Живое-неживое как основа витальности. Взгляд с позиций феноменологии Эдмунда Гуссерля

В.Ф. Гальцев, Р.Ю. Максишко, В.А. Павлов, гости

Семинар № 3. Из цикла «Экономика витальности»

Максишко: Вчера, 23 мая 2022 года, скоропостижно скончался наш товарищ и коллега Игорь Волдемарович Злотников. Memento mori! Самым мистическим образом это трагическое событие произошло накануне нашего семинара, посвященного различению живого-неживого для дальнейшей разработки понятия жизненности или витальности. Почтим его память сегодняшней работой в этом направлении. Семинар начинается. Докладчик – Владимир Федорович Гальцев.

Гальцев: Поскольку все собравшиеся в той или иной степени знакомы с методологией, ее средствами и схемами, я буду рассчитывать на то, что вы владеете некоторым базовым аппаратом.

Голоса из зала: Это не совсем так.

Гальцев: Хм… Получается, что у нас здесь нет даже большинства.

Павлов: Большинство есть 😊.

Гальцев: Хорошо. Поскольку сама феноменология – это верхний этаж теории познания, поэтому достаточно трудно переложить ее в предметные термины других дисциплин, она скорее сама вырабатывает свои понятия, создает свою логику, свои схемы, и наверное, придется просто приспособиться к ним. Если что-то будет непонятно, лучше сразу задавать вопросы, и тогда я попытаюсь объяснить это в упрощенных тезисах.

Итак, вот план нашего рассмотрения:

1. Феноменология в базовых схемах и понятиях (без истории).

2. Феноменология как теория познания, наука учения, философия.
Наверное нам будет интересно системо-мыследеятельностное сравнение феноменологии и методологии именно как методологии познания и логики.

3. В конце я хочу обратиться к исходно заявленной интенции на построение понятия витальности, а потом и экономики витальности, но уже не с критических позиций, а скорее с феноменологических – как некий круг вопросов, которые могли бы высветить мотивационную часть, средствеальную и т.д.

4. Возможно завершить все некоторыми небольшими рекомендациями, например, какие средства или критический материал феноменология может предоставить.

5. И совсем под конец – как вишенка на торте – можно предложить некую мистику осознанности как необычный инструментарий и, на мой взгляд, достаточно плодотворный. Но это уже в процессе – как пойдет дело.

Павлов: Я гляжу на этот набор и думаю, ты хочешь успеть обсудить все это за два часа?

Гальцев: Я понимаю. Объем большой. Когда я готовился – а у меня на подготовку семинара ушло больше месяца чтения Эдмунда Гуссерля и всего, что вокруг – честно скажу, у меня не возникло ощущения, что я наполнился. В чем-то пристегнуться, отвечать, критиковать, обсуждать, выстраивать какие-то параллельные теории – это пожалуйста, а вот кристаллизовать и изложить… думаю, сам Гуссерль с этим бы не справился.

Если возражений нет, я начну.

Метод феноменологии Гуссерль сам часто называет «дескрипцией». То есть, на том уровне философии, на котором выстраивается теория познания, теорий как таковых вообще уже нет. Там нет ни индуктивных, ни дедуктивных систем, ни методов схождения от абстрактного к конкретному – это все вещи более нижнего слоя.

Здесь же высшим принципом познания по сути является очевидность, то есть, некая способность выхода к сущностному, к самим сущностям, воспринимаемым так, как они есть. Критерием истины здесь является собственно доступ к истине, поэтому сам Гуссерль терминологически определяет это как некий поток откровений. Причем, он как бы смотрит на вещи, видит, как они устроены, и так об этом и говорит. И что самое удивительное – с этим трудно спорить, но не потому, что оно не имеет под собой какого-то основания, которое само по себе может быть оспариваемо, а просто ты либо соглашаешься с этим и понимаешь, что точно так оно и есть, будучи включенным в очевидность, либо ты начинаешь спорить, и тогда место, которое является спорным, довольно быстро обнаруживается.

Большой процент того, о чем я сейчас говорю, исходит из Гуссерля, будучи мною лично переработанным, иногда с моими добавками, иногда без них, но в целом я стараюсь придерживаться его логики, и в каком-то смысле мы даже вместе с ним будем участвовать в строительстве понятия витальности. И в нашем круге мы попробуем через эти построения, как через телескоп, взглянуть в саму суть вещей и увидеть их истинную природу. Аминь.

В чем суть феноменологического подхода? Для того, чтобы показать это, я нарисую некоторую цепочку достаточно странных схем, по которым в целом можно как-то войти в эту глубь, совершить погружение.

Все идет от теории познания. Изначально нами кладется главная философская установка: познать мир, каков он есть на самом деле. Попытка ответить на этот вопрос, оказывается, пронизывает всю нашу культуру и лежит в основе всего. Все остальное либо ответ на этот вопрос, либо проблема несогласия с тем, что он таков, каков есть или каким кому-то представляется.

В начале человек проживает некий дорефлексивный опыт. Это обыденное сознание.

Оно устроено так, что мы живем, и у нас есть мир, в котором мы участвуем, взаимодействуем и даже что-то об этом сообщаем.

Почему мы называем этот опыт дорефлексивным, или допредикативным? Потому что пока здесь не выделяются участники процессов. Мы не выделяем себя. Мы лишь воспринимаем мир таким, каким он лежит у нас за окном. Он – вокруг нас, и он самоочевиден. И тут Гуссерль говорит о том, что в принципе здесь предполагается наличие человека, наличие хотя бы того, кто описывает. Это такая предрефлексивная опция – человечек в степени –1 на схеме. Предполагается, что он есть. Исходя из этого мы можем перерисовать картину мира, в которой уже будет человек.

То есть, если в левой части схемы момент осознания – это еще предрефлексия, то второй шаг уже чисто рефлексивный, в этой картине человек – участник диалога с миром. Мир стоит против него, и человек с ним как-то взаимодействует, что-то делает, и это уже можно назвать рефлексивным опытом, где человек может отделить себя от мира. И функция рефлексии состоит именно в том, чтобы нарисовать схему, где есть человек, и есть мир, но теперь этот человек не растворен в мире, как в перовом варианте. Рефлексия – и есть способность это нарисовать, отделяя некие события от себя. В таком случае, человек может обсуждать себя как участника событий мира, ибо он видит мир как нечто противостоящее ему, и видит себя как некую единицу, переживающую себя не изнутри, а будучи включенной в мир.

Это такая рефлексивная ступенька, или рефлексивный ход. Опыт становится предикативным. Человек уже рассуждает о мире в объективном залоге, и признак объективности существует здесь воочию. С ним уже можно работать оперативно, поскольку он представляется чем-то противостоящим, допускающим применение к себе инструментального отношения, познавательного и т.д.

Собственно, бытовой материализм – натуральный и обычный – на самом деле примерно так и строится. Это натуральная картина мира, и до появления науки все так и жили.

Научный же подход начинает развивать более сложную картину мира. Мы еще к этому подойдем.

А сейчас вернемся к Гуссерлю. В чем смысл его феноменологии? Здесь было бы уместно вспомнить слова Рене Декарта: мыслю, следовательно существую – cogito ergo sum. Исходя из латыни, точнее было бы сказать – я когитирую, следовательно существую. Cogito – это вообще любые перцепции, апперцепции, ощущения, переживания. То есть, все, что сопровождает человеческий опыт, существует сначала у него внутри. Сначала человек должен что-то ощутить, чтобы убедиться в том, что оно есть.

Это разрывает картину, где мир дан непосредственно и очевидно. И тогда Гуссерль говорит: «До тех пор, пока я не получу какого-то опыта, какого-то знания, пока я не увижу что-то и не почувствую, я не могу говорить ни о себе, ни о мире». То есть, первое, что существует в начале любого моего опыта – это мое ощущение. Сознание, понятие, видение, сон – не важно. Сначала во мне что-то должно произойти, из чего я потом смогу сделать вывод о том, что есть нечто другое.

Поэтому он перерисовывает картину мира странным образом, говоря, что вообще-то для человека очевиден некий поток его сознания. Все, что происходит внутри этого потока – это и есть почва, или основание для того, чтобы все остальное имело возможность к существованию.

Человек в каком-то смысле является наблюдателем того, что происходит в его сознании. Если в средней части схемы мы человечка в позиции –1 поместили в мир, то здесь его можно отметить, как позицию +1 преодоления картины противостояния миру и возвращения к тому, что является основанием к существованию вообще чего угодно.

Это сознание человека – не вдаваясь в детали – включает в себя все виды переживаний: мечты, фантазии, сны, галлюцинации, мысли, сообщения, чувство деятельности и участия, или какие-то иллюзии, понимание, встреча и коммуникация с другим человеком – это все в первую очередь отражается в феноменах.

