Никколо Паганини

Он выходил из тёмного зала после очередного концерта, худой, бледный, с растрёпанными волосами. «Дьявол», — шептались прохожие и отворачивались. Никколо усмехался, садился в карету и уезжал в туман… «Талант не любят, а гения ненавидят», — скажет он годами позднее, вспоминая прошедшую юность. И изменчивые тени прошлого овладевали им, просачиваясь сквозь густую дымку времени.

Так что же стоит за талантом и гением? Какую цену пришлось заплатить, чтобы от мелодий его скрипки и спустя века плакали люди? Какие кошмары терзали его душу?

Никколо ехал по слабо освещённой улице, слушал цокот копыт. И вспоминал, вспоминал…

— Нет лености, нет жалости! Ты должен учиться днём и ночью, Никколо!
— Да, папа.
*удар, удар, удар…*

Антонио Паганини воспитывал ребёнка суровыми методами. С малых лет Никколо часами занимался со скрипкой в руках под его неусыпным контролем. Без отца, быть может, никто бы и не разглядел талант маленького гения, и Никколо остался бы обычным мальчиком, сыном держателя мандолин, неизвестным продолжателем семейного дела.

Но расплата за признание и славу оказалась непомерно высока. Наказания за «уроки без должного прилежания» ослабили и без того хрупкое здоровье ребёнка, и до конца жизни слабость и болезнь будет преследовать итальянского композитора.

На его концертах присутствовали Г. Гейне, Ф. Лист, Р. Шуман, Ф. Шопен —музыкальная элита того времени… Зал аплодировал стоя. Скрипка Паганини гипнотизировала, и, казалось, это играет не человек, ведь обычный человек не способен на такое. Здесь, несомненно, замешаны потусторонние силы.

Взлёт, всеобщее восхищение, смешанное с недоверием и страхом! Слава, опаляющие лучи известности! И слабое, больное тело, истерзанное с самого детства на пути к этой мечте.

Франческо Беннати лечил Паганини в Вене и Париже и написал о нём «Физиологический очерк»:

По складу интеллекта Паганини мог бы стать выдающимся композитором, достойнейшим музыкантом, но без своего утонченного слуха и без особого строения тела, без своих плеч, рук и кистей он не мог бы стать бесподобным виртуозом, каким мы восхищаемся.

Паганини бледен и худ, среднего роста. Хотя ему сорок семь лет, из-за чрезмерной худобы и отсутствия зубов, отчего рот его провалился, а подбородок резко выдвинулся вперед, он выглядит гораздо старше. Крупная голова на длинной и тонкой шее кажется непропорционально большой по сравнению с тонким туловищем.

Высокий лоб – широкий и квадратный, орлиный нос, изогнутые в иронической, почти как у Вольтера, усмешке губы, большие торчащие уши, длинные взлохмаченные волосы, контрастирующие своей чернотой с бледностью лица.

Левое плечо на шесть дюймов выше правого, так что, когда он стоит, опустив руки, одна кажется намного длиннее другой. Необычайно, надо сказать, растяжение связок его плеч, расслабленность связок, соединяющих кисть с предплечьем, запястье с кистью и фаланги друг с другом.
Кисть его не больше нормальной величины, но он может удвоить ее длину растяжением всех ее частей.

Так, например, он сообщает фалангам пальцев левой руки, которые касаются струн, необычайно гибкое движение, отчего пальцы без малейшего смещения кисти передвигаются в сторону, противоположную их естественному сгибу, причем делает это изумительно легко, точно и быстро.

Музыкальная тонкость слуха Паганини превосходит все, что можно вообразить. Среди многочисленного оркестра, во время оглушительного звучания труб и барабанов, ему стоит лишь слегка коснуться струн, чтобы настроить свою скрипку, и при тех же обстоятельствах он слышит самые незначительные неточности настройки инструмента на невероятно далеком расстоянии.

Сама природа благоволила таланту: Паганини играл, сливаясь в единое целое с инструментом, двигался легко и мелодично, приводя публику в восторженный ужас. И все его нелепые черты, несуразные пропорции становились эталоном в минуты единения со скрипкой. Трепетная вибрация струн придавала звуку горячее волнение живого человеческого голоса.

Эдвард Герон Аллен:

Потертости сбоку от шейки и на спинке свидетельствуют о силе, с какой он держал инструмент во время исполнения высоких пассажей и пиццикато – этим объясняются длинная бороздка вдоль грифа и широкое пятно около шейки на деке инструмента.
Потертость краев в изгибах скрипки – это впечатляющее свидетельство силы, с какой он ударял по струнам в решительных пассажах на первой и четвертой струне.

«…Дьявол, дьявол», — летело со всех сторон. Никколо усмехался, сидя в карете. Он знал: его скрипка ещё не то может, смычок полетит скорее, и новый концерт заставит публику содрогнуться ещё сильнее. Он отдаст скрипке жизнь, и она погубит его. Его скрипка, окрещенная «Пушкой», после смерти гения станет «Вдовой Паганини», и уже никто не сможет извлечь из неё и подобия звуков, какие творил «Южный колдун».