Попов, Сёмин и троцкисты

Жизнь российской коммунистической общественности наполнена острыми дискуссиями, скандалами и разоблачениями. Практически каждое слово вызывает нарастающую лавину порицающих, реже одобрительных, комментариев, ставит партии на грань раскола, разрушает дружбу или, напротив, становится поводом для самых причудливых и по большей части недолговечных объединений. Люди, называющие себя коммунистами, часто оказываются щедрее базарных торговок на едкие взаимные обвинения. Многие оттачивали это искусство годами, если не десятилетиями.

В многообразии грехов, в которых уличают друг друга отечественные коммунисты, есть один особо тяжкий – троцкизм. Одно подозрение в том, что кто-то говорит и думает, как троцкист, заставляет человека бледнеть и спешно оправдываться.

Молодежный троцкизм

Конечно, как и в любом правиле, здесь есть исключение: организации, открыто объявляющие себя троцкистскими. Например, Революционная рабочая партия, которая стала чем-то среднем между огородным пугалом и ярмарочной петрушкой для всех иных коммунистов.

Но если мы не предвзято посмотрим в глаза этому чумазому чучелу, то увидим молодых людей, которые со всей искренностью своих лет желают изменить мир общественных отношений в пользу рабочего класса. Правда, сами они в своем большинстве пока находятся за пределами трудовых отношений. Возраст кадров, отсутствие прочной связи с трудовым коллективом и опыта равноправных семейных отношений не может не накладывать особую печать на внутреннюю жизнь РРП. Со стороны она напоминает скорее молодежную субкультуру, нежели политическую организацию.

Можно потешаться над этим фактом, но лишь до того момента, как мы зададимся вопросом, почему так вышло. «Вина» этих юношей и девушек лишь в том, что они не имеют возможности войти в ряды молодежного крыла действительно массовой и в самом деле коммунистической партии по причине отсутствия таковой в современной России. Кто из нас, осознавших верность марксистских идей к тридцати годам, может стать наставником для них? Кто имеет достаточный политический опыт, который мы могли бы передать юным?

Ругая РРП за троцкизм, не все задумываются, почему партия сделала выбор в пользу именно этого течения. Как правило, большинство из нас не понимает самого простого: политическая идентификация РРП не является результатом сознательного и продуманного решения. «Взрослые дядьки-коммунисты обзывают друг друга троцкистами и совершенно безразличны к молодежи, а значит, мы станем троцкистами всему взрослому миру назло!» − примерно такова психологическая основа политического самоопределения члена Революционной рабочей партии. Троцкизм и стремление к самоорганизации членов РРП – от бесприютности. И делают молодые люди свою партию по мерке собственного опыта и понимания, соответствующих их годам, причем результат выходит не хуже, чем у иных впавших в детство стариков. Есть все, что нужно настоящей партии: и съезды, и ЦК, и расколы.

Бояться такого троцкизма – значит неимоверно преувеличивать влияние молодых людей на судьбу нашей страны. Лишний раз попрекать молодых людей троцкизмом – значит давать им повод укрепиться в своих даже не взглядах, но идейных предпочтениях. Верить в то, что их домыслы по поводу Троцкого и есть троцкизм, – значит давать водить себя за нос. Лучший способ бороться с таким троцкизмом, если сильно хочется, – это заняться тем, чем и стоит марксисту заниматься, а не тратить силы на критику того, что лежит ниже критики.

Семин – троцкист!

В отличие от членов малочисленной Революционной рабочей партии и некоторых других организаций, почитающих Троцкого, большинство сторонников коммунистических идей воспринимают подозрение их в троцкизме как оскорбление.

Нормы приличия таковы, что уличенный в схожести своей позиции с точкой зрения Троцкого должен обязательно оправдываться, ведь троцкизм − это нечто недостойное. Подозрение оппонента в троцкизме, высказанное в споре, − клеймо позора и самый тяжелый аргумент. Даже если обвиненный в причастности к троцкистской ереси докажет свою невиновность или прилюдно покается, все равно его имя будет запятнано навсегда, последующие слова будут иметь особый «душок» и потеряют всякую убедительность.

