Метафора как универсальный способ познания мира, творчества и со-творчества

Н.В.Смагина

Семинар 1

В семинаре принимали участие: В.Ф.Гальцев, Р.Ю.Максишко, В.А.Павлов, А.Д.Ростоцкая

Смагина: Друзья мои, коллеги! Для тех, кто меня еще не знает, представлюсь. Я – Надежда Смагина, филолог, маркетолог, эксперт по массовым коммуникациям и еще экзистенциальный психолог. Для меня сейчас настало «время собирать камни», и настоящее исследование – это попытка объединить перечисленные сферы моих интересов и деятельностей, а также поделиться своими наработками, мыслями и идеями.

Эпиграфом к исследованию можно было бы привести слова Иоганна Христиана Фридриха Гельдерлина:

«Поэтически жительствует человек на земле».

И хоть нам удается редко поэтически жительствовать, тем не менее, человек к этому стремится, даже если он экономист, финансист, или художник, дизайнер и т.д.

Цель моего исследования – переосмысление роли метафоры в жизни и обществе в применении как инструмента познания, а вовсе не украшения речи. Естественно, я не единственный человек, который этим занимается, и чуть позднее я немного раскрою предысторию, но чтобы ввести в проблематику я хочу сформулировать три вопроса, на которые необходимо дать ответ, и тем самым сегментировать проблемное поле, поскольку материала много, и чтобы не расплыться «мыслию по древу» нужно держать структуру.

Во-первых, нам необходимо обозначить, что такое метафора, и в определении я постараюсь дать не всю палитру смыслов, а именно те аспекты, которые важны для рассмотрения.

Во-вторых, собрать понятийное поле – что на сегодня известно о метафоре.

В-третьих, исследовать способы применения и использования метафоры как мыслительной процедуры и инструмента познания.

Гальцев: Я немного подготовился, послушал лекции по метафоре, почитал литературоведческие введения в эту тему, и, конечно, она рассматривается всеми в основном как троп, или определенный литературный прием для повышения выразительности. Считается, что метафора является средством высокой коммуникации. У тебя прозвучала несколько иная ориентация – метафора в жизни. Хотелось бы узнать, чем вызвано такое расширение сферы ее существования и применения? Откуда идет это универсалистское отношение?

Смагина: Владимир, я знаю твою тенденцию бежать со своими вопросами впереди паровоза 😊. Вопрос, конечно, хороший и очень справедливый, но если ты чуть-чуть потерпишь, то буквально через две минуты ты получишь на него ответ, чтобы мне не терять нить рассуждения.

Коллеги, метафора – это очень обширное явление человеческого познания и деятельности. Именно об этом мы сегодня и говорим. И я хочу поделиться с вами своим ощущением. Перед началом работы я публиковала научный задел как документ со всеми вопросами и планами исследования, и я думала, что пойду по этому перечню, посвятив каждый семинар отдельному пункту. И что бы вы думали, я ощутила себя Пушкиным, когда Татьяна неожиданно для него самого вышла замуж. Я обнаружила себя в таком процессе художником, который намечает очертания будущей картины. Человеку, который не знает, как работают художники, кажется, что они прорисовывают глаза, уши, руки, ноги – и так получается человек. Но на самом деле это не так. Художник намечает композицию в целом, а потом – не прорисовывает отдельные части, а как бы проявляет ее. И у меня с исследованием получается так же: намеченные темы – проявляются. Поэтому заранее прошу прощения за некоторую сбивчивость, поскольку картина будет постепенно проявляться, а не последовательно по пунктам. А что касается структуры, то у меня пока есть только три осевых вопроса, которые я уже озвучила выше.

Итак, что же такое метафора? Начнем с этого. А потом я уже отвечу на вопрос Владимира и покажу, как это можно использовать не только в литературоведческой жизни.

Самое первое определение метафоры – это как раз то, о чем говорит Владимир. Метафора – это литературный троп, или использование слова в переносном значении. Это область риторики, с которой нас в свое время познакомил Аристотель в своей «Поэтике», и на этом мы остановимся, поскольку нас меньше всего интересует литературоведческая сторона. Способность украшать нашу речь – интересна для риторики в целом, но никак не для нашего исследования. Мы же смотрим на метафору как на инструмент познания мира.

Древние греки, когда творили мир понятий, может быть даже не осознавая этого, именно так и обращались со словом. Платон вообще ввел первую глобальную метафору – идею как то, что мы никак не можем увидеть, но оно существует в некой области, которую нам надо как-то определить. То есть, мы должны придумать какие-то слова-понятия, чтобы обозначить нечто совершенно неосязаемое.

Некоторые исследователи вообще говорят о том, что основой философии была именно метафора. Ханс Блюменберг даже вывел целую науку – метафорологию – из понятия метафоры.

Давайте посмотрим на первопричину возникновения метафоры. Прошел день творения, все было создано, и далее надо было все как-то назвать. Если встать на позицию первочеловека, которому необходимо было обозначить все увиденное и поименовать, чтобы дальше в этом жить, то для помощи себе в том процессе он начинает создавать истории. И первые метафоры – это наследие мифов, сотворенных теми самыми первыми людьми. Здесь важно, что мифы для нас своего значения не потеряли, но современный человек переосмысливает их в совершенно другом контексте. Однако в основе возникновения метафоры лежит необходимость наименования. До сих пор, если мы не можем чего-то назвать, то этого как бы и не существует. Мы сталкиваемся с этим, когда говорим о новых явлениях, путаясь в терминах.