Собственно, мы и называем этот подход феноменологией, поскольку, если говорить грубо, кроме феноменов вообще ничего нет! Все остальное может существовать только в каком-то эмоциональном, понятийном или смысловом виде, но не само по себе. То, что существует само по себе, нам не ведомо.

Максишко: Феномены существуют в мире или в потоке сознания?

Гальцев: Все в потоке сознания. Человек – это хозяин, несущий поток сознания. Даже его тело и рассудок в конечном итоге также включены в поток его сознания.

Максишко: То есть, мои феномены в потоке моего сознания будут отличаться от твоих феноменов в твоем потоке сознания. Так?

Гальцев: Это само собой. Возьмем такой парадоксальный пример: мир в этой картине мира существует как своего рода объект в сознании человека. И говорить, что у меня есть тетрадь, и делать такие выводы и обобщения я могу только тогда, когда я каким-то образом могу ее ощутить, потрогать, помыслить, вспомнить, в беседе представить. Иначе говоря, тетрадь должна возникнуть как некое явление в моем сознании, как некий смысл. То есть, форма явления любых объектов в потоке сознания – это смысл. Только через смысл эти объекты появляются у меня в сознании. Все остальное – это фактура сознания. Тетрадь, если мы говорим о ее материальном выражении, не может никаким образом войти в мое сознание. Она может войти туда только через смысл в виде определенных феноменов. И лишь потом, путем отдельной работы я могу конституировать ее снаружи и т.п.

Еще раз: только смысл является содержимым сознания.

Павлов: У нас с тобой одна и та же тетрадь?

Гальцев: Думаю, что да… И мир – вот парадоксальная фраза – существует не сам по себе в виде того, что есть снаружи. Существует феномен мира!

Павлов: Базовый тезис очень мощный и сильный.

Максишко: Что Гуссерль понимает под феноменом – понятно.

Гальцев: Да. В его методологии лежит очень простой принцип: бери и грузи! То есть, сначала надо все, что ты хочешь, все, что происходит с тобой, с миром, с людьми вообще, с познанием – сначала загрузить в сознание, а затем рассказать об этом как о событиях твоего сознания.

Максишко: А что Гуссерль делает с рефлексией?

Гальцев: В данном случае рефлексия, собственно, является подготовительным этапом для работы феноменологического хода, который называется «феноменологическая редукция».

Максишко: То есть, можно сказать, что рефлексия является инструментом феноменологической редукции, чтобы выстроить поток своего сознания?

Гальцев: Понимаешь, я бы сказал так: рефлексия – это некий ход, тоже ментальный, который ведет тебя от непосредственного участия в чем-либо к опосредованному. То есть, тогда ты вместо живого и заинтересованного участника какого-то опыта становишься незаинтересованным, иными словами, как бы наблюдателем. Как только ты эту опцию выделяешь – здесь мир, а вот тут я – ты, конечно, можешь что-то описывать, но в этот момент уже неважно ловишь ты зайца или не ловишь, ты в этот момент обсуждаешь как ловить зайца, как бежать, как кто-то бежит, может быть, даже ты… но ты уже отделился от живой ткани каких-то переживаний. То есть, ты уже произвел некую изваятельную деятельность – из живого потока ты выделил сгусток как некий смысл, который в данном случае позволяет чисто графически изобразить это, выразить в виде схемы, объективировать.

Максишко: Какая из фигурок на в твоей схеме в данном случае наблюдатель, и что он наблюдает? Помнится, ранее ты человечка в степени +1 назвал наблюдателем.

Гальцев: Не совсем. Здесь он участник. А наблюдатель стоит здесь (указывает на человечка со звездочкой слева от границы феноменологической редукции). То есть, рефлексия превращает что-то живое в схему, а наблюдатель – это тот, кто эту схему рисует. Рефлексия – это просто разделение миров: мира происходящего и мира описательного.

Максишко: То есть, человечек в степени +1 не наблюдатель.

Гальцев: Он участник. Ну, его тоже можно назвать наблюдателем, но это уже другой наблюдатель, он наблюдает за собственной деятельностью.

Максишко: Что этот человечек в итоге наблюдает: смыслы в потоке собственного сознания, или мир?

Гальцев: Вот в чем смысл слова «редукция»? Редукция состоит в том, что все предыдущие ориентации мы как бы стираем. Эта процедура называется «эпохе», когда мы отказываемся от любых предубеждений и предвзятых схем. Схемы ограничены определенными методологическими принципами. И теперь мы снимаем эти принципы и переходим сюда (показывает на правую часть схемы). Как только мы вместо мира начинаем обсуждать феномен мира, мы в данный момент искусственно замолкаем и не говорим о том, каков мир – как у Маркса, или как у методологов, или как в религии, или как в матрице. Понятно, что миров можно описать сколько угодно. Но мы воздерживаемся от этого просто, чтобы не нести пургу.

Павлов: Когда ты говоришь «мы», то в данной ситуации ты говоришь от имени Гуссерля?

Гальцев: Да. Как некий человек, который имеет окаянство об этом говорить.

Павлов: Отлично. Тогда у меня два вопроса. Первый: как я – а я не Гуссерль – соотношусь со смыслом, и одинаковы ли смыслы у разных людей? Второй – это уже по поводу различения между апперцепцией и акциденцией – где я начинаю различать, что «это» есть это, а не ложное, наведенное, приобретенное или частичное?

Гальцев: Я понял. Мы придерживаемся принципа эпохе для того, чтобы сосредоточиться на работе по расшифровке содержимого сознания, или потока сознания. Мы все живем в потоке сознания. Его богатство, разнообразие, глубина и непостижимость пока еще не описаны. Действительно существует бесконечное множество явлений и проявлений. Для изучения работы сознания по обработке смыслов у Гуссерля имеются два околонаучных подхода: ноэматика и ноэзис.

Ноэматика занимается тем, что означают данные феномены. Если это текст, явление или предмет, тогда все сводится к проблеме знака и значения – оповещению, погружению и реализации смысла. И на твой вопрос Гуссерль отвечает таким образом: в целом мы оперируем, конечно же, неким эйдосом – это платоновская идея о том, что у вещей есть сущность – и все наши смыслы посвящены извлечению этой сущности. В них мы стремимся познать истину. И нам дано познать истину. Вся наша жизнь по сути является аксиоматичным движением к неким идеям, эйдосам. Там же, собственно говоря, для обеспечения этого коридора служит такой инструмент как наука (тонкая пунктирная линия на схеме).

Но не в том смысле, как она представлена у нас в Академии наук, а именно в виде некоего набора принципов, логик и, конечно же, ориентаций на некие вечные сущности, где время бессильно и где идеалом всего эйдетического является истина. Это путеводная нить всей научной деятельности и обоснование любых наших попыток фиксировать смыслы, придавать им значение, обеспечивать коммуникации и т.д.

А ноэзис – противоположная часть – это как раз то, что в нас эти смыслы вносит, каким способом мы их приобретаем, с ними работаем, откуда они берутся, что они означают. То есть, это наш способ работы с ними, и не важно, будут ли это суждения, умозаключения или даже просто фантазии. В ноэзисе мы обсуждаем работу сознания для того, чтобы полученный смысл значил то, что он нам являет, в отличие от ноэмы, которая отвечает за его содержание.

В случае, если это идеальные истины, мы идем в мир эйдоса. Если разговор идет о вещах, их присутствии и связях, то здесь у Гуссерля происходит еще одна редукция, о которой я расскажу чуть позже.

Павлов: Я все время соскальзываю с того, в каком пространстве происходят ноэматика и ноэзис. Что это за организованность?

Гальцев: Если говорить совсем приблизительно, то можно сказать, что это как бы науки, поскольку они обеспечивают нам научный подход к работе со смыслами. Чтобы выйти туда, мы должны обработать…

Павлов: Что это? Это структура деятельности?

Гальцев: Ну, если говорить, что работа с собственным сознанием является деятельностью, то наверное… Но я бы не назвал это деятельностью, поскольку деятельность я представляю как нечто отличное от нас, а тут мы как бы включены.

Максишко: Я так понимаю, что Павлов хочет научиться отклеивать ноэматику и ноэзис от потока сознания. Ведь они же там же – в потоке сознания – как смыслы и как феномены присутствуют, вне зависимости от того назвал ты их ноэматикой и ноэзисом, или нет, или наукой, или еще как-то.

Павлов: Понимаешь, чтобы производить нечто математическое, тебе для этого нужно быть сначала математиком.

Максишко: Нужно научиться строить схему, где они лежат либо внутри какого-то смысла, либо как отдельный смысл, либо еще как-то. Необходимо как-то структурировать поток сознания.

