Как не получилось разгромить книгу Деяний

Молодой шотландец приехал в Малую Азию с готовым выводом. Звали его Уильям Рамзай, шёл конец девятнадцатого века, и у него за плечами было образование, которое давало полное право на уверенность: он учился у людей из тюбингенской школы — тех, кто ещё в середине века решил, что книга Деяний апостолов написана значительно позже, чем принято думать, кем-то, кто и сам толком не знал, что происходило во времена апостола Павла, и просто сочинил благочестивую историю задним числом, компиляцию из обрывков предания. Рамзай в это верил — искренне, без всякого позёрства, просто потому что так учили лучшие умы его времени: тюбингенская школа была тогда самым влиятельным, хотя и не единственным, направлением библейской критики.

В популярных пересказах этой истории он едет разгромить книгу Деяний — красиво звучит, но сам он потом, вспоминая тот период спустя годы, описывал себя куда сдержаннее: начинал исследование, по его собственным словам, под влиянием отрицательной критики, которая внушала недоверие к тексту. Разница между «поехал разгромить» и «начинал под влиянием недоверия» — это разница между легендой и тем, что можно подтвердить его же книгами. И раз уж это расследование о точности, стоит быть точным и здесь: дальше в этом тексте — только то, что подтверждается.

План был прост и по-своему честен: если книга — поздняя выдумка, в ней должны найтись швы. Города, которых не было. Титулы чиновников, которые автор перепутал, потому что писал через сто лет после событий, по слухам и обрывкам устного предания. География, которая не сходится с реальной картой региона. Рамзай знал Малую Азию не понаслышке — он готовился стать одним из главных специалистов по её истории на ближайшие полвека, и уж кто-кто, а он должен был увидеть трещины первым, раньше любого другого исследователя.

Первые несколько лет ничего не ломало его уверенности. Он ездил из города в город, сверял названия, искал несостыковки в устройстве провинций — и поначалу материала для окончательного разгрома было, казалось, вполне достаточно, просто требовалось время, чтобы собрать доказательства по каждому пункту. А потом начало происходить нечто раздражающее.

Он проверял город за городом — и титулы сходились. На Кипре автор — тот самый предполагаемый Лука, чьё имя традиционно связывают с этой книгой, — называет местного правителя проконсулом. Придирчивая деталь: Кипр стал сенатской провинцией, управляемой именно проконсулом, только с двадцать второго года до нашей эры — после административной реформы Августа, разделившей провинции на императорские и сенатские; до этого островом управлял легат другого ранга, подчинённый напрямую императору. Автор второго века, пишущий по памяти или по слухам, вряд ли стал бы утруждать себя такой тонкостью, тем более если провинциальное устройство к тому времени уже поменялось несколько раз. В Ахайе — снова проконсул, и снова верно: Ахайя тоже была сенатской провинцией, хотя за свою историю успевала переходить под прямое императорское управление и обратно — так что титул соответствует именно тому периоду, который описывает Лука, а не любому произвольно взятому году. В Филиппах — совсем другое дело, там преторы, потому что Филиппы имели статус римской колонии со своим особым устройством власти, и путать колонию с обычным греческим городом было легко, если ты не был там лично или не читал очень точных источников. А в Фессалонике — вообще редкость: политархи, титул, который в классической литературе почти не встречается, настолько нестандартный, что критикам когда-то казалось: вот она, ошибка, вот здесь автор точно выдумал несуществующее слово, спутав его с более привычным «полиарх».

Рамзай ехал искать одну ошибку. Вместо этого перед ним раскладывалась карта, где каждый город получал ровно тот титул чиновника, который ему полагался в конкретное десятилетие. Причём титулы эти вовсе не были одинаковыми и легко угадываемыми — совсем наоборот, они менялись от города к городу, от эпохи к эпохе, и знать это всё разом, не будучи там или не имея очень хороших источников, было бы крайне маловероятно для человека, живущего спустя сто лет в другой части империи.

Он не сдавался быстро. Годы шли, раскопки продолжались, и раздражение — если судить по тому, как он сам потом описывал своё состояние, — сменялось чем-то похожим на растерянность исследователя, который начинает понимать: версия, с которой он приехал, трещит не в одном месте, а систематически, город за городом, находка за находкой.

