Кольдингское колядование

Рождество можно встречать по-разному: и в смысле календарного стиля, и в смысле времяпрепровождения. Поляки из дивизии Стефана Чарнецкого встречали рождество 1658 г., штурмуя ютландскую крепость Коллинг (Кольдинг), занятую шведами.

Первый штурм, 23 декабря, не удался, и в праздничный день было решено повторить атаку. Свидетельствует самый словоохотливый участник этого боя – Ян Хризостом Пасек:

«А тем временем возвратился трубач, посланный к шведам с обещанием выхода под честное слово, если захотят. Но они: «Делайте с нами, что вам кавалерская фантазия подскажет. Мы же, как вас в Польше не боялись, так тем более и здесь не боимся». А потом сразу стрелять начали. Смотрели на нас с пренебрежением, видя, что у нас ни одной пушки нет, а пехоты только один регимент (...) Про конных они говорили, что это люди для штурма непривычные, разбегутся, стоит только открыть огонь (...)

Каждый из наших пахоликов держал перед собою сноп соломы, товарищество же было только в панцирях, некоторые также с калканами (...)

Было это на рассвете в день Рождества Господня, поэтому я затянул с теми, которые были под моей командой, «Так восславим Царя сего...». Павел Вольский, который (...) тогда был товарищем королевской панцирной хоругви и также предводительствовал челядью (...), тоже приказал это петь. И так Бог распорядился, что из этих хоругвей ни одна душа не погибла, а в других, которые не пели – каждый десятый.

Как только мы подступили ко рву, начали наши снопы соломы жестоко пропаривать. Челяди держать их надоело и стали бросать их в ров, (...) и выровняли этот ров так, что уже намного проще было переправляться тем, что сзади наступали, нежели нам, так как мы шли впереди королевского полка. Тяжко было с этими снопами карабкаться вверх по снегу на вал; однако кто свой сноп дотащил, тому он помогал, и находили в них пули, которые и до половины не проникли.

Выходя изо рва, я приказал своим кричать «Иисус! Мария!», поскольку иные кричали «Ху, ху, ху!», а я считал, что мне скорее поможет Иисус, нежели какой-то там пан Ху. Бросились мы тогда бегом под стены, а навстречу пули летят как град, и вот уже кто-то охнет, кто-то на землю повалится.

Мне с моей ватагой досталось место, где при мощной колонне или скорее угловом выступе было какое-то окно, а в нем – очень толстая железная решетка. Я тут же приказал под этой решеткой попеременно рубить стену: одни устанут, другие примутся. А на втором этаже над нами было такое же окно с такой же решеткой. Из того окна стреляли по нам, но только из пистолетов, так как из длинноствольного оружия не могли стрелять и высунуться из-за решетки было никак; разве что по дальним целям могли стрелять. Я тоже приказал навести вверх 15 бандолетов, и когда рука высунется, разом выпалить. И так удачно получилось, что сразу пистолет на землю упал. Не смели тогда уже шведы рук показывать, и только камни выталкивали на нас через эту решетку. Но все же от них проще было уберечься, чем от пуль. (...)

Когда под решеткой уже мог поместиться человек, я приказал челяди влезать по одному. Вольский, стремящийся во всем быть первым, говорит: «Я полезу». Только влез, а швед его там за голову хвать. Закричал. Я его за ноги. Там его к себе приглашают, мы здесь его назад вытягиваем: едва мужика не разорвали. Он вопит: «Бога ради, отпустите, а то разорвете меня». Я крикнул своим: «Стреляйте в окно». Вложили тогда несколько бандолетов в окно, выпалили: тут же шведы Вольского отпустили. Ну, и мы по одному через это окно полезли; было нас уже там полтораста.

Тем временем подходят несколько рот мушкетеров. Видимо, им те, что отсюда сбежали, дали знать. Они уже почти вошли в подвал, а тут наши как выпалят в самую толпу! Упали у них шестеро, остальные бегом во двор. Тогда мы спокойно выходим из подвала и становимся строем во дворе, а следом все больше через ту самую дыру прибывает. Увидав нас во дворе, шведы только теперь начали трубить и белым флагом размахивать, что является знаком просьбы о милосердии. За малое время поменяли они обычай своего свинского народа, так как прежде говорили, что «мы не просим пощады». Я не разрешал челяди расходиться из строя, пока не увижу полной неприятельской конфузии; Вольский своим так же приказал.

На дворе нет никого, так как все люди распределены по местам, каждый свою квартиру стережет. Тут видим – по лестнице из покоев, где находился сам комендант, спускаются вниз мушкетеры. Я говорю своему товариществу: «Однако, к нам гости». Мы приказали челяди выстроиться в шеренгу, как бы полумесяцем, поскольку в шеренге не так разит, как в толпе. И еще мы приказали сразу после первого залпа немедля атаковать саблями.

А в том войске музыка трубит, барабаны бьют, шум, грохот, крик. Выходят они на двор и тут же выстраиваются в боевой порядок. Мы тоже к ним приближаемся: вот-вот и откроем огонь друг по другу. Тем временем из помещений, что при воротах, началось бегство, так как уже Тедтвин, оберст-лейтенант, вломился со своими драгунами. Налетели мы тогда на тех, что перед нами. Дали залп. Упало несколько человек с обеих сторон. Кинулись мы на них с саблями. Убежали некоторые на лестницу, по которой пришли, остальных же мы левым крылом от лестницы отрезали и ну рубить! Те, что от Тедтвина убегают, к нам попадают как на травлю. И вот как тех, так и других покосили мы рядами.

После чего все наше рыцарство бросилось врассыпную – на грабеж по комнатам; по всяким там замковым углам хватают, рубят, где кого застанут, добычу выносят.

А Тедтвин входит с драгунами, думая, что это он первым вошел в замок. А нас только человек пятнадцать товарищей стоит, поскольку остальные уже разбежались. Он перекрестился и говорит: «А этих людей кто покосил, если вас тут так мало?». Ответил Вольский: «Мы, но и для вас хватит, вон – выглядывают из башни».

Тут молодой паренек ведет толстого шведского офицера. Я говорю: «Давай я ему здесь голову снесу». Он просит: «Пусть его сначала разденут, одежда на нем красивая, окровавится». Тогда его раздевать начали, а тут подходит Адамовский, товарищ коронного кравчего Лещинского, и говорит: «Пан-брат, толстая у него шея для молодой руки Вашмости, давай я его обезглавлю». И вот торгуемся с ним, кто должен шведа зарубить.

А тем временем забрались наши в погреб, в котором был порох в бочках. Взяв прочие вещи, брали также и порох в шапки, в платки, у кого что было. Драгун, мерзавец, пришел туда с зажженным фитилем, тоже берет порох. И невзначай искра упала. О Боже Всемогущий, как тут грянет взрыв, как стены начнут трещать, как мрамор и алебастр полетит!

А была там башня на самом углу замка над морем, на которой крыши не было, только площадка, покрытая оловом так, как пол в избе (...)

Туда, на эту башню, комендант и все, кто с ним был, убежали и оттуда, хотя и неспешно, просили о пощаде. Могли бы ее получить, но порох, который прямо под этой башней вспыхнул, подбросил их очень высоко. Сила взрыва, разнеся все этажи, подхватила их, и летели они ввысь, кувыркаясь в дыму, так что их под облаками простым глазом было не разглядеть. Лишь когда взрыв потерял силу, стало их лучше видно – возвращались назад и падали в море как жабы.

Хотели бедолаги от поляков бежать на небо, но их туда не пустили. Св. Петр сразу прикрыл калитку, говоря: «А, мерзавцы! Вы ведь утверждаете, что благосклонность святых никому не пригодится, их заступничество перед Господом Богом ничего не значит и смысла не имеет. (...) Вспомните, как вы в сандомирском замке предательски подложили под поляков порох, а все же и там Господь Бог защитил от смерти тех, кого должен был защитить: выбросил порох пана Боболю, тамошнего шляхтича, вместе с конем аж за Вислу на другую сторону, а все-таки он жив и здоров остался. И теперь стреляли вы часто, а все равно немного побили поляков – почему? Потому что их ангелы оберегают, а вас – черти. Так вот пусть они вам и послужат!». Милый Боже, сколь же справедливы суды твои! (...)

После этой счастливой победы, выполнив всю работу примерно за три часа, (...) пошли мы назад, каждый на свое становище, так как необходимо было в такой большой праздник выслушать святую мессу. Был у нас ксендз, но не было принадлежностей для службы. Лишь только мы вошли в лес, а ксендзу Пекарскому везут принадлежности, за которыми он еще ночью послал. И вот войско остановилось. Приготовили все для мессы на пне срубленного дуба, и там состоялось богослужение; огонь развели для разогрева чаши, так как мороз был сильный. Пропели «Тебя, Бога, хвалим», аж по лесу разносилось. Я вызвался прислуживать ксендзу Пекарскому во время мессы. Весь забрызганный кровью, одевал ксендза, так что Воевода сказал: «Пан-брат, надо хотя бы руки умыть». Ксендз ответил: «Это ничуть не помешает, Бог не гнушается кровью, пролитой во имя Его».

А потом мы встретили нашу обозную челядь, везущую нам продовольствие. Где кто своего застал, там садился и ел, утоляя еще вчерашний голод.

Воевода ехал веселый, так как воистину невероятным способом, без артиллерии и пехоты, взял такую крепость».

В общем, праздник у пана Пасека со товарищи получился очень насыщенным: тут и песнопения, и конкурсы с аттракционами, и незабываемый фейерверк, и торжественный молебен, и поздняя трапеза. Не говоря уже о победе над нечистой силой.