больно бьют по голове, и кусаются. И здесь впрямую не работает логика причин и следствий, поскольку законы и закономерности туманны, истинные механизмы – неизвестны.

Таким образом, предлагаю начать создавать две схемы: одну – экономики и другую – хозяйства.

Максишко: Хорошо, надо подумать. На этом предлагаю сегодняшний семинар завершить.