Гальцев: Но, Надежда, дело в том, что в этой тропо-сфере (от слова троп 😉) метафора соседствует со сравнением, являясь неким переносом и чисто художественным обогащением смыслов. Там никогда не стоит вопрос о назывании, или введении понятий, как ты привела пример с Платоном и его понятием идеи. Но это уже совсем не тропо-сфера, скорее – глубокая философия. У тебя же в слове «метафора» получилось какое-то обобщение всех трех перечисленных моментов: и троп, и называние, и конструирование сложных понятий.

Смагина: Да.

Гальцев: Мне тяжело через это пройти. Объясни, почему такая необходимость возникла, и ты стала вкладывать в это слово совершенно другое значение.

Смагина: Хорошо, объясню. Если мы будем говорить только о тропах, то замечание – абсолютно верное. Для нас же важно, что это – продуктивное сближение далекого. Когда мы используем слово в его многозначении и обогащаем за счет сравнения с другим образом, у нас может появиться множество новых смыслов, которые обогатят и украсят речь. – Это функция чисто риторическая. Мы знаем, что она есть, но я прошу отставить ее в сторону. Необходимо сконцентрироваться не на переносе смысла от одного к другому, а продуктивное сближение чего-то далекого в сфере человеческого знания.

Тема семинара, как ты помнишь, – универсальный способ познания мира, творчества и со-творчества. И я хочу обратить твое внимание на то, что метафора служит не только для наименования, она служит мышлению как таковому. – И это более глубокая функция метафоры. Может быть, тебе об этом непривычно слышать, но это как раз – наиболее интересная часть метафорики и бытия метафоры в нашей жизни как инструмента познания.

Гальцев: То есть, ты идешь вразрез с общеупотребимым названием и вводишь под термином «метафора» совершенно другое понятие, которое превратилось в средство познания. Это очень своеобразный ход, весьма необычный. Тогда, может быть, стоит вернуться к какому-то базовому определению? Потому что при выстраивании нового гносеологического подхода, который очень непривычен, мы, конечно, можем переквалифицироваться и начать размышлять через твои слова в каких-то трафаретах твоих мыслей, но все равно требуется более корректное введение нового определения. Понимаешь?

Смагина: Понимаю. Я как раз хотела постепенно подбираться к этому. Но должна сказать сразу, – не я разрываю эти шаблоны. Есть прекрасный философ Хосе Ортега-и-Гассет, который в тексте «Две великие метафоры» говорит: «Вторая более существенная функция метафоры – познание». При более пристальном изучении мы вдруг начинаем замечать, что метафора служит не только наименованию, но и мышлению. Согласна, что нужно более точно определить болевые точки, поскольку мы, по-видимому находимся в разных контекстах.

Гальцев: Ортега-и-Гассет был эстетиком. Вся его философия посвящена теории эстетики, и когда он говорил слово «познание», – это скорее было художественное познание и освоение. Мы же – в нашей методологической традиции – более ориентированы на гносеологию и эпистемологию, чем на художественное постижение. Мы редко соприкасаемся с художественными аспектами познания, и это для меня достаточно ново. Если ты на это делаешь упор, мне тогда нужно будет как-то подготовиться и потоптаться в зоне определений и характеристик такого познания.

Смагина: Я собственно говоря и задумывала этот первый семинар, чтобы потоптаться в определениях и подходах. Давай сейчас остановимся на понимании того, что метафора для нас не только риторический инструмент, но и инструмент познания. Прими это сейчас как точку отсчета, а дальше пойдем разматывать эту тему.

Основное – это то, что объект познания должен стать доступным нашей мысли при помощи каких-то слов. Что такое метафора в свете новых исследований, интерес к которым начался в 60-х годах прошедшего века? Наконец-то наметилось сближение пресловутых физиков и лириков, и началось разделение на научное знание и ненаучное с точки зрения попытки привести процесс познания в какую-то единую систему. Каким образом ученый начинает что-то познавать? У него есть некая гипотеза, которую он пытается обозначить с помощью метафор. Если мне говорят об ускорителе частиц, о каком-то неземном коллайдере – я должна ему поверить на слово, потому что я не физик. Для меня то, что говорит физик – мифология.

А ведь как у нас в процессе мифотворчества постигался мир? Сначала люди через миф осознавали нечто, насыщали придуманными образами, а потом они становились основаниями для метафор. У древних греков это было как отпечаток: восковая дощечка и восприятие мира как отпечаток на ней. Если мы посмотрим дальше на развитие познания человека, то в средние века у нас уже возникает образ священного Грааля – сосуд. Все ищут этот Грааль, а в наше время уже появляются интерпретации, что нечего искать Грааль где-то вовне, этот священный сосуд в нас – в человеке. Кстати, Штайнер был первым, который так интерпретировал.