Гальцев: Да, Роман, ты прав. Задача-максимум – это, конечно, структурировать сознание, представить его типологию, выложить какие-то базовые структуры, тем более что Гуссерль в этом плане проделал некоторый путь, и в его лексиконе набирается, наверное, под сотню новых понятий типа ноэзиса и ноэмы, в которые надо вникать и с их помощью строить новую картину суждений и т.д. Даже из того, что ты сейчас говоришь, обсуждая эту тему, – из твоего потока сознания мы можем по сути извлекать это. Ведь по ходу дела может много чего происходить: у тебя, например, живот болит, тебе пора уходить, у тебя машина не застрахована или ты о чем-то другом думаешь, но, как только ты заговорил именно об этом, мы выделяем эту часть твоего потока и уже в ней легко можно разделить ноэму и ноэзис. Ноэма – это то, что ты положил в качестве значения. Когда ты обсуждаешь науку, ты обсуждаешь, как она вообще существует, уже будучи выявленной. Все это относится к поиску значения или ноэматическому слою. Ноэзис же – относится к объекту или его предмету. Твоя работа с сознанием и метод, при помощи которого мы отделяем в твоем потоке сознания какие-то вещи, является твоим умозаключением, суждением или вопросом. Таково состояние твоего сознания.

Феномен, с помощью которого ты извлек из своего потока некое содержимое, представлен в виде текста, или некой проблематизации и вопрошания, обращенного ко мне, чтобы понять его значение.

Максишко: Можно сказать, что это обсуждение или задавание вопроса является одним из способов отклеивания из облака смыслов и потока сознания какого-то вполне определенного феномена?

Гальцев: Да. В этом и есть смысл моего доклада: попытаться разделить поток и научиться выделять в нем какие-то значимые вещи, придать им, может быть, другую инструментальность для работы с сознанием, но в ориентации на некие смыслы. Работая через эти смыслы с сознанием, мы сможем получать все более и более четкий доступ.

Павлов: Владимир, скажи, феномен неизменен по отношению к эйдосу? Или это каждый раз нечто новое и изменяемое? В ноэматике и ноэзисе я имею дело с чем-то раз и навсегда данным по версии Платона, или я каждый раз должен это переописывать?

Гальцев: Здесь есть одна особенность. Если ты работаешь с чистыми идеями, ты, по сути, теряешь свой мир и внутреннее измерение времени становится вечным. К тому же время представляется фактором модификации. Вечность неизмерима и неизменна. В треугольнике сумма углов всегда равняется 1800. Но если твой поток сознания изменяется, и ты, например, вдруг решил подумать о треугольниках в мире неевклидовой геометрии, то там сумма углов может меняться. Есть вещи, которые меняются по существу, а не просто по оформлению. То есть, ноэматический аспект у тебя там получит другой крен.

Максишко: Сам треугольник неизменен, а смысл может меняться.

Павлов: Тогда мой следующий тезис таков: существует ограниченное количество истин, или эйдосов. Оно не может быть безграничным.

Гальцев: Почему?

Павлов: Если у тебя количество эйдосов бесконечно, вся тема с сознанием провисает.

Максишко: У тебя конечное количество эйдосов по поводу чего-то одного. Вот у тебя есть стакан, у него один эйдос, а не сто пятьдесят тысяч разных эйдосов. Однако смыслов может быть сто пятьдесят тысяч в зависимости от того, кто и как на этот стакан смотрит, или даже один человек, но в разное время и в разном состоянии. Истина одна, смыслов, а следовательно, и феноменов – много.

Павлов: Это замечательно, но мой смысл, твой смысл и его смысл сопрягаются.

Максишко: Они все по поводу эйдоса.

Павлов: Вот.

Максишко: Кто-то из нас может быть ближе к эйдосу, кто-то – наоборот.

Гальцев: Да. Степень несовпадения наших значений говорит только о степени нашей отдаленности от идеала и его содержания. Но парадокс в том, что мы всегда можем обсудить это и дойти до каких-то вещей, которые либо радикально противоречат друг другу, либо мы найдем в себе силы согласиться друг с другом и перестроим наш общий континуум значений.

Максишко: Я представляю себе общество будущего так: счастливые и малахольные люди обладают одинаковыми смыслами, потому что они все достигли эйдоса.

Павлов: Кто ближе к истине – сейчас, в данный момент – и что обсуждать? Кому-то нужно подтягиваться, а кому-то может быть тормозить?

Максишко: В соответствии с моим смыслом – ты можешь быть очень далек от истины, а в соответствии со смыслом Владимира – ты можешь быть, наоборот, очень близок.

Гальцев: Тут нет резких границ. В целом можно выделить некую серую зону, которая однозначно говорит, что мы достаточно далеки от идеальных сущностей, но если это позволяет нам о чем-то говорить, выстраивать какие-то коммуникации и теории, двигаться и развиваться, то практический смысл здесь превалирует над идеальным.

Павлов: Тогда получается, что феноменологическая редукция есть способ представления мира как смыслов с одним полюсом в эйдосе, а с другим – в способах ввода этих смыслов.

Гальцев: Ну, да. Я тогда продолжу, и там станет более ясно. То, что идет дальше, называется трансцендентальной редукцией. Нам в последнем повороте разговора как раз ее и не хватило. Эта редукция говорит нам о том, что хотя мы и осознали, как некий феномен о предмете или вещи мира ваяется в нашем сознании, и даже после соответствующей обработки мы все равно понимаем, что некий мир все-таки существует и каким-то образом нам противостоит, и, имея собственную активность и собственную типологию, время от времени ударяет нас по голове. И даже если нам хочется утверждать, что вся наша жизнь есть сплошной бесконечный поток сознания, мы все равно не можем отказать ему в существовании.

И здесь Гуссерль говорит о том, что есть набор феноменов, который посредством наших ноэтических усилий все-таки конструируется в некий внешний мир. То есть, мы должны признать его существование.

Мы уже говорили о том, что в принципе мир может быть другим. Привычные нам цвета: красный, зеленый, синий – в нем их нет, а есть лишь отражение каких-то волн, которые попадая на три наших цветовых рецептора в мозгу смешиваются, производятся определенные действия, и у нас вдруг появляется ощущение цвета как некой вещи, которая в мире отсутствует. Она живет в совершенно непонятном месте нашего сознания. Но ведь точно так же в мире может не быть и других вещей. Там может не быть времени! И хотя оно весьма существенно формирует наш поток сознания, однако в целом мы легко можем перечитать этот мир и его временную данность именно как нечто, позволяющее нам это дифференцировать, обрабатывать и вообще осмысливать. То есть, время является некой опцией нашего сознания.

Так же и пространство, и все остальное.

Все версии мира – вплоть до параллельных, запрограммированных, мистических, матричных, идущих от сознания, от наших мечтаний, от Бога и т.д. – вся эта бесконечная вереница проносится фоном, и нам всегда приятно на чем-то остановиться. Если раньше картина мира была допредикативной, а потом предикативной, то сейчас мы, отказавшись от эпохе, в принципе можем положить ее уже как существующую и спокойно дальше с ней работать.

В феноменологии мы не можем навсегда отказаться от мира. Мы позволяем ему существовать, всегда при этом помня, что он является как бы нашим раскрытым феноменом, некоторым образом размещенным в реальности, конституированным. И если в натуральном подходе мир живет сам по себе и не требует никаких вопросов к себе, то теперь, чтобы придать ему существование после феноменологической редукции и осознания феномена мира, мы производим операцию конституирования. Мы кладем мир как плод нашего конституирования. Мы разрешаем миру быть таким вплоть до зеленой травки за окном, или без нее – не важно. Мы даем ему возможность существования, и поскольку он как материя, пространство и универсум резко отличается от нашего сознания, то у Гуссерля это формулируется как трансцендентальная объективность (ТО – на схеме).

То, что раньше было миром допредикативного опыта, теперь становится миром, который мы называем «трансцендентальная объективность».

Почему трансцендентальная? Потому что этот мир по материи, по свойствам, по всем своим описательным характеристикам противостоит миру нашего сознания. И поскольку тот мир у нас положен первичным, то мир сознания возникает как вторичный, существующий абсолютно в другом месте. Все предметы, которые существуют здесь, не могут попасть к нам туда как предметы реальные. Гуссерль называет их существование ирреальным.

И теперь, отвечая на вопрос Павлова о том, что нам дает надежды на то, что мы говорим об одном и том же, и что у нас примерно одинаково устроен внутренний мир, или он устроен таким образом, что мы в коммуникации не замечаем различий, помимо трансцендентальной объективности, Гуссерль кладет понятие трансцендентальной субъективности (ТС – на схеме).