Так, недавно правый публицист Николай Стариков в компании с профессором М. В. Поповым продемонстрировали всей коммунистической общественности, что известный левый журналист Константин Семин рассуждает «в троцкистском духе». Скорее всего, утверждают обвинители, Семин просто совершил досадный промах, и причиной тому послужило его хроническое незнание теории, ведь хорошо знающий теорию человек не может допустить троцкистского по своему характеру высказывания.

Но если предположить, что ошибки никакой не было и Семин сознательный троцкист, что тогда?

Тогда он − изменник Отечества в глазах Старикова и предатель рабочего класса для Попова. Строгими судьями предусмотрено лишь два варианта: либо Семин ошибся по глупости и должен пойти на выучку к Попову и Старикову, которые совместными усилиями выбьют из него охоту к троцкистским высказываниям, либо Семин проходимец и нечистоплотный в моральном смысле тип, поскольку только носитель этих качеств может соглашаться с Троцким.

Справедливости ради заметим, что Старикову и Попову не показалось, Семин действительно соглашается с Троцким.

Сравним сказанное Семиным в беседе с большим почитателем и ценителем наследия И. В. Сталина публицистом Стариковым со следующей цитатой из Троцкого: «Социалистическая революция начинается на национальной почве. Но она не может на ней закончиться. Сохранение пролетарской революции в национальных рамках может быть лишь временным режимом, хотя бы и длительным, как показывает опыт Советского Союза. Однако при изолированной пролетарской диктатуре противоречия, внешние и внутренние, растут неизбежно вместе с успехами. Оставаясь и далее изолированным, пролетарское государство в конце концов должно было бы пасть жертвой этих противоречий. Выход для него только в победе пролетариата передовых стран. С этой точки зрения национальная революция не является самодовлеющим целым: она лишь звено интернациональной цепи. Международная революция представляет собою перманентный процесс, несмотря на временные снижения и отливы» («Перманентная революция», 1930).

Совпадение полное.

Но что из этого следует?

Бессознательный троцкизм

Человеку без предвзятости высказанная Троцким и повторенная Семиным мысль покажется вполне правдоподобной. Конечно, этот тезис носит общий характер и не может сам по себе быть ответом на вопрос, каким образом происходил исторический процесса разрушения Советского Союза. Чтобы дать такой ответ, необходимо произвести целый комплекс политико-экономических, социологических, социально-психологических и культурологических исследований.

Однако как общее положение формула Троцкого, кажется, сошлась с историей: Советский Союз обрушился под давлением внутренних и внешних противоречий. Возродившаяся буржуазия вырубает под корень все основные социальные завоевания советской власти, лишь изредка наталкиваясь на слабое сопротивление масс. Политическая и культурная реакция торжествует победу и не испытывает серьезных опасений за свою судьбу. Россия возвратилась к тому положению в системе мирового хозяйства, которое она занимала при царском режиме. Вполне соответствует этому положению и насаждаемая господствующим классом идеология казенного патриотизма и почвенничества. Но и своего происхождения представители новой буржуазии и неотделимой от нее бюрократии нисколько не стыдятся. Так, лишив статуса государственного праздника 7 ноября, современные хозяева жизни не отказали себе в радости широко отметить столетие Комсомола в 2018 году. Вот именно это совпадение между прогнозом Троцкого и последующей судьбой социалистического строительства в Советском Союзе побуждает говорить на языке троцкизма, причем люди часто не отдают себе в этом отчет.