Так играет метафора и помогает нам осознавать мир, и первое, через что мы воспринимали – был миф как совокупность сакральных истин. И человек принимал их на веру: гремит гром – значит это Зевс, или Перун.

Дальше миф стал повествованием, которое передавало представление о мире и его устройстве, и месте человека в нем. И это было образное восприятие, метафорическое. Других понятий – не было. И только потом первые философы начали переводить язык мифов в язык понятий. Они говорили о том же самом, но уже на другом языке, и так возникала наша понятийная система.

У нас есть понятие «универсального мифа». – Это архетипическая история, которая обладает объяснительностью. И первые мифы были космогоническими, поскольку человеку было важно понять, кто он, откуда, как тут появились условия для жизни, как и почему он сам возник. Требовалась объяснительная функция происхождения всего. В европейской мифологии как наследнице древнегреческой – это одна история. В восточной мифологии – свои образы и истории. И тем не менее в космогонических мифах мы повсюду сталкиваемся с неким первородством, а происхождение человека, мира и вселенной уже идет из него.

Дальше мы можем понимать миф как картину мира из самого человека. У каждого из нас имеется своя картина мира и свое представление о том, кто мы такие и как мы в этом мире обитаем. Кто-то представляет себя героем, кто-то – бунтарем, кто-то королем Артуром, кто-то – прекрасной незнакомкой.

Также мы можем использовать миф в бытовом смысле как некую выдумку или сказку о чем-то нереальном и несуществующем.

И важно еще понимать, с какого ракурса мы вообще смотрим на слово «миф». Изначально оно происходит от древнегреческого – митос [μῦθος], или слово, речь. А с другой стороны – у нас есть логос [λόγος] – это тоже слово или речь, к которым добавляется еще и знание. И мы можем смотреть на миф с точки зрения повествования, а можем смотреть с точки зрения логоса-знания. И тогда у нас происходит соединение двух функций.

В современном контексте у нас появляется нарратив, который мы понимаем не просто как рассказ, – это повествование, формирующее мировоззрение так же, как в свое время с этой функцией справлялся миф.

Гальцев: На мой взгляд, возник очень интересный поворот семинара. Ты поставила очень важный аспект – систему осознания себя человеком в мире как некую законченную картину, в которой ему комфортно и безопасно жить. И она, по твоим словам, состоит из трех частей: первое – мифа, второе – нарратива и третье – логоса как научной картины мира. Причем миф тоже внутри себя делится на картину, которая замещала собой все эти три аспекта в неразвитом сознании начинающегося человека, и миф в сегодняшнем понимании, где мы прекрасно видим, что на каких-то ранних стадиях аргументации мы переходим к сущностям, которые мало того что недоказуемы, но и носят явно сказочный характер, помогая нам, как костыли-подпорки, объяснять необъяснимое. Нарратив в этом смысле освобожден от таких глубоких слоев, но просто создает некий бульон, в котором мы увязываем вещи и события вокруг нас в достаточно объяснимую и непроблематическую картину, и по существу живем в ней, как положено.

Таким образом, метафора, если рассматривать ее трехчленно как миф, нарратив и научный подход, где живет? В каком месте?

Смагина: Метафора живет везде, но в разных ипостасях, пронизывающих всю трехчленность. В мифе она присутствует как образное восприятие и необходимость увидеть, назвать и передать из поколения в поколения. В нарративе также используются метафоры, но в более прикладном смысле и скорее всего в риторическом аспекте. А в научном подходе – логосе – важно понимать, с чего начинается любое открытие. Исследователь чему-то удивляется и сталкивается с тем, что ему необходимо как-то объяснить. И это тоже функция метафоры: объяснить непонятное и необъяснимое. И пока человек объясняет, ему это самому становится понятным, поскольку он вынужден подбирать слова, апеллировать к имеющимся знаниям. А ведь это основная функция метафоры – перенос. Нечто неизвестное для себя ты пытаешься определить какими-то пазлами и фрагментами того здания, которое тебе сейчас уже доступно.

Таким образом, метафора живет во всех указанных уровнях, но в разных аспектах.

Максишко: Хочу задать маленький уточняющий вопросик. Представь себе астронома, который глядя в звездное небо обнаруживает туманность в созвездии Ориона, напоминающую по форме конскую голову, и так и называет ее – «туманность Конская голова». Это достаточно известная туманность, можешь найти ее в интернете и посмотреть – она действительно похожа на голову лошади. Или туманность «Дельфин», или «Столпы творения». Так вот, это метафора, или не метафора?

Смагина: Это метафора.

Максишко: Какую-то составляющую мифа, нарратива и логоса в ней можно найти?

Смагина: Если мы просматриваем на первом уровне, и нам главное – назвать, то мы идем по внешнему сходству и эту туманность сравниваем с понятным нам образом конской головы.

Если мы хотим идти дальше и вглубь, то нам придется составлять рассказ на эту тему, придумывая, а как такое получилось, почему кони бегают по ночному небу. А может быть мы придумаем какую-то историю, где был такой замечательный конь, который спас своего хозяина, а сам погиб на поле боя, и сейчас его голова вознеслась на небо и т.д.