Мы рисуем его как мир, или пространство, которое задает единство в работе сознания, которая более или менее дает нам возможность говорить о том, что у нас вообще есть такая общая почва, как стремление к истине. Только трансцендентальная субъективность обеспечивает нам эйдетический подход, который возможен потому, что само по себе сознание не только индивидуально, как у человечка в степени рефлексии +1, но оно является некой частью мира. Она тоже ирреальна, но все же в известном смысле существует объективно. Ирреальна, – потому что осознается как некий смысл от объективности и, таким образом, в обратную сторону конституируется как некое пространство для существования.

Одновременно трансцендентальная субъективность дает нам выход к эйдосу. В этом – принцип единства нашего понимания и нашего отношения к идее, к сущностям.

Павлов: Извини, тогда почему это не трансцендентальная объективность?

Гальцев: Потому что объективность – это мир вещей.

Павлов: Если я правильно помню, что писал Гуссерль, – это вещи после операции трансцендентальной редукции. То есть, вещи как вести о смысле. Да?

Гальцев: Да. Это – конституированные смыслы.

Павлов: Тогда почему стрелочка к эйдосам идет от трансцендентальной субъективности, а не от объективности?

Гальцев: Ну, можно также и от объективности вести стрелку. Это уже касается понятий вещей, например, у всех нас общая идея дома… Она тоже сюда ложится. Здесь лежат значения терминов, значения предметов. Это очень небольшой поток поиска собственного единства. Когда мы возвращаемся к содержанию сознания, то мир вещей и вообще сами вещи занимают там крошечный кусочек. Основные наши теории познания говорят о другом. Они говорят о вещах идеальных, о том, что кроется в наших мыслях и соображениях, и вообще во всем многообразии смыслов, а не только в ориентированности на предметы мира.

Гость: Это преданность?

Гальцев: Это хороший вопрос, потому что он говорит о том, как отличить феноменологию от психологии. Почему Гуссерль боролся с психологией, и почему вы задаете вопрос о преданности? С одной стороны, это некий феномен, поскольку являет собой состояние души или какое-то измерение моих феноменов. С другой стороны, от подобных феноменов дорога к эйдосам достаточно сложна, хотя и там можно найти свою логику. Однако для этого существует психология.

Психология в той части, где она себя называет наукой, тоже ведет к неким законам и ключевым понятиям, но Гуссерль именно потому противопоставлял феноменологию психологии, что…

Максишко: Да он просто не любил психологию 😉.

😊

Павлов: Кто первым халат надел, тот и доктор.

Гальцев: Просто психология его времени – начала двадцатого века – занималась исключительно переживаниями душевных феноменов не сточки зрения их смыслов и значений, а скорее с точки зрения ноэтических особенностей: что с человеком происходит да как... И дальше она уже работает…

Максишко: Досмыслово?

Гальцев: Да. Психология легко предает смыслы, работая со своей особой практикой.

Максишко: Но ведь эти же досмысловые причины тоже можно по Гуссерлю описать как попытки сознания обрести смыслы.

Гальцев: Можно. Но именно в этом-то и происходит различие. Если мы путем логики через них сумеем дойти до каких-то сущностей, до сути вещей, до того, как оно устроено – вот, что на самом деле важно. Предположим, человек все время бьет свою жену, и потом выясняется, что она не устраивает его сексуально, или еще почему-то. В психологии с этим можно работать, заниматься психотерапией и т.д. Гуссерль же всегда проходит мимо подобных бытовых психологизмов и идет к сущностям, к поиску сущностных оснований познания. Его интересует то, что мы здесь в состоянии познать, какими методами и средствами, и как мы можем говорить об этом достаточно объективно.

Максишко: Чтобы порекомендовать этому человеку эффективнее бить свою жену...

😊

Гальцев: Да, или вообще прибить 😊. Мы проходим здесь по очень тонкой грани, но она позволяет высветить смысл феноменологии именно как теории познания истины.

Максишко: Владимир, я по графике твоей схемы не очень понял. У тебя есть научный путь к эйдосам – он нарисован пунктирной линией, идущей из области рефлексивного вычленения смыслов из потока сознания, но при этом далее ты зачем-то идешь к эйдосам через трансцендентальную объективность и еще вернее – через трансцендентальную субъективность.

Гальцев: Роман, понимаешь, это же не раздельные миры. Они все друг другу трансцендентны. Когда мы начинаем обсуждать смыслы, мы ведь тоже движемся очень медленно и постепенно, обозначая это какой-то фразой.

Максишко: Я уточню вопрос. Как приходят к эйдосам? Через науку? Или через трансцендентальную объективность и субъективность?

Гальцев: Наука – это не то, что у нас подразумевается под названием «наука». Это не наши НИИ и Академия наук. Наука – это рафинированный метод построения суждений.

Максишко: Это я понимаю. Но, двигаясь через науку как метод построения суждений, я все равно прохожу через ТО и ТС? Или же я могу двигаться как-то иначе? Забудь, о чем писал Гуссерль, на схему свою посмотри. Что говорит нам графика схемы? Одна стрелка – пунктирная – ведет к эйдосам из потока сознания посредством науки, вторая стрелка – из трансцендентальной объективности, третья – из трансцендентальной субъективности. Что это за пути?

Гальцев: Схема плоская. А ты попробуй представить ее в объеме. Эти стрелки – немного о разном. Если в верхней части идет просто указание на работу интенциональности – как через значение ты сам можешь прийти к горизонту смысла, причем неважно, каким способом, в частности, через науку. Однако твоя способность или возможность дойти до некоторой истины, конечно же лежит в природе не только феноменологической субъективности, но универсальной – трансцендентальной субъективности.

Павлов: Если мы предположим, что это некая плоская модель сердца, или мозга, в которой есть все необходимые элементы, то вся схема, если я правильно понимаю вопрос Романа, – это описание принципа работы мозга, который действует, как органика. Нельзя сказать, что мы можем пойти только этим путем, или только другим.

Гальцев: Это не схема деятельности. Это скорее модель, причем неточная. Первоначально я хотел через разные части схемы дойти до ТО и ТС и вернуться к эйдосу, как к некоторому, условно говоря, хранилищу всех наших базовых смыслов.

Максишко: Я понял, что схема не деятельностная. Вопрос снимается. Однако я все жду, когда Владимир обратится к живому и неживому.

Гальцев: Я хотел бы по этому поводу сделать некоторую ремарку. В принципе, у меня в докладе заложено это на четвертом шаге, а я сделал только первый. Но по регламенту семинара сегодня мы уже вряд ли успеваем.

Максишко: Хорошо. А мы можем после каждого твоего шага делать такое отвлечение в сторону живого-неживого, разглядывая его через призму совершенного шага? Вот сейчас, ты завершил первый шаг. Давай посмотрим на витальность с позиций смыслов и всего того, что у тебя есть на схеме.

Гальцев: Когда работаешь со смыслом, у тебя нет опции «войти в мир трансцендентальной субъективности». ТС – это рефлексия следующего порядка. Если, работая с сознанием, ты находишься в этой позиции (показывает на рефлексивный опыт и феноменологическую редукцию на схеме), то для организации следующей редукции нам необходимо повышать степень рефлективности. То есть, мы здесь присутствуем уже не в качестве наблюдателя, а в качестве философа-науковеда, для которого теперь важно упорядочить предыдущие смыслы и пространства. И тогда он – философ – может нарисовать всю схему, поскольку ему надо поместить в нее сферу, где вещи приобретают свое единственное условно-правильное значение. Если мы уберем эти смыслы, то получится, что каждый человек творит нечто из себя и в мире, где присутствуют только слова, никто не будет понимать другого. Всегда будет происходить видимость разговора, но на самом деле не будет происходить ничего.

Эта схема собирает то, у чего есть некий финальный смысл. Даже, если мы не достигли его, у нас всегда есть способ такого описания текущей ситуации, в котором будут поставлены проблемы и будет отмечен пройденный путь с приданием ему какой-то квалификации, вписыванием его в научные, или другие системы знаний, и суждение приобретет некоторую профессиональную оценку, когда мы окажемся в состоянии не деятельностного а какого-то ценностного суждения.

Павлов: Когда ты говоришь, что коммуникация устроена именно таким способом, чтобы сопрягать смыслы, возникает вопрос: «А кто устроил?»

Гальцев: Мир имеет смысл. Это первая максима. Если он имеет смысл, то, во-первых, нам предпосланы и заданы определенные способности к пониманию и стремлению к истине. Это наша предуготовленность к жизни в таком понимании. И по уровню веры в то, что нам все это выдано как наша способность жить и обрабатывать смыслы…

Павлов: Божественный промысел. И в принципе этого достаточно.