К концу жизни он написал книгу, где прямо признал: начинал он с недоверия, тюбингенская теория его в своё время полностью убедила. А закончил выводом, что перед ним серьёзный историк, чью точность впору ставить в один ряд с крупнейшими историками древности, — совсем не тот второсортный компилятор легенд, которого он когда-то ехал разоблачать. Стал ли он после этого верующим человеком в смысле личного обращения — вопрос отдельный, и источники об этом молчат гораздо увереннее, чем принято думать в пересказах этой истории, где скептик обязательно должен в финале упасть на колени. Зато научная позиция изменилась однозначно и необратимо: следователь, приехавший закрыть дело, вместо этого его открыл заново — и в оставшиеся годы жизни занимался в основном тем, что защищал свои же прежние выводы от коллег, которые считали такой разворот почти предательством ремесла.

И вот что интересно: дело на этом не закрылось. Оно перешло по наследству — к людям, которые о Рамзае, возможно, даже не думали, просто копали в других городах в другие десятилетия.

Спустя годы после его смерти в Дельфах, у храма Аполлона, нашли несколько фрагментов надписи — письмо императора Клавдия, где он назван «провозглашённым императором в двадцать шестой раз». Скучная бюрократическая формула для нас — но для историка это дата с точностью до нескольких месяцев: весна—лето пятьдесят второго года. А в этой же надписи фигурирует имя человека по имени Галлион, проконсул Ахайи. Того самого Галлиона, перед которым, по книге Деяний, иудеи привели на суд Павла в Коринфе, обвиняя его в том, что он учит людей чтить Бога вопреки закону. Совместив два документа — библейский текст и римскую канцелярскую надпись, — получаем точность, редкую для истории первого века: проконсульство Галлиона приходится на пятьдесят первый—пятьдесят второй год, а значит, восемнадцатимесячное пребывание Павла в Коринфе, о котором пишет Лука, можно закрепить на карте времени с точностью, какой позавидовали бы многие другие эпизоды древней истории, куда более прославленные и куда менее подтверждённые документами.

Само место суда, кстати, тоже нашли. В начале двадцатого века на южном краю коринфской площади раскопали мраморную трибуну — возвышение больше двух метров высотой, где стоял судья, когда выносил решение по делам, вынесенным на публичное разбирательство. Рядом лежала надпись: кто-то когда-то облицевал эту трибуну мрамором за свой счёт, как было принято у местной знати, желавшей оставить о себе память. Сегодня там можно физически встать — на то самое возвышение, которое исследователи, судя по датировке, месту и назначению постройки, связывают с описанной сценой: здесь, если верить тексту, иудеи требовали от Галлиона осудить Павла, а он отказался вмешиваться в то, что счёл внутренним религиозным спором, не стоящим внимания римского суда.

И буквально в нескольких шагах оттуда, в той же коринфской агоре, в конце девятнадцатого века нашли ещё одну надпись — латинское слово MACELLVM, «мясной рынок». Название здания, вырубленное в камне на самом здании. А через несколько лет после того, как Павел покинул Коринф, он написал этому же городу письмо, где мимоходом, без всякого пояснения, упомянул: всё, что продаётся на торгу, можно есть, не задавая лишних вопросов о происхождении мяса. Торг по-гречески — «макеллон». Нельзя утверждать, что Павел имел в виду именно это раскопанное здание буквально, — он использует обычное бытовое слово, а не название конкретной постройки. Но само существование в Коринфе городского мясного рынка с этим названием подтверждает: за фразой, брошенной мимоходом, без всякого пояснения, стояла совершенно конкретная, узнаваемая для адресатов городская реальность, а не абстрактный образ. Он писал людям, которые каждый день ходили мимо этого рынка и прекрасно понимали, о чём речь, без уточнений, — а вовсе не туристу, которому нужно всё растолковывать.

В Эфесе, где Лука рассказывает о бунте серебряных дел мастеров, недовольных тем, что проповедь Павла бьёт по продажам сувенирных статуэток богини, раскопан театр — крупнейший в Малой Азии, вмещавший, по разным оценкам, от двадцати четырёх до двадцати пяти тысяч человек, вырубленный прямо в склоне горы. Есть там и деталь, которую легко было бы упростить, если бы историю сочиняли задним числом ради эффекта: сам Павел в этот театр, если читать текст внимательно, не заходил. Туда силой привели двоих его спутников, а самого его удержали друзья — среди которых, что примечательно, названы «асиархи», ещё одни местные чиновники с точным титулом, широко подтверждённым эпиграфическими находками, — они отвечали за организацию провинциального культа и общественных зрелищ. Автору, который хотел бы драматизировать сцену, было бы соблазнительно поставить самого героя в центр разъярённой толпы, кричащей два часа подряд одну и ту же фразу. Текст, однако, останавливает Павла у входа, руками его же друзей, — и это как раз тот тип скучной, неэффектной точности, которую трудно объяснить желанием произвести впечатление на читателя.