Здесь с этими образами можно творить уже все, что угодно. Сейчас нам не стоит так буквально стараться каждый образ превратить во что-то. Но по принципу – это метафора, и с ней можно работать дальше.

В частности, наше мифологическое мышление основывалось еще и на такой функции первых мифов, о которой мы часто забываем, как магическое мышление. Смотрите, даже сейчас у нас в быту встречаются суеверные люди, которые гадают, наносят порчу или делают привороты. Это – воздействие через часть на целое – основа магии. И магическое мышление очень связано с метафорическим восприятием. Что такое тотем, или маска вождя, или миссия вождя как жертвенной фигуры, которого первым приносили в жертву, если побеждал враг? В мифах очень много магического мышления. Магическая функция сознания, которую некоторые психологи считают детским уровнем сознания, когда ребенок заклинает что-то и чувствует себя всемогущим, полагая, что если он загадает что-то, то это непременно сбудется, в обиходной жизни во многом переданы, например, рекламе. Реклама, присутствующая в нашей жизни, – это прикладная магия. Эту тему можно развивать отдельно, она будет у меня в дальнейшем исследовании самостоятельным блоком, но сейчас я говорю об этом лишь штрихами, проявляя картину.

В культуре сложно переплетены миф, язык и искусство. Когда-то на заре человечества они все были вместе, потом – разделились и оформились каждый в свою функцию. Миф – это одна история. Причем голливудская сказка или история об успешном человеке – это ведь тоже миф, герои которого теперь по-другому обозначаются. Язык – это совокупность всего, что мы знаем, называем и чем пользуемся. Искусство – отдельная сфера человеческой деятельности. И все это восходит к первому конкретному и нерасчлененному единству, которое является духовным творчеством.

В результате исследования я хочу прийти к пониманию того, что если мы хотим мира на земле, нам необходимо правильно использовать и язык, и метафору, и со-творчество, и познание – и объединять все это в творческом процессе.

В со-творчестве у нас нет конкуренции. Я не говорю о творческом процессе, когда люди собрались вместе что-то создать, договариваются и распределяют роли, как в шоу-бизнесе. Я не говорю о том, что возникает вокруг творчества и после творчества, когда, создав нечто каждый хочет себе это присвоить. Речь идет о со-творчестве, в котором есть созидание и нет конкуренции.

Если мы сможем эту функцию правильно и гармонично реализовать в нашей сегодняшней жизни, то в выигрыше окажутся все. Но опять же, если начинает зашкаливать гордыня, как в мифе о вавилонской башне, смотрите, как просто было там все разрушить – достаточно было дать людям разные языки, чтобы они перестали понимать друг друга. Потому что целью у них было не созидание, а гордыня – стать равными Богу, их и приземлили.

Перехожу к абсолютной метафоре, поскольку это самый глубочайший уровень мышления. Мы живем в абсолютных метафорах, и они от нас даже неотделимы: истина – свет, свет – жизнь, жизнь – книга, которую мы читаем, солнце – источник жизни и т.д.

Абсолютные метафоры настолько обширны, что мы себя от них отделить не можем, мы в них находимся. И если в абсолютной метафоре мы находимся внутри нее, то существуют метафоры, с которыми мы живем рядом и тоже не замечаем их в нашем обиходе. Например, спор – война. Этого много в маркетинге, которым я двадцать пять лет занималась. Если почитать труды про конкурентную борьбу, то там идет сплошная война, причем война даже не с производителями, а с потребителями. Глобальные производители наезжают на мозги потребителей, чтобы те покупали и потребляли до бесконечности.

В жизни мы даже не замечаем, как используются эти метафоры: я потерял в споре свои позиции, меня загнали в угол… Такого рода метафоры постоянно применяются нами. Иногда стоит прислушаться к тому, что ты сам говоришь, или к тому, что тебе говорят другие, чтобы понять, что же происходит на самом деле. А на самом деле – вокруг спор и война.

Или возьмем другую понятную всем метафору: время – деньги. В нашей культурной среде эта протестантская метафора не так влиятельна, как на Западе, где время особенно ценится и ресурс этот всегда ограничен, но и мы тоже активно используем в своей обиходной речи такие смежные выражения, как: время истрачено, потрачено, израсходовано; время правильно, или неправильно рассчитано; время вложено разумно, или безрассудно; время сэкономлено, или потрачено напрасно и т.д. Это все метафоры, которые мы не осознаем.

И здесь есть какой-то ключ, как в сказке про Буратино, где все там искали золотой ключик от заветной дверцы в каморке папы Карло. Метафора в том подходе, который я предлагаю, может быть тем самым золотым ключиком к заветным дверцам осмысления, понимания, познания и мышления. Давайте посмотрим на наш язык с метафорической точки зрения, чтобы использовать метафору в качестве золотой отмычки к новым смыслам.