Гальцев: В широком смысле этого слова. Ты же понимаешь, что эти вопросы – крайние. Они построены по технологии задавания вопросов. Но если они на что-то и указывают и к чему-то апеллируют, то уже к заранее известному. По сути – это вопросы-провокации. На них нет хороших ответов.

Павлов: У меня ни одной мысли не было насчет провокаций.

Гальцев: Это методологическая провокация, поскольку вместо вопроса или интенции она в глубине своей содержит провокационность.

Павлов: Тогда я хотел бы услышать от тебя, опирающегося на Гуссерля, ответ на этот вопрос. Насколько я знаю, у самого Гуссерля нет ответа.

Гальцев: Есть, но он скрыт. Само утверждение, что у мира есть смысл, что существуют эйдосы, что мы, говоря о чем-то, весьма успешно понимаем друг друга, хорошо показывает, что мы содержим в себе некую глубину предданости.

Максишко: Если эта схема точно отражает технологию Гуссерля в твоем понимании, то по логике схемы мир не имеет смысла. Мир имеет эйдос. А смыслов может быть миллион по числу осмыслителей.

Гальцев: Да-да, конечно. Смысл в данном случае – это только некое родовое понятие. Мы от смысла движемся к значению. А поле значений – оно действительно бесконечно.

Максишко: Всякий раз совершенствуя собственные смыслы мы постоянно приближаемся к истине.

Гальцев: С одной стороны, мы можем бесконечно выделять целое. Но, с другой стороны, мы можем его интегрировать в некой способности синтеза.

Павлов: И снова про понятия. Если предположить, что эта схема является с некоторой степенью условности технологической картой Эдмунда Гуссерля, то вопрос такой: что-нибудь по этой технологической карте было сделано?

Гальцев: Кем? Гуссерлем?

Павлов: Без разницы, хоть и Гуссерлем.

Гальцев: А вот здесь уже надо привлекать байки и примечательные истории.

Павлов: Извини, я закончу вопрос. Обращаясь к твоему первому базовому тезису о том, что мир есть смысл, – это всего лишь одна из версий ответа, и в таком случае мой вопрос снимается, потому что по этой версии можно до Бога добраться, а по другой версии – еще до чего-то можно добраться. Понятно, что я не претендую на тотальную универсальность, лишь на нечто красивое, изысканное, сложносочиненное. Возвращаюсь к вопросу. Если это ответ Гуссерля, на то, как устроен мир – «А вот так», – отвечает он, то это только версия ответа, поскольку у того же Хайдеггера мир устроен иначе, у старины Канта еще как-то.

Гальцев: Давай я попробую ответить. Тут, с одной стороны, некая онтологическая заданность – мы рисуем миры как некие онтологические универсумы – но, с другой стороны, как только мы дошли до смысла, то эта схема начинает претендовать на некую логику или способ познания. Она отвечает за феноменологию, как за наукознание. Теперь возникает вопрос, насколько эта версия истинна.

Гуссерль с восторгом наблюдал, как греческая философия, родившись из ничего, из неких диалогов Платона, где он практически занимается ноэмой и ноэзисом, смогла из себя, как взрыв сверхновой, породить, по сути, всю европейскую культуру: науки, философию, право, мораль. Каждым своим предложением Платон заложил все новые и новые векторы понимания мира. И Гуссерль подумал: «Если в науке просмотреть весь ее аппарат, аксиоматическую систему, систему феноменов, из которых она родилась, и задач, которые она обслуживает, то наверное существует некая праоснова всего научного, как это было с Древней Грецией, и тогда с помощью феноменологии можно построить такую науку, или учение, чтобы выйти на ту первооснову, на такое понимание и такую расшифровку нашего личного феноменального потока, что мы сможем сначала предложить метафилософию, которая потом сама породит новые науки». Гуссерль мечтал об этом.

Вы знаете критику европейских наук. Гуссерль считал, что современная наука неправильно развивается, поскольку она перестала обслуживать истину. И тогда он задался целью через феноменологию построить все заново, чисто и идеально во имя самого высшего эйдоса. Но он не смог это сделать.

Какие здесь были прорывы и позитивные моменты в достижениях феноменологии? Если и наука, и деятельность выстроены как некие механизмы, которые работают и подлежат описанию, но часто проскакивают мимо очень важных вещей, то в этом случае феноменология может остановить этот паровоз, углубиться в ноэзис и ноэматику для того, чтобы заново прочистить основные трубы, через которые закачивается и содержание, и поток смыслов, и поток истины.

Павлов: Смотри, Гуссерль ведь по сути говорит следующее: «Давайте постараемся убрать мыслительные привычки, непонятно как навеянные и откуда взявшиеся, и добраться до неких смыслов».

Гальцев: Да. Добраться до неких базовых вещей. То есть все – от логики до понятий – должно быть перестроено заново по новым лекалам. И тогда мы выйдем на идеальный мир.

Гость: Субъективный…

Гальцев: Почему субъективный? Ведь у нас же есть всякие редукции.

И теперь к нашей теме живого-неживого. После того, как мы вышли на уже достаточно развитый терминологический аппарат, то вопрос о живом здесь не встает в разряде его генезиса. То есть, мы уже, оказавшись сознательными существами, способными к подобного рода умозаключениям, прошли этот этап. Мы уже живем, и на этом, собственно, мы и базируемся, как на сознании. Мы уже используем этот аппарат, и причины возникновения сознания, конечно, мы можем разрешить, но это какой-то очень трудный, замороченный вопрос. Поэтому вопрос жизни может возникнуть здесь только как некий смысл, как то, что мы можем тем или иным образом отразить, начиная либо с теории, либо с каких-то текстов описания жизни. Но потом, чтобы работать с ним, нам феноменологически необходимо применить эпохе, отказаться от каких-то горизонтных представлений и попытаться остановиться на том, чем задана тематика. Потому что от первичных ориентиров этой тематики, от энергий, от языка, точнее – от той действительности, в которой мы собираемся искать ответы, очень сильно зависит логика нашего движения. Просто сказать, что есть слово «витальность» недостаточно. Я смотрел в разных словарях и нашел всего лишь два очень бледных определения, два невнятных смысла. Мы это слово обычно вообще не употребляем. Оно для нас почти лишено значения. И теперь мы должны либо зачем-то наполняться этим, при этом достаточно хорошо понимая мотивацию, либо строить что-то новое. Но тогда возникает вопрос: как?

Я посмотрел на схему понятия, которую Роман Максишко в прошлый раз нарисовал (см. Материалы семинара №2), и понял, что если она и ведет куда-то, то мне трудно представить, как с тем набором сообщений из 12 клеток матрицы, возникает понятие, и откуда оно возникает. Ведь понятие по сути дела – это некая формализация значения, когда у нас уже есть некое поле, в котором эйдетически задано нечто, что понимается нами как значимое, когда что-то происходит, и есть что отражать, есть к чему относиться. Предмет должен о себе заявить, чтобы мы могли понять, как с ним работать, и что мы должны получить, включая цели для чего нам это надо, включая публику, для которой мы будем это делать.

Максишко: Хорошо, не устраивает тебя схема понятия, которую на самом деле создал Левинтов, а не я, сделай это со своей схемой, со схемой Гуссерля-Гальцева.

Гальцев: Это предметная работа.

Максишко: Возьми жизнь и протащи ее через свою схему. На мой взгляд, она распределяется там в нескольких местах. Во-первых, есть некий эйдос, некая сущность жизни, к которой мы можем стремиться. Во-вторых, есть смыслы жизни, которые мы выкристаллизовываем в потоках индивидуального сознания. Ну вот, работай с этим. Что тебе мешает? Какие проблемы?

Кстати, когда я размышлял о прошедшем семинаре, я тоже стал отвлекаться от плоскости генезиса на схеме понятия. Теперь она мне кажется излишней. Это так у Левинтова проявляется его древняя любовь к вытаскиванию из небытия каких-то историко-этимологических сущностей. Я воспользовался его схемой за неимением лучшего.

А по твоей схеме, что бы я ни сказал сейчас – все это лежит в области смыслов в моем потоке сознания. Что бы ни сказал ты – это будет лежать там же, только в твоем потоке сознания.

Гальцев: Эта рамка для такой мелкой темы не подходит. Необходимо некое первичное содержание. И вот здесь очень важен тот, кто донесет через тему жизни саму базовую интенцию: что мы делаем и для чего. Потому что нам для нашей жизни, как выясняется, достаточно очень простых расхожих понятий.