Напротив, тезис Сталина о том, что «Октябрьская революция нанесла мировому капитализму смертельную рану, от которой он никогда не оправится больше» («К десятилетию Октября», 1927), повторенный сегодня, показался бы пустым бахвальством или самовнушением человека, вдохновленного излишним оптимизмом. «Капитализм никогда больше не вернет себе того “равновесия” и той “устойчивости”, которыми он обладал до Октября», – безоговорочно утверждал Сталин в той же работе.

Будущее показало, что капитализм не только смог выдержать ряд сильнейших ударов, нанесенных ему расширяющейся до поры до времени мировой социалистической системой, но и стал свидетелем ее гибели. Поначалу он был обескуражен столь неожиданным разорением своего конкурента и не верил своему счастью, подозревая какой-то хитрый замысел, но очень скоро пришел в себя и принялся безудержно развивать экспансию. Социалистический лагерь был за считанные годы полностью поглощен капиталистическим и низведен до состояния «метрополии», раздробленной на полтора десятка разнокалиберных, но безусловно буржуазных государств.

Всемирный исторический поединок между капитализмом и социализмом в этом раунде закончился в пользу первого. Капитализм вернул себе положение господствующего экономического уклада. Естественно, он переживает кризисы, но лишь в той мере, в какой кризис является обязательным элементом воспроизводства капитализма как целостной экономической системы. Отдельные очаги протеста против эксплуатации и неравенства не связаны друг с другом, не имеют координирующего центра.

Допускаю, что бессознательный троцкизм, все чаще наблюдаемый среди отечественных коммунистов, является последствием не додуманной до конца мысли. Вполне может быть, что углубленный теоретический анализ покажет обманчивость ощущения правоты сознательных троцкистов. Но до того, как соответствующее полноценное критическое исследование будет проведено, троцкистский взгляд на судьбу советского проекта остается допустимой гипотезой, обладающей всеми признаками правдоподобности. Так, описанная Троцким тенденция к намечающейся трансформации советской партийно-государственной бюрократии в буржуазию произошла в реальности. Тот факт, что Троцкий предложил модель, рисующую в общих чертах сценарий крушения социалистического проекта в Советском Союзе задолго до того, как это крушение осуществилось в исторической реальности, заставляет, по крайней мере, серьезно и внимательно присмотреться к озвученным им идеям, а не отвергать их сразу же с порога.

Проблемы борьбы за социализм должны быть поставлены заново исходя из изменившейся действительности. В идейной борьбе, разворачивающейся в прошлом, нам надо научиться видеть предысторию наших споров по поводу того, как в текущих условиях необходимо бороться за социалистическое устройство общества, а не склад заготовленных на все случаи жизни истин. Пока мы заново не научимся спорить по-марксистски по поводу важнейших вопросов современности, мы будем терять из виду будущее. Но если мы научимся этому спору, то обязательно наживем новые -измы, но эти -измы будут предметными, а не извлеченными из готового набора оценок и заранее известных ответов.

Правы троцкисты или нет, в чем правы и в чем не правы – вопрос для отдельного обстоятельного разговора. Нас заинтересовал другой аспект: как неправоту Троцкого и Семина доказывали Стариков и Попов. Их приемы аргументации заслуживают внимания ввиду их популярности среди людей, рассуждающих о проблемах истории и теории борьбы за социализм.

Попов и Стариков о троцкизме и Сталине

И Попов, и Стариков в рассуждениях о троцкизме не только не говорят, но и нарочито не хотят говорить ничего нового. Они систематизируют, каждый на свой лад, ходульную критику идейных противников Троцкого. О фактических обстоятельствах противоборства Сталина и Троцкого из их разговора мы не узнаем.

Как возник троцкизм? Какие социальные слои внутри советского общества находили в троцкизме идейное выражение своих интересов? Как троцкисты были организованы, сколько их было, какой они имели вес внутри и вовне партии? Какие методы борьбы с ними применял Сталин, насколько эти методы были адекватны экономической и социально-политической ситуации? Все эти вопросы остались за пределами дискуссии.