Основная сермяжная сущность метафоры – в осмысленном переживании явления одного рода в понятиях и терминах явлений другого рода. Это и есть перенос, и то, что мы можем производить этот смысловой сдвиг, говорит о том, что при осмысленности он является для нас ключом. Но он может быть и стереотипным, нерефлексируемым и неосмысленным. Тогда в творчестве это будет пошлостью или общей фразой. А если это обиходная ситуация, то он также будет неинтересным. То есть, в метафоре, как в узком, так и в широком понимании, содержится энергия обновления, когда у человека может проявиться искусство владения образами, и художники, или поэты – это такие специальные люди, которые могут смотреть на привычные явления непривычным образом. И это – одна история владения метафорой, которое Аристотель считал высочайшим искусством, данным немногим избранным. Но я думаю, что эту способность замечать необычное в обычном, можно тренировать, и это путь развития. Ведь творец живет в каждом из нас, необязательно для этого использовать красивые слова. Если использовать метафору не только как украшение, но и как инструмент познания, то это расширяет наши горизонты возможностей и включает творческий потенциал. А если нам перейти к самопредъявлению человека в этом мире, я также исхожу из того, что в каждом из нас живет божья искра, и каждый по-своему находит ее проявления в этом мире: в литературном ли творчестве, в художественном, в архитектуре, в науке, или он просто творчески редиску на грядке выращивает. Это все – творчество. И когда мы включаем в себе и развиваем умение видеть привычное под новым углом зрения, и освежаем свою жизнь и взгляд на мир, мы тогда становимся причастными Творцу и расшифровываем то послание, которое заложено в нас Творцом, и оно должно быть реализовано через нас в этом мире. То есть, мы в себе, к своей сущности подходим творчески и пытаемся ее реализовать кто через слово, кто через звуки, кто через краски, кто через цифры.

В каждом из нас заложено то, что просится наружу. Но готовы ли мы встретиться со смыслом, который нам несет другой человек? Ведь в другом человеке также имеется свой мир. И если мы готовы увидеть послание другого, стараясь его расшифровать и понять, а не уничтожить, поскольку он по-другому думает, или даже помочь, как это делают Учителя (с большой буквы) и Мастера, то мы начинаем тогда жить в красивой общей метафоре со-творчества.

Конечно, это выглядит, как идеализм, но для меня культура в широком понимании – это некое приглашающее пространство, куда не надо ждать приглашения, мы уже туда приглашены и в этом пространстве являемся равноправными творцами. А уж какую форму самопредъявления мы в нем приняли, это уже наш личный экзистенциальный поиск.

Стоит еще сказать о том, что в моем подходе метафора может как помогать что-то воспринять из мира, так и нечто в этот мир внести.

Кто-то из великих сказал, что владение метафорой – это величайшее из искусств только потому, что это в том числе и владение жизнью [Айвор А. Ричардс. Философия риторики. Сборник статей, М. Прогресс, 1990]. Если мы настолько глубоко на всех уровнях можем рассматривать такой, казалось бы, простой инструмент, лежащий на поверхности, то и жизнь мы просматриваем на всех уровнях, и также на всех уровнях можем включаться очень творчески и в процесс познания, и созидания.

Хочется еще несколько слов сказать о метафоре, символе и знаке, но, наверное, лучше перенести эту тему на другой семинар. Впрочем, если кратко, то создав вокруг себя нечто прекрасное: миф, метафору или нарратив, мы имеем также и схему, через которую мы все это будем себе объяснять. И это тоже часть мифа, поскольку, если у человека нет такого понятийного аппарата, он не сможет ничего себе объяснить. Если он не слышал миф об Орфее, то для него это будет пустой звук. Но в то же время он может знать какую-то другую историю и может быть даже с тем же содержанием.

Когда мы находимся в процессе говорения, писания, сочинения, мы сами же творим свою культурную и смысловую среду. При этом мы предпочитаем чаще общаться с теми, кто нам созвучен, с кем мы говорим на одном языке.

Часто возникает путаница между тем, что является символом, а что – метафорой. Символ обозначает общие идеи, вечные и ускользающие от нас. Метафора же более жизненна. Это живые образы, которые удерживают нас в пределах свих значений. Метафора – не абстрактный безжизненный символ. Она жива, обеспечивая перенос дополнительных значений.

Термин «образ» подразумевает нечто большее, чем выражает и обозначает, а символ образа – жесткий, и если он связан с чем-то архетипичным, вызывает ощущение запредельности. Мунк очень увлекался архетипическими символами, говоря, что существует бесчисленное множество вещей, выходящих за рамки человеческого понимания и, рассуждая о них, мы прибегаем к символическим выражениям и образам. Но если мы передаем какой-то образ метафорически, то это скорее будет оживлением, нежели ощущением запредельности, вызываемым символом.

Существует опасность возвышения символа над человеком, когда он приобретает над ним власть, диктуя выбор жизненных путей и моделей поведения. Свастика, перевернутая в другую сторону, или масонские знаки, такие как всевидящее око в пирамиде лучезарной дельты, символизирующее великого Архитектора Вселенной, наблюдающего за трудами вольных каменщиков. Мы помним также символ красной звезды Аримана. Хотели мы того, или нет, она на нас воздействовала. Это все абстракции, довлеющие над теми, кто живет в этой системе символов.

Если сделать краткий вывод, то образ – психологичен и ощущаем. Он расширяет в нас чувственное восприятие и обогащает его. Метафора – семантична, поскольку несет какое-то новое значение в дополнение к тому, которое имеется в основном значении, и переносит одно из другого. А символика – императивна и представляет собой то, что над нами довлеет.