Каждый может что-то свое сказать на тему «что мы подразумеваем под жизнью». И это не мешает нам говорить о ней бесконечно долго, при этом совершенно не двигаясь в сторону эйдоса. Мы по сути дела просто болтаем, что-то для себя выясняем, получаем удовольствие от бесед и т.п. Но это не является научным продвижением. А вот для того, чтобы задать научную тенденцию, важно, чтобы кто-то сделал затравку.

Максишко: Как же ты говоришь, что мы не знаем, что обсуждаем? Все мы тут живые люди, живем как-то. И что, ничего по этому поводу сказать не можем?

Гальцев: Можем. В том-то и дело. Ведь все, что мы будем говорить – не научно.

Максишко: Да какая разница?

Гальцев: Ну, тогда надо менять цели.

Максишко: Ты же хочешь получить первичное содержание. Произнеси любую фразу по поводу жизни, вот тебе и будет содержание, от которого можно оттолкнуться. Все очень просто.

Гальцев: Нет, Роман, подожди. Простых фраз, в которых есть слово «жизнь» бесчисленное количество. Каждый человек представляет из себя машину по бесконечному генерированию предложений. Это не является материалом, из которого можно что-то делать. Если у нас есть цель, то давайте двигаться от материала к результату.

Максишко: На мой взгляд, на прошлом семинаре Виктор Павлов достаточно четко отделил живое от неживого в свете определенного механизма на границе пространств реальности и действительности. Чем это тебе не содержание, которое можно положить в основу? Этот подход можно раскритиковать, можно к нему присоединится и разделить, можно что-то новое достроить, но сказать, что там нет содержания – нельзя.

Если для движения тебе потребуется другое содержание, как кирпичик, от которого можно оттолкнуться, то в принципе любое годится. Например, возьмем определение Фридриха Энгельса, данное им в «Анти-Дюринге», мол, жизнь – это способ существования белковых тел. Вот уж кирпич, так кирпич! Ничего более дурацкого по поводу жизни я не слышал, но тем не менее, и от него можно оттолкнуться…

Гальцев: Не вижу цели. Понимаешь, жизнь – это некая универсалия, о которой говорят все. Это понятие слишком большого объема, чтобы с его помощью пытаться совершить какой-то теоретический ход. Ты можешь более четко описать задачу, язык или предметную область, логику того куда мы движемся, зачем мы движемся? И тогда мы можем обсудить, как это сделать. Сейчас мне трудно к этому приступить, поскольку мне, как ни странно, хватает уличного понятия о жизни.

Максишко: Хорошо, ты можешь, используя Гуссерля, отличить живое от неживого?

Гальцев: Он этим не занимается.

Максишко: Понятно, что именно этим – не занимается. Но он занимается смыслами в потоке сознания. Берем жизнь в качестве примера для экспериментального применения методологии Гуссерля: какой смысл у живого и какой смысл у неживого? Если эти смыслы разные, то мы можем их отличить. Скажем, живое – это зеленое, а неживое – синее, и тогда я сразу отличаю: вижу зеленое – значит, живое, синее – неживое. Все. Метод есть.

Гальцев: Ну… (пауза) Погоди. Все-таки у нас на уровне простых бытовых смыслов есть то, что относится, например, к классам грибов, растений, животных, людей – мы это помечаем как заведомо живое. Все остальное – неживое. Даже бактерии уже вызывают некоторые сомнения. И тогда по аналогии, по включению каких-то принципов для оценки их распространения на какой-то другой мир, мы можем расширить класс этих объектов, но…

Максишко: Ты так и не говоришь, чем они по смыслу отличаются? Вот я, например не умею отличать растения от животных. Чем они отличаются?

Гальцев: У животных заложен специальный механизм самодвижения.

Максишко: То есть, то что само двигается – это животное и потому оно живое. Так? А у растения этого механизма нет, значит, оно неживое…

Гальцев: Нет, ну почему? Ты же понимаешь, что задать пять принципов, или семь – это же очень просто. Но с этого не начнется анализ.

Максишко: Мне нравится, как Гуссерль обсуждает смысл, и я для себя вижу в этом некий путь, некое движение в сторону постижения истины. Теперь ты говоришь, что нужно некоторое первичное содержание. И когда ты меня спрашивал перед семинаром, как это прилепить к живому-неживому, я тебе как раз и предлагал взять этот кирпичик «живое-неживое», не называя его словом «содержание», и на него постоянно через Гуссерля смотреть.

Например, смысл живого в чем мог бы быть на твой взгляд?

Гальцев: Смысл живого? Ты предназначение имеешь в виду?

Максишко: Не знаю. На схеме у тебя поток сознания, в котором выкристаллизовывается смысл. Я же говорю: пусть это будет «живое». В чем смысл живого? Из потока сознания по этому поводу что угодно может вывалиться…

Гальцев: Ты пойми, что появление звездочки рефлексии, как это нарисовано на схеме, это реакция. А то, что у тебя существует что-то в потоке сознания – это механизм ваяния скульптуры из этого потока. Ты же сейчас говоришь о другом: «Давай мы теперь наоборот создадим дыру в потоке и загрузим туда некое слово, из которого попытаемся развернуть что-то научное».

Максишко: Хорошо, давай пойдем как ты сказал. Сначала изваяем скульптуру.

Гальцев: Из чего изваяем?

Максишко: Из потока сознания.

Павлов: Эта схема все равно уже находится внутри более широкой схемы, где есть различение живого и неживого и она относится к зоне живого.

Максишко: Я живое и неживое привел как пример для того, чтобы посмотреть, как работает схема Гуссерля.

Павлов: В области живого схема работает, если у тебя есть схема различения живого и неживого. Это находится в зоне живого – и работает. Какие вопросы?

Максишко: А когда не работает, значит, мы имеем дело с неживым?

Павлов: А я не знаю. Надо смотреть. Возможно, нет.

Максишко: Я ведь простые вопросы задаю.

Павлов: Владимир говорит, что живое-неживое слишком маленькое для этой схемы, я же утверждаю – нет. Эта схема находится внутри живого-неживого.

Гальцев: Конечно, она в принципе самим фактом существования принадлежит к миру живого. Но с точки зрения анализа – это где-то далеко-далеко за горизонтом нашей темы. Чтобы ее загрузить, надо провести определенную работу. Я ее вижу как, например, человека, который держит цель не абстрактно, не просто так – скажите мне что-нибудь про живое – а для которого она, говоря Левинтовским термином, витальна. Для которого выяснение смысла живого, его применения, решения его жизненных задач существенно важно. Да, ему не хватает дефиниций, не хватает ходов, не хватает образования для того, чтобы решить свои задачи. И тогда туда легко может приложиться и примениться чужая энергия к чужому замыслу. Просто так из пустоты взять, загрузить слово и сказать: «А давайте мы теперь построим понятие», не получится. В этой схеме это не написано, но в схеме образования и жизни смыслов, на мой взгляд, этот путь обречен. Там некому и нечего делать.

Кто придумал эту тему? Он может изложить жизненную необходимость развития понятия. Любого понятия. Не обязательно понятия «витальность». Показать некий путь научной проработки и развития понятия (как это называлось в марксизме), ведь у понятия тоже есть какая-то своя жизнь, оно развивается, совершенствуется, обрастает плотью и под конец всех нас радует своей красотой и способностью быть примененным в решении наших задач, озаряя нас, по сути, светом эйдоса.

Максишко: Хорошо сказал. Но понятие, в соответствии с графикой, которую я вижу на доске, это схема, которая примиряет различные смыслы. И в данном случае оно необходимо нам для движения вперед, потому что мы просто обязаны говорить и думать о чем-то очень близком, когда произносятся какие-то слова. И если мы не поймем, что такое витальность, мы никогда не доберемся до экономики витальности. А без жизни, без понимания и различения живого-неживого, мы не доберемся до витальности. Нам эти понятия необходимы для того, чтобы наши смыслы были конгруэнтны.

Гальцев: Я сейчас скажу очень грубо, прошу не обижаться. Я думаю, что все формулировки относительно жизни, витальности и экономики взяты из пустоты. Они ни о чем не говорят. Там нет живой интенциональности. Там нет установок, нет предощущения. В наших словах это звучит, как пустое. Достаточно просто открыть ту же википедию и посмотреть все определения – оттуда веет пустотой. Это все какие-то проходные мелкотравчатые сущности, не годящиеся для серьезной работы и постижения. Я хочу понять, что надо постичь и, главное, для чего это надо.

Гость: Цели не ясны?

Гальцев: Да, это из области целеполагания, из области энергии намерения. Когда в твоем потоке это существует, как планктон, очень трудно из этого выстраивать кита. Должны появиться какие-то значимые объекты.

Максишко: Не знаю, что для тебя может быть значимым объектом. Для меня эта тема важна хотя бы тем, что я не знаю, что такое жизнь, и уж тем более не знаю, как обеспечить жизненность, точнее жизненную важность того, что мы делаем и производим.