Стариков, играющий роль интервьюера, известен тем, что он профессионально дистиллирует до приемлемого для чуткого носа интеллигентного слушателя уровня черносотенный смрад. Попов воспроизводит стандартный советский образ Троцкого как чуждого элемента в формуле Октябрьской революции. Если кратко передать содержание проводимой ими линии, то она заключается в том, что Сталин был всегда прав, Троцкий − иногда преступно ошибался, а чаще без смущения лгал и расчетливо обманывал (то есть буквально «врал как Троцкий»). То, что они будут утверждать именно это и именно таким образом, слушателям было известно заранее. Что касается Семина, то он, на свою беду, заявил о верности идейному наследию Сталина, а затем сделал троцкистское заявление. Значит, Семин или ошибается, или обманывает.

Попов сокрушается, что Семин не только мыслит не по-сталински, но и выражается нечетко. «Что такое построить социализм до конца?» − вопрошает профессор, съевший не одну собаку в марксизме. А вот как отвечал на подобный вопрос сам Сталин: «Слов нет, что для полной победы социализма, для полной гарантии от восстановления старых порядков необходимы совместные усилия пролетариев нескольких стран» («Октябрьская революция и тактика русских коммунистов», 1924). Чем принципиально отличается оборот «довести нечто до конца» и «довести до полной победы», я не понимаю (видимо, потому что я мало знаком с диалектикой и не умею ее как следует применять, вследствие чего не вижу тонкие, но важные различия в подборе слов).

А Попов тем временем демонстрирует мощь диалектического мышления и рисует впечатляющую картину исторического процесса как смены общественно-исторических формаций, происходящей согласно закону двойного отрицания. Но как бы отнесся к подобному применению диалектики к области общественной истории человечества Сталин?

Обратимся за разъяснениями к работе М. М. Розенталя «Марксистский диалектический метод», изданной в 1952 году, где на странице 53 обнаруживаем следующее: «Товарищ Сталин не выделил как особый закон “отрицание отрицания” и при характеристике закона перехода количественных изменений в качественные заменил старое гегелевское понятие ясным и четким понятием о поступательном характере развития — развития от низшего к высшему, от простого к сложному. Категория “отрицание отрицания” служила в гегелевской философии орудием идеалистической конструкции мира. Под эту категорию, под так называемую «триаду» (тезис, антитезис, синтез) Гегель искусственно подгонял все развитие, причем “отрицание отрицания” нередко было у него средством примирения старого и нового, средством нейтрализации противоположностей». Далее Розенталь поясняет, что обнаруживаемый в работах Маркса и Энгельса термин «отрицание отрицания» является «не чем иным, как остатком гегелевского способа выражения». Заслуга Сталина как диалектика, по оценке советского философа, заключается в том, что он предложил окончательно отказаться от этого неудачного способа выражения и заменил его четким материалистическим понятием поступательного развития.

Оставим за скобками обсуждение того, верно ли поступил Сталин, отказываясь от закона двойного отрицания, и какое значение этот отказ имел для развития диалектического метода. Интереснее другое: Попов ругает Семина за плохое знание трудов Сталина, но при этом сам забывает основы сталинской концепции материалистической диалектики или сознательно отступает от нее. Сталин, услышав, как Попов посредством двойного отрицания продвигается к коммунизму, без всяких сомнений определил бы его в идеалистический лагерь.

Вообще создается впечатление, что Попов часто подменяет реальное историческое движение развертыванием категорий гегелевской логики. Например, в беседе с Дмитрием «Гоблином» Пучковым Попов для утверждения тезиса о построении социализма в Советском Союзе привлекает аппарат гегелевской «Науки логики». Выходит так, будто Гегель, сам не подозревая того, написал каким-то чудом партитуру, по которой большевики будут вынуждены играть в будущем свою историческую пьесу.