Возвращаясь к третьему пункту, задаемся вопросом, что мы можем с этим делать? Стараясь показать весь спектр того, как метафора проникает в нашу жизнь, причем не только в язык, но и в мышление, и в деятельность, я убедилась, что и наша обыденная понятийная система языка, на котором мы думаем, коммуницируем, действуем и принимаем решения, меняющие наше окружение, в целом в своей основе – метафорична. И мы можем этим осознанно пользоваться. А если мы не в состоянии этого осознать, то пользоваться будут нами, навязывая нам образы, символы и метафоры, в которых мы будем жить, не осознавая этого, что, собственно говоря, делают масс-медиа, реклама, политики и т.п.

На этом я, пожалуй, завершу свой доклад.

Максишко: Скажи, Надежда, а когда метафора становится метафорой? Происходит ли это в момент, когда она высказана, или же, когда превращается в некое клише или общепринятую формулировку? Например, когда я говорю, что «порву тебя, как Тузик грелку», это совершенно явное клише, используемое в речи многими, и все сразу понимают, о чем я говорю, и мне уже не нужно заботиться о том, чтобы дополнительно рассказывать людям, как я буду выражать свою агрессию по отношению к кому-то – достаточно просто произнести эту разговорную формулу, и всем все становится ясно. Но я могу сказать и по-другому, мол я обойдусь с тобой не как Тузик, а как божья коровка с тлей, или еще что-нибудь поэтическое придумаю, однако не общепринятое. Можно ли и это назвать метафорой?

Смагина: Да, можно. Есть так называемые мертвые, или застывшие метафоры. Например, ножка стола, воспринимаемая как целостное значение, и никто не скажет подпорка, столбик или что-то еще.

Максишко: Ломтик сыра, палка колбасы…

Смагина: Да, это клише. Все зависит от цели твоей коммуникации. Если ты хочешь, чтобы тебя поняли буквально и тебе не нужно долго объяснять, ты говоришь: «как Тузик грелку». Если же ты хочешь быть оригинальным и поэтичным, ты будешь придумывать новые образы про божью коровку или еще что-то. Это определяется условиями конкретной коммуникации и твоей цели в ней.

Максишко: Ясно. Еще ты сказала, что с помощью метафор мы можем смотреть на привычные вещи непривычным взглядом, расширяя представления. Но ведь можно и наоборот – смотреть на непривычные вещи привычным взглядом. Видимо есть какой-то смысл в балансе применения метафоры как расширения взгляда на что-то привычное, или как сужение взгляда на что-то непривычное, чтобы хоть какой-то четкий сектор оттуда вырвать.

Смагина: А ты знаешь, есть такой хороший процесс как оживление метафор. И многие пользуются этим, чтобы освежить свой замыленный взгляд. Хочу привести один пример из творчества поэтессы Веры Павловой, которая отыскала аналогию полета ласточки. Ласточка не может взлететь с земли, ей нужно от чего-то оттолкнуться и спикировать вниз, и только после этого она ловит крыльями струю воздуха, набирает высоту и устремляется ввысь. И этот образ говорит о том, что взлету должно предшествовать падение.

Максишко: Рожденный ползать летать не может 😉.

Смагина: Ну, да… Все зависит от твоих целей. Если ты хочешь, чтобы люди посмотрели на привычные вещи непривычным взглядом, то, ага, как там Тузик рвет грелку? А грелка резиновая, а сейчас и резины такой нет, грелки делают из пластика. Наверное, это и есть приглашение в контекст обновления своего взгляда на мир и жизнь, реанимация своих творческих способностей и возможностей, каковые есть в каждом.

Максишко: Можно сказать, что с помощью метафоры ты как бы приглашаешь собеседника проникнуть в твои смыслы, расширить обсуждаемое явление или предмет за счет расширения смыслов.

Смагина: Да.

Павлов: Сначала метафора, которая у меня возникла, когда я слушал текст Надежды. По-моему это было у Курта Воннегута, что прилетел, мол, инопланетянин на Землю, приземлился где-то в Штатах на Среднем Западе на заднем дворе дома и увидел, что горит фермерский сарай. И он вбежал в дом, собираясь предупредить хозяев о пожаре, но его язык состоял в том, что он попукивал и отстукивал чечетку. И вот пока он, попукивая и отстукивая чечетку, пытался что-то сказать, хозяин клюшкой для гольфа вышиб ему мозги.

😊

Смагина: Это говорит о том, что у них контексты разные 😊.

Павлов: А теперь – вопрос. Надежда, скажи пожалуйста, можно ли рассматривать метафору как некий метаязык, позволяющий двигаться в двух направлениях. Если ты двигаешься к метафоре, ты расширяешь онтологию. Если же ты двигаешься от метафоры, то ты, заужаясь, уходишь в гносеологию и эпистемологию. И символ в этом смысле – это всего лишь знак метафоры, то есть, – некоторая версия онтологии. И тогда понятно, что метафора – это язык о мифе.

Максишко: И чем тогда метафора отличается от понятия? По мне, так ничем.

Павлов: Понятие – это история гносеологическая и эпистемологическая. А метафора – не только красива, но и онтологична.