Гальцев: А тебе недостаточно того, что мы просто живые?

Максишко: Конечно, недостаточно! Грядет апокалипсис. Скоро большинство людей исчезнут, а те, кто выживут, позавидуют мертвым. И если мне суждено выжить, то я как-то не очень хочу завидовать мертвым. Мне нужно понимать, какая жизнь будет выстраиваться на обломках этого мира. Я не желаю реставрировать тот мир, который привел всех к краху.

Гальцев: У тебя сразу в одном предложении несколько предположений, допущений и даже попущенных сценариев.

Максишко: Это я понимаю. Ты любитель прочищенных труб у паровоза.

Гальцев: Вот ты заговорил про апокалипсис. Я понимаю банальное значение этого слова, но с точки зрения применения к ожидаемому расчету на будущее для меня это вопрос, во-первых, философский, а во-вторых, тебе же ясно сказано, что кто останется жив, пожалеет 😊, не зависимо от того, думает он о чем-то или не думает. Ты точно будешь завидовать мертвым, поскольку тебе это гарантировали.

Максишко: Это не гарантировано, а предположено, как возможность.

Гальцев: Ты сейчас входишь в область каких-то очень мощных фантазий. С точки зрения ноэзиса это говорит о том, что ты работаешь с сущностями, которые имеют совсем другой статус. Ты не можешь обсуждать их научно.

Максишко: Нет разницы в том фантазии это, или не фантазии. Это поток сознания, и в нем рождается некий смысл. В условиях предполагаемого кризиса мне хочется понять, что жизненно важно, а что – нет. Вообще, для жизни: что важно, а что – не важно. Мне эта тема кажется интересной и перспективной.

Павлов: Попробую пояснить. Давайте предположим, что в версии Романа про апокалипсис в том квадрате на схеме, где нарисован смысл, произошла полная деструкция смыслов. Все! Смыслов больше нет. Соответственно, эйдос тоже сыплется.

Максишко: Почему он сыплется? Как эйдос может сыпаться? Смыслы посыпались, это верно, а эйдос – он, как памятник нерукотворный, стоит себе и стоит.

Павлов: На схеме связочка-то нарисована.

Гальцев: Нет, это путь для желающих по нему идти 😉. Если не хочется, а уж тем более – не можется, то его и нет.

Павлов: Эйдос и истина содержат в себе латентное предположение о том, что смыслы, или феномены, что-то в себе содержат. Соответственно, существует связь между феноменами и эйдосом. Предположим, феномены разрушены. Как теперь работает схема и работает ли она вообще?

Гальцев: Все эти пространства существуют как бы в объективном залоге. Они, как безвременные скалы, как иконостасы. А то, что происходит в сознании – это нечто временное. Оно может появиться и исчезнуть, оно может что-то значить или не значить.

Павлов: Тогда зачем смыслы?

Гальцев: Это механизм. Это то, с чего вообще все начинается.

Павлов: Давайте сразу обсуждать эйдос.

Гальцев: Попробуй. Но у тебя нет способа к нему подключиться, кроме как через твое сознание, которое работает через смыслы. Но мир эйдосов тоже трансцендентен. Он из другой материи. Там живут идеи! В твоей же голове идеи не имеют другой представленности, кроме как через смыслы. Так же, как и вещи или твои чувства. Они все существуют только в смыслах.

Павлов: Если смыслов бесконечное множество, то да. А если смыслы конечны, то нет. Если происходит деструкция конечного количества смыслов, то что происходит с эйдосом?

Гальцев: Ничего. Ему все равно, что происходит у кого-то в голове. Он вечен.

Максишко: Кажется, у Виктора другое мнение. Хорошо, дай свое предположение, что происходит с эйдосом.

Павлов: Эйдос сам по себе является зависимой конструкцией.

Максишко: Это в ТО некоторое представление об эйдосе может быть таковым. А не в самом эйдосе. Тебе же показали, что есть трансцендентальная объективность, которая как бы замещает эйдос в тебе, и ты в соответствии со своими смыслами позволяешь эйдосу быть конечным и изменяемым.

Гальцев: Да.

Павлов: Эйдос без живого, без трансцендентальной объективации существует? Хотя в самом вопросе может быть парадокс.

Гальцев: Там нет парадокса. Это действительно, если переводить на миры, то есть мир личного сознания, есть объективный мир, есть мир идей. Они друг в друга не входят по составу, по материи. У них у всех совершенно разная субстанция.

Павлов: У этих разных субстанций есть одно свойство – они живые.

Максишко: Это твое предположение. Теперь разовьем это предположение, допустим, что есть некая субстанция, объединяющая разные миры. Это можно назвать жизнью? Почему бы и нет для начала? Может быть, это станет одним из кирпичиков, которых так не хватает Владимиру.

Гальцев: Платон бы с этим не согласился.

Павлов: Платон мне друг, но истина дороже.

Максишко: Из того что ты говорил, получается, что жизнь есть некое свойство, которое, проявляясь, объединяет миры.

Павлов: Да. Объединяет, создает, удерживает.

Максишко: А что тогда неживое?

Павлов: А неживое – это вторая, иная или новая часть живого, которое в этом мире выглядит так, пока не произошло нечто, что сдвинуло бы ситуацию. Живое и неживое – это два слова про одно и то же. В одном мире оно живое, в другом – неживое, пока не изменится ситуация, и тогда оно оживет.

Максишко: Живое и неживое – это одно и то же?

Павлов: Да. По смыслу.

Максишко: И оно объединяет миры?

Павлов: Да.

Гость: (обращается к Максишко) Мне кажется, в вас живет некий страх из живого превратиться в неживое.

Максишко: Нет у меня таких страхов.

Гость: Просто вы говорили про апокалипсис.

Павлов: Апокалипсис – это хороший повод и заход, для чего это имеет смысл обсуждать. Я себя считаю профессиональным экономистом. Так вот, мы сейчас находимся в ситуации фазового перехода и коллапса. Через два-три месяца кризис будет уже настолько очевидно бушевать, что всем мало не покажется.

Гость: Я даже в этих словах вижу страх.

Павлов: Вы видите страх, который на самом деле является вашим отраженным. Я уже давно ничего не боюсь.

Максишко: Тем более, что апокалипсис – это совсем не конец света 😉. Это понятие, пришедшее к нам из греческого, и оно означает «откровение». А конец света – это скорее про Армагеддон. У нас же Армагеддон как последняя битва сил света и добра с силами тьмы и зла в сознании смешался с апокалипсисом, и все начали его бояться лютым страхом, и ждать, что какой-нибудь метеорит упадет, или землетрясение случится, или ядерная война. Апокалипсис – это совершенно другое.

Павлов: Но я продолжу. Перед экономистом стоит вопрос: как нужно выходить их этого состояния? Каково оно на самом деле? Существуют ли вообще способы выхода? Какие организационно-деятельностные формы для этого применимы? Поэтому апокалипсис – это вполне операционная игрушка. Берешь и начинаешь ее крутить, говоря: «Ребята, сейчас долбанет! Что делать будем?» И тогда начинают выстраиваться некие идеализации, как в конструкторе, которые означают: строим бункер, делаем бомбу, запускаем географическое оружие и т.п.

Максишко: Мы выдвигаем предположение. Вот есть апокалипсис. Он еще не наступил, но вот-вот наступит, и его ждут, и, соответственно, производят вполне определенные действия. Кто-то начинает молиться, кто-то поет мантры, кто-то убежище строит. Мы же говорим, что путей избежать кризиса придумано очень много и самых разных – от интересных и толковых до самых идиотских, и нет смысла создавать новый. Давайте лучше представим, что апокалипсис все-таки случился, и теперь живые сидят по норам и завидуют мертвым 😊. И перед ними два пути. Первый путь – реставрация того мира, который только что был и разрушился. Второй – создать что-то принципиально новое.

В условиях последних нескольких столетий в экономической науке только один человек сумел создать упреждающую теорию развития общества. Это был Карл Маркс, который указал, как побеждать капитализм и строить коммунизм. Других опережающих теорий нет в принципе. Есть множество теорий – целых двадцать нобелевских премий выписано ученым за различные объяснения, что происходило в экономике рынка, денег, конкуренции, интеграции и т.п., а теорий, дающих вектор развития, чтобы что-то новое выстроить, как не было, так и нет.

Гость: И вы решили, что через Гуссерля в рефлексии Гальцева можно найти новый путь?

Павлов: В целом да, вы правы. Ищем подходы. Может это сработает, а может и нет.

Максишко: Мы не знаем, что такое витальность и экономика витальности, что есть жизнь и чем отличается живое от неживого. Вроде бы Гуссерль по моим доморощенным представлениям дает феноменологические намеки на решение этих вопросов.

Гальцев: Вот скажи, Роман, для людей, которые пережили переход от коммунизма и СССР к нынешней России, разве это не сродни апокалипсису? Или люди, которые в Донецке потеряли дома, своих близких и переехали в Россию – это же апокалипсис в чистом виде?

Максишко: В известном смысле да. Согласен, это сродни очень сильному потрясению. Это действительно весьма серьезное потрясение и трагедия, но оно не вываливается из общей среды, в которой мы живем. Сама среда в данном случае не разрушена, есть куда встраиваться – уехать в Россию, выстроить новый дом, найти новую работу. А теперь представь себе ситуацию, когда разрушено все! Сама среда перестала существовать. И тогда оставшиеся в живых начинают реставрировать старое, поскольку ничего больше не знают и не умеют, и принимаются отнимать друг у друга последний кусок хлеба, глоток воды, одежду и т.п. Я буду отнимать еду у тебя, а ты будешь стараться отнять ее у меня, и мы будем драться за это до смерти.

Гальцев: И это ты называешь реставрацией прошлого?

Максишко: Да. Разумеется, это реставрация прошлого. Мы ведь сейчас так себя и ведем. Мы все время бьемся за ресурсы.

Гальцев: А что ты предлагаешь, не трогать последний кусок хлеба, пока мы вместе не помрем?

Максишко: Не знаю. Но я думаю, есть другой путь, более гуманный и развивающий, и его нужно найти. Но реставрировать ситуацию, когда мы снова будем биться за ресурсы нельзя. То есть, нельзя вернуться к тому прошлому, которое рухнуло и исчезло. Вся среда исчезла, весь мир превратился в разрушенный дом в Донецке. Нужно изменить сознание и строить что-то другое.

Гальцев: Таким образом, ты возвращаешь нас к первобытному состоянию. Наши головы еще чем-то заполнены, но материальная фактура, вообще-то говоря, не просто ограничена, а угрожает выживанию.

Максишко: Совершенно верно. Сознание у тебя еще прежнее, а мира нет. Самое лучшее в такой ситуации – менять сознание. Реставрация старого мира еще возможна, и это первый путь, кстати, самый вероятный, но абсолютно бесперспективный. Как писал Эйнштейн будем сражаться друг с другом копьями и дубинками.

Гальцев: Ничего ты не будешь реставрировать. Тебе просто надо выживать. И все!

Максишко: Да. Выживать в битвах за ресурсы – это и есть реставрация. Здесь важно понимать, как выживать? Для этого я и пытаюсь разобраться в том, что такое жизнь, и что для нее важно и нужно. Что такое выживать? Что такое витальность и как сделать так, чтобы можно было выживать, не убивая друг друга и не скатываясь в тот мир, который мы сами только что уничтожили своим прежним сознанием.

Гальцев: То есть, в твоем представлении апокалипсис является таким хорошим начальным условием для построения каких-то новых представлений.

Максишко: Совершенно верно. Absolutely. Я беру и использую апокалипсис как некую грань. Для меня он – абзац, красная строка. Нет больше ничего, кроме сознания, которое у тебя еще осталось. Ты пережил Армагеддон, и теперь тебе надо налаживать новую жизнь, строить новую среду.

Гальцев: У феноменологии есть особая тормозящая функция, и я не могу не задать вопрос. Ты почему-то отказываешься от реальных задач, которые перед тобой стоят, но ставишь мысленные задачи, пытаешься их решить практически без шансов употребления этого, и мне не понятно, что с тобой произошло? Почему ты туда выпал? Зачем тебе это надо?

Максишко: Ты как-то неправильно представляешь, что мною движет. Я живу, как и жил, у меня все продолжается. И я сказал себе, что существует достаточно большое количество всевозможных идей и теорий по поводу того, как, например, выйти из кризиса, как изменить жизнь к лучшему и т.п. И тогда я подумал, что не стоит встраиваться в этот дружный поток, создавая сто-пятьсот-первую теорию. Но если произойдет некая глобальная катастрофа, то мы совершенно не готовы к жизни после нее. Идей, как жить дальше – у нас просто нет. И мне стало интересно этим заняться. И все. Других мотивов нет.

Гальцев: Но почему ты сразу ставишь сверхсложную задачу? Есть же куча задач поближе, чем апокалипсис.

Гость: А то, что вы ищете, есть в эйдосе? Вы там это хотите найти? Или у Гуссерля

Максишко: Если я правильно понял сегодняшний доклад, то того, что мне нужно у Гуссерля нет, а в эйдосе есть 😊. Насколько мне стало ясно, эйдос – это чистая идея. В моем случае – идея жизни или чистая сущность жизни. Идея эта недостижима, но мы пытаемся к ней пробраться, работая со смыслами.

Гость: Я правильно понимаю, что чем больше этих смыслов, чем больше в этом бульоне каких-то точных определений и феноменов, тем больше у людей, живущих с таким сознанием, шансов дойти до истины, или развить в себе какие-то новые способности, интуицию и т.п.

Максишко: Не факт. Не знаю есть ли тут такая пропорциональная зависимость. Но возможность есть. Представьте себе, все будут биться друг с другом с помощью оружия, а я возьму и разовью в себе способность противостоять им без оружия, или вообще стану невидимым для определенных сил. Я не знаю, как эта ситуация разрешится, но мне интересно посмотреть альтернативные пути, не такие, как сейчас. Однако сделать такой эксперимент в условиях активной жизненной среды и ситуации, разворачивающейся вокруг, практически невозможно, поскольку эта ситуация полностью забивает сознание и сбивает тебя с толку. Ты не можешь, например, погрузиться в медитацию, сидя на полу в час пик в переходе метро между станциями «Театральная» и «Охотный ряд», потому что о тебя все время будут спотыкаться. Ситуация требует чего-то экстраординарного. И тогда я придумал себе этот экстраординарный Армагеддон, чтобы понять свалимся ли мы обратно в наш мир, или будем в состоянии придумать нечто новое, осуществить качественный скачок в иную область реальности. Вот и все, чем я сейчас занят.

На схеме человечек в степени +1 – это мы. Но мира уже нет.

Павлов: У Гуссерля есть один очень мощный ход. Он говорит: «Откажитесь от обыденного способа мышления! Избавьтесь от навязанных и уже опредмеченных привычек мыслить. Попробуйте добраться до сути».

Гальцев: Да. Это очень четкое определение его подхода.

Павлов: Но и Роман говорит то же самое. Надо отбросить старое и в условиях коллапса всего вокруг, краха всей среды, попытаться создать нечто новое.

Гость: Ну как? Вот ручка, и это – ручка. Попробуй посмотреть на нее не так.

Гальцев: Про ручку есть очень хороший пример. Если ручку дать туземцу, то…

Павлов: Он не будет знать, что с ней делать.

Гальцев: Да. И он потом ни в каком разговоре, никакими вопросами, никакими тезисами, никогда не сможет сообщить, что у него была ручка. У него нет понятия ручки.

Максишко: Когда Владимир только начинал сегодняшний доклад и описывал первичное дорефлексивное состояние, я вспомнил серию упражнений по развитию творческой интуиции, и одно из этих упражнений – это описание предмета или явления, но так, будто ты инопланетянин и видишь нечто, чего никогда в жизни раньше не видел. На самом деле это очень тяжело – описывать привычные знакомые предметы таким образом, но, когда у тебя появляются первые успехи в этом упражнении, шарики в твоем мозгу начинают по-другому крутиться. Туземец может описать ручку непосредственно. Ты же не можешь описать ручку, как туземец, и я не могу ее описать, поскольку она уже настолько глубоко лежит в нашем опыте и культуре, что мы уже не в состоянии видеть ее неприкрытую сущность. Культура мешает. Это может сделать только человек, который понятия не имеет о том, что это такое.

Гость: Гуссерль это хотел?

Павлов: Откуда мы знаем?

Максишко: Я не знаю, чего хотел Гуссерль.

Гальцев: В понимании ручки ты сразу попадаешь в середину герменевтического круга. То есть, ты ее начинаешь понимать и описывать уже исходя из того, что ты ее знаешь, и она у тебя есть и т.д. А у туземца в этом смысле нет этого круга и нет понятия.

Максишко: Хорошо, тогда на этом мы, пожалуй, завершим наш семинар, и если у Владимира будет настроение и желание продолжить, то мы с удовольствием еще поработаем с феноменологией Гуссерля.

Гальцев: Я как раз и хотел бы это озвучить как некую попытку построения понятия витальности в качестве предварительного шага к дальнейшей работе над экономикой витальности.