Троцкистов часто упрекают в фатализме: мол, они утверждают, что социалистическая революция была обречена с самого начала, а значит, и не стоило ее затевать. Собственно, на этом основано поддерживаемое Поповым сталинское отождествление троцкизма и меньшевизма. Но троцкистская гипотеза является обобщением, прогнозом того, какая судьба ждет процесс борьбы за социализм при сохранении действия ряда наличных исторических условий. Задача заключается не в капитуляции перед этими условиями, а в практическом их преодолении. Именно поэтому Троцкий, в противоположность меньшевикам, с которыми его связывает сталинская критика, не считал Октябрьскую революцию недоразумением или ошибкой.

Обвиняя троцкизм в фатализме, Попов сам не замечает того, что сам является фаталистом. Движение к социализму предполагает индустриализацию и кооперацию крестьянства вплоть до коллективизации − это было общим для большевиков положением, которое разделяли все они, в том числе и сторонники Троцкого. Споры шли вокруг методов и темпов. Само собой, обсуждение этого вопроса не являлось чисто академической дискуссией, но было связано с непосредственной борьбой за контроль над партийным и государственным аппаратом. Проекты преобразования советского народного хозяйства различных большевистских фракций конкретизировались и уточнялись в этой острой борьбе. Какими бы ни были деловые контакты и личные отношения враждующих вождей, обсуждение столь важной проблемы заставляло их внимательно слушать друг друга, учитывать аргументы противостоящей стороны и отвечать на возражения.

Но главную поправку вносила реальность, то предлагая наглядные примеры для подтверждения эффективности существующего экономического курса, то, напротив, заставляя партийных руководителей и теоретиков ломать голову над ожидаемыми и непредвиденными сложностями в хозяйственной жизни страны и предлагать как частные меры для их разрешения, так и общие коррективы экономической политики советского государства.

Попов же отбрасывает весь этот исторический контекст, как ненужный хлам, и изображает дело так, будто Сталин унаследовал от Ленина в готовом виде единственно верный проект экономических преобразований советской экономики и пронес его сквозь 1920-е, защитив от искажений и губительных для советской власти отклонений, в которые впадали все другие соратники Ленина. В конце концов, советское народное хозяйство подошло к тому, чтобы быть к 1928 году полностью готовым материалом для реализации ленинского плана, и Сталин, ждавший так долго этого момента, смог наконец приступить к делу.

Выбранная Поповым позиция напрочь исключает проблему исследования реального исторического генезиса сталинской программы индустриализации и коллективизации. Он не различает историческую общественную потребность в определенной экономической политике и форму практического осуществления этой политики. Это ведет к тому, что Попов вынужден безоговорочно и некритично принимать сталинскую форму индустриализация и коллективизации.

Что касается огрех этого процесса, которые сложно отрицать даже абсолютно убежденному в верности сталинского пути, то Попов лишает их объективного измерения и связывает с субъективной тягой отдельных личностей к мелкобуржуазному образу жизни. Мол, кто-то хотел пожить «для себя» и потому стал проводником реакционной тенденции.

По Попову, реакционная сторона процесса строительства социализма существует в сознании или, скорее, неосознанности множества отдельных личностей и не имеет под собой объективной основы. Напротив, как считает Попов, существовавшая до октября 1961 года тенденция утверждения и укрепления социалистического устройства общественных отношений опирается на объективную основу общественным образом организованного производства и консолидированную субъективную волю партийного руководства. Сталин противостоит остаткам общественной анархии, и все его решения заранее продуманы и лишены стихийного элемента.

Мыслительный эксперимент

Уважаемый Михаил Васильевич любит прибегать к разного рода примерам, житейским наблюдениям, этимологическим экскурсам и мыслительным экспериментам. Воспользуемся и мы одним из его излюбленных примеров и поставим следующий мыслительный эксперимент.

Возьмем производственное предприятие в период первой пятилетки. На этом предприятии инженерно-технические кадры представлены дореволюционными специалистами. Перед ними поставлена задача добиться