Смагина: Смотрите, главное в метафоре все-таки не то красиво она сказана, или некрасиво, а дает ли она новые смыслы. И, Виктор, если мы двигаемся в сторону гносеологии или понятий, то, как только у нас появляется новый смысл, это значит, что метафора выполняет свою функцию, и тогда она не равна понятию. Понятие можно углублять, расширять, но при этом в нем не появляется новизны. А метафора всегда дает новизну как совершенно непривычный взгляд на привычное явление. Однозначно метафора не равна понятию, но она может двигаться в сторону гносеологии, обогащая понятие новым смыслом.

Гальцев: Сказать можно? Честно говоря, мне очень понравился доклад, потому что он передвинул меня в сторону антитропного понимания метафоры. И после небольших дискуссий я, пожалуй, тоже соглашусь, что метафорический подход выполняет несколько очень важных функций. Тузик с грелкой – это достаточно дешевое украшательство речи, которое всем нам свойственно и выражает степень развития речевого аппарата, фантазии и способности человека говорить красиво. Но это, я бы сказал, – нижний слой метафоричности. А вот когда была затронута тема ученых, которые начинают что-то придумывать, но у них еще не сложился предмет, парадигма и понятия, и еще нет какой-то дисциплинарной емкости, тут-то они и принимаются метафорически описывать явление. Метафора позволяет им углубиться и создает те дополнительные смыслы, которые выполняют в данном случае эту функцию углубления. Она даже может носить метафизический характер, поскольку у нас нет другого способа вырваться из обыденности и перейти к новым вещам, которые разрешены нам в мире высшими иерархиями и могут проникнуть в нас через эти прозрения, новые ощущения, новый опыт проживания, данный человеку в виде феномена, и он спешит его высказать. Естественно, в данном случае единственный способ выражения будет метафоричным. Другое дело, – это будет не плоская метафора, а претендующая на углубление, будучи внутренним образом обеспеченной такой возможностью. И в этом смысле – да, метафора является очень мощным инструментом познания. Ибо она, по сути, – инструмент нашего углубления в сущность предмета. И она, конечно же, случайное средство, поскольку здесь происходят какие-то более глубокие процессы, и их надо понять.

И последнее, что я хотел бы сказать, – мы тут с Виктором недавно дискутировали о том, что такое труд – в таком универсалистском подходе он не имеет возможности быть объясненным и сформулированным отдельно от предметных интерпретаций и видений, которые существуют в культуре. И если у человека возникает метафизическая претензия и желание постичь, что есть труд по своей сути, то в контексте сегодняшнего обсуждения я должен, Виктор, сказать тебе, что другого способа описания туда, кроме метафорического, – практически не существует. Только набором разных метафор ты можешь передать какие-то свои внутренние ощущения – пусть очень слабенькие, но все-таки новые – и требовать от человека либо строгого понятия, либо прямого проникновения к эйдосу как к сущности, практически бесполезно! Это мало кому дано. И надо, наоборот, научиться жить в сфере метафор и за счет их большой и сложной конфигурации выстраивать некие даже не обобщающие понятия, а образы. Необходимо через образы пытаться выстроить новое понимание, а потом от него уже какими-то психологическими и методологическими процедурами двигаться к понятию, парадигме и т.д.

Доклад очень интересный и продвигающий. Спасибо.

Смагина: Спасибо большое, Владимир. Хочу дать обратную связь, на что я лично отреагировала. Я в ходе доклада забыла обозначить случайность метафоры. Спасибо, что ты это подметил. Случайность в метафоре очень важна. И эта случайность нами обрабатывается как новизна. Причем, даже когда поэт творит некий литературный троп, сколько руды он переберет, чтобы образ появился?! Но в любом случае образ будет случайным. Когда Роман находит новые образы своих световых скульптур, новые формы и конфигурации, все равно последняя версия, последний штрих будет случайным. Он уже отчаялся его найти, как вдруг, что-то происходит, и он точно понимает: вот оно, то, что должно быть!

Максишко: Инсайт никто не отменяет 😉

Смагина: Да. Так вот, этот инсайт является важной сущностью метафоры, которая своей случайностью и непредсказуемостью напоминает любовь: ах, и вот оно, случилось! Это способ оживить и себя, и свою жизнь.

В науке тоже есть метафоричность – в поиске и обозначении новых смыслов, однако наука больше настроена на понимание и поиск новых смыслов в понятийном пространстве, в то время как метафора – это все-таки проживание. Существует аффективный компонент метафоры, он помогает ага-эффекту. Ах! И ты проживаешь инсайт, или видишь что-то великолепное, и понимаешь: о! я об этом думал. Аффективность метафоры очень важна и приручить ее очень сложно. Здесь человек подобен канатоходцу, балансирующему между аффективным аспектом метафоры и смыслом, который он ищет. В этом и ценность метафоры.

Павлов: Выскажу еще одну реплику. Надежда, я услышал из твоего текста, что метафора – это метаязык, призывающий к целостности мира.

Смагина: Да.

Гальцев: Виктор! Первое, как выяснилось в результате сегодняшнего доклада, твои анекдоты, которыми ты, как из рога изобилия снабжаешь наши тексты, на самом деле – тоже метафоры.

😊

А второе, когда я готовился к сегодняшнему семинару, я обратился к Витгенштейновским языковым играм, я понял, что метафора выполняет функцию языковых игр, определяя контексты и некие внутренние правила, которые практически никем не детерминированы, но просто выстраиваются за счет некоего внутреннего понимания. Мы все вдруг одновременно начинаем что-то понимать и употреблять слова в соответствии с этим пониманием. Этот разгул свободы и в то же время спонтанно возникающих правил – тоже является неким полем для бесконечных метафор. И тем самым в него закладывается механизм постоянного бурления языка и постоянного порождения новых смыслов в основном через метафоры.

Смагина: Хорошо, что ты вспомнил Витгенштейна. Я прямо рада, что тема так отзывается.

Это первый семинар, дальше я собираюсь двигаться по плану, но поскольку был отклик, может стоит немного перекроить план, сделав его ответом на ваши запросы. Пишите те аспекты, которые хочется рассмотреть в первую очередь. Для меня это тоже будет неким фокусом, поскольку тема настолько обширна, что можно браться за нее с разных сторон.

Максишко: В любом случае, – это твое исследование, и тебе рулить. Веди его туда, куда считаешь нужным. Ты можешь цепляться за любую брошенную в ходе обсуждения идею и выворачивать свое исследование в любую сторону. А мы будем подстраиваться и помогать.

Я с ужасом жду, когда ты перейдешь от метафор к заклинаниям и магическим формулам 😉.

😊

Смагина: Это такая тема, что в ней можно зарыться. Вообще, очень полезно вслух проговаривать даже самые завиральные идеи, поэтому я считаю наш семинар очень полезным и продуктивным.

В гипотезе, которую я сформулировала в научном заделе исследования, у меня есть такой пункт, что-то вроде сверхзадачи: со-творчество вместо конкуренции – как вектор развития нового времени. Как вы это понимаете? И как это звучит для вас? Что вы в этом слышите? И не выглядит ли это слишком гипотетически или вызывающе?

Я лично уверена, что мы можем найти со-творчество – в широком понимании – и действительно стремиться не конкурировать.

Максишко: Для меня это очень осмысленная задача, поскольку она прекрасно и очень плотно соседствует с идеями, которые мы с Виктором и Владимиром пытаемся двигать в экономике витальности в плане того, чем люди руководствуются и какова мотивация их действий. И это совсем не про то, чтобы унасекомить кого-то или законкурировать ниже плинтуса.

Если тебе в своем исследовании удастся найти интересные ходы и открыть новые горизонты, то это будет очень здорово.

Гальцев: Несмотря на то, что призыв к со-творчеству вместо конкуренции звучит очень мироутверждающе, у меня сложилось странное ощущение, что как только мы перешли от социализма к капитализму, в уставах всех предприятий появилась очень странная и труднообъяснимая фраза, что главной целью их функционирования является извлечение прибыли. Нет ни слова про социальную направленность, про какую-то пользу, про осмысленность, про добро… По сути это звучит как извлечение прибыли любой ценой за счет кого угодно: я вас всех зарежу, лишь бы оно было мое!

Максишко: Ничего личного, только бизнес.

Гальцев: Кто-то незаметно ввел нам это, и никто за тридцать лет не задал этого вопроса, хотя это крайне странно. А ведь достаточно этот пункт отменить как главную максиму бизнеса, дела, занятия, деятельности, и в целом появятся очень приличные основания для сотрудничества и сотворчества.

Максишко: Владимир, ты, наверное, не читал устав нашей организации. У ИНАПа нет такой цели 😊.

Гальцев: Значит, мы первые, кто до этого додумался 😊.

Смагина: Я долгие годы занималась тем самым извлечением прибыли, и мои клиенты также требовали, чтобы все наши действия были направлены на это же – извлечение прибыли. И обратила внимание на одну простую вещь: у заказчиков часто за прибылью скрывались и другие ценности. И если нам удавалось докопаться до этих ценностей, то потом уже можно было обращаться к ним, и когда ты снабжаешь своих сотрудников этими ценностями и смыслами, они начинают работать гораздо более эффективно и приносить тому, кто сначала кричал, что главное прибыль, больше дохода. Я не раз это использовала.

В научном продюсинге это не надо доказывать, но в обычном бизнесе и в злостном маркетинге, который объединился против всех потребителей, об этом приходится все время говорить. И даже самых упертых удается отвернуть от прибыли в сторону смысла. Мало ли, что там в уставах пишут. Это же не для жизни людей, а для органов.

Гальцев: Научный означает не только умный, но еще и добрый 😊.

😊

Павлов: Маленькая реплика по поводу добра и зла. Две девочки сидели на крыше и кидали камнями в прохожих. Злая девочка попала три раза, а добрая – пять, потому что добро всегда побеждает зло.

😊

Смагина: Метафора в действии 😊.

Павлов: Это был возбуждающий, то есть, пробуждающий доклад.

Максишко: Лайк и подписка тебе, Виктор! 😊

На этой радостной ноте предлагаю завершить наш сегодняшний семинар. Спасибо, Надежда. Спасибо всем.