К политархам Фессалоники, о которых Рамзай в своё время знал по одной-единственной надписи с полуразрушенной арки на въезде в город, за прошедший век прибавилось ещё больше находок — сегодня таких надписей известно уже свыше шестидесяти, большинство по-прежнему из Македонии, и добрая половина — именно из самой Фессалоники. Причём число политархов, судя по надписям, со временем менялось: пятеро при Августе, шестеро столетием позже — ещё одна деталь, которую крайне трудно было бы угадать, не имея точных местных данных на конкретный момент.

А в Кесарии Приморской, куда Павла позже отправят под стражей дожидаться суда перед римскими наместниками, раскопаны дворцовый комплекс, построенный ещё при Ироде Великом, и театр примерно на четыре тысячи зрителей — та самая декорация, в которой, по книге Деяний, разворачиваются долгие судебные препирательства с участием сменяющих друг друга правителей провинции. Отдельная находка — каменная плита с именем Понтия Пилата и его должностью, обнаруженная в этом же городе уже в шестидесятые годы двадцатого века, — не относится напрямую к Деяниям, но подтверждает ту же логику: римская административная система, которую описывает Лука, оставила о себе не только текст, но и камень.

Папка со временем становилась всё толще. Современный исследователь, Колин Хемер, уже во второй половине двадцатого века собрал в одной книге огромный массив таких мелких, второстепенных на первый взгляд деталей — морские маршруты, названия портов, административные тонкости — и показал, что по отдельности каждая из них незначительна, а всей массой они складываются в картину, которую подделать задним числом было бы крайне сложной задачей: слишком много нужно было бы знать одновременно, причём знать точно, без права на ошибку хотя бы в одном пункте. Позже за ту же работу — сверку деталей Деяний с реальным фоном эпохи — взялся американский исследователь Крейг Кинер, посвятивший этой книге четырёхтомный комментарий; и он, и Хемер независимо друг от друга приходят к одному и тому же наблюдению: число подтверждаемых локальных деталей в этом тексте необычно велико даже на фоне других произведений античной историографии.

Расследование, которое один недоверчивый шотландец затеял, чтобы закрыть вопрос раз и навсегда, вместо этого продолжали пополнять новыми документами люди, которые о Рамзае, возможно, даже не думали, просто копали в других городах в другие десятилетия, работая каждый над своим узким участком, не подозревая, что участвуют в одном и том же деле.

Но было бы нечестно рассказывать эту историю только как цепь удачных находок. Хороший следователь не подгоняет улики под нужный вывод — и здесь стоит остановиться на том, что подтвердилось не полностью, потому что именно это отличает добросовестное расследование от рекламного буклета.

В Коринфе, помимо мясного рынка, в тысяча девятьсот двадцать девятом году нашли ещё одну надпись — имя Эраст, городской эдил, замостивший за свой счёт участок дороги в знак благодарности за избрание на должность. Десятилетиями эту надпись радостно связывали с другим Эрастом — «городским казнохранителем», которого Павел упоминает в письме римлянам как своего знакомого из числа коринфских христиан. Вывод получался красивый: значит, среди первых последователей в Коринфе были люди высокого статуса, не только бедняки и рабы, вопреки распространённому мнению о составе ранних общин. Но начиная с две тысячи десятого года эта идентификация оспаривается всерьёз: один исследователь предполагает, что надпись вообще относится к более позднему времени и говорит о совсем другом человеке, просто с тем же распространённым именем. Спор до сих пор не закрыт, и разные специалисты продолжают выдвигать аргументы в обе стороны. Возможно, это тот же Эраст. Возможно — нет.

И в Филиппах туристам показывают тёмную каменную камеру, которую называют «тюрьмой Павла» — там, где, по книге Деяний, апостола и Силу бросили в колоду после публичных побоев розгами, а ночью случилось землетрясение, распахнувшее двери и снявшее оковы. Только вот археологи, которые там работают, честно говорят: скорее всего, это цистерна более поздней византийской церкви, построенной уже через несколько столетий, а не тюрьма первого века. Подлинное место заключения так и не найдено с уверенностью, и вряд ли когда-нибудь будет найдено.

Дело, которое выглядит идеально закрытым от первой до последней строки, обычно и вызывает подозрение у опытного следователя. А это дело — не идеальное. В нём есть спорные пункты, есть нерешённые вопросы, есть места, где археология разводит руками и честно признаёт: не знаем, не можем сказать наверняка. Именно это и делает остальные, подтверждённые находки, весомее — потому что видно: рассказ не выглядит как попытка подгонки под нужный результат, как будто неудобные факты нарочно выбросили, чтобы картина казалась более цельной, чем есть на самом деле.

Есть и совсем другой тип улики — не из земли, а из самого текста. Сам приём далеко не новый — ещё в конце восемнадцатого века английский священник Уильям Пейли, а позже, в девятнадцатом, Джон Джеймс Блант показывали, что подобные совпадения можно находить систематически; просто со временем об этом методе почти забыли. Несколько лет назад современная исследовательница вновь привлекла к нему внимание и применила заново, уже с современным инструментарием: если сравнить книгу Деяний с личными письмами Павла, в них то и дело обнаруживаются детали, которые ни один автор явно не подгонял под другой текст, но которые идеально друг друга объясняют, будто две половины одного разорванного листа. Например: в одном из писем коринфянам Павел мимоходом упоминает, как в Дамаске его разыскивал «этнарх царя Ареты», — обмолвка, брошенная без всякого объяснения, будто читатель и так знает, о чём речь, и не нуждается в справке о том, кто такой этот правитель. А в книге Деяний находится подробный рассказ о том же эпизоде — как Павла спускали ночью со стены Дамаска в корзине, спасаясь от людей, следивших за городскими воротами. Ни один из текстов не написан так, будто автор подглядывал в другой. Но детали сходятся, как показания двух свидетелей, которых допросили порознь: один упоминает преследователя, но не рассказывает, как спасся, второй в подробностях описывает побег, но не объясняет, кто именно его искал. Именно такое совпадение и ценится в любом настоящем расследовании больше всего — потому что воспроизвести его искусственно чрезвычайно трудно: такие совпадения гораздо легче объяснить независимым происхождением обоих текстов, чем сознательной литературной подгонкой одного под другой.

Дело, которое Рамзай хотел закрыть одним решительным ударом, за сто с лишним лет так и не закрылось в его пользу. Оно просто стало толще. К его архивам добавились чужие раскопки, чужие надписи, чужие сопоставления текстов — люди, которые никогда не встречались друг с другом и работали в разные десятилетия, в разных странах, с разными методами, продолжали находить одно и то же: автор, о котором говорили, что он ничего не знал о своём времени и писал понаслышке через сто лет после событий, знает о нём подозрительно много и подозрительно точно.

Папка так и лежит на столе, открытая. Время от времени кто-то снова садится её листать — с тем же намерением, с каким когда-то приехал в Малую Азию упрямый шотландский скептик: наконец найти ту самую ошибку, которая объяснит всё разом и закроет вопрос окончательно. Пока не нашли.

P.S. Коротко о самой книге

«Деяния апостолов» — вторая половина одного труда, начатого Евангелием от Луки: то же посвящение некоему Феофилу, тот же обещанный «по порядку» рассказ. Первая часть заканчивается вознесением, вторая начинается с того же момента и дальше рассказывает, как немногочисленная община в Иерусалиме за три десятилетия дошла до Рима — сначала с Петром в первых главах, потом почти всё оставшееся время с Павлом. Обрывается повествование буднично: Павел два года живёт под домашним арестом в Риме, ожидая суда перед императором, — и на этом всё. Ни исхода дела, ни казни — просто текст заканчивается на середине истории, будто автор писал его именно тогда, когда события ещё не завершились.

Сам текст нигде не называет автора по имени. Церковное предание, восходящее к концу второго века (Ириней Лионский и другие ранние свидетели), приписывает обе книги врачу по имени Лука, спутнику Павла — тому самому, кого апостол мимоходом называет в письме колоссянам «врачом возлюбленным». Есть в тексте и особенность, которая работает в ту же пользу: в нескольких местах повествование незаметно переходит с «они» на «мы», как будто в какой-то момент автор сам присоединился к путешествию и рассказывает уже не с чужих слов. Насколько твёрдо это доказывает именно врача Луку, а не какого-то другого спутника, — вопрос, по которому современные исследователи расходятся до сих пор.

Открыт и вопрос датировки. Разброс версий велик — от шестидесятых годов первого века до середины второго. И именно эта крайняя, самая поздняя версия и была тем, чему в юности поверил Рамзай: тюбингенская школа относила книгу к середине — второй половине второго века. Большинство современных исследователей, включая тех, кто вовсе не заинтересован в защите традиционной точки зрения, считают эту крайнюю датировку устаревшей и склоняются к восьмидесятым—девяностым годам первого века — то есть ко времени, когда ещё были живы люди, лично знавшие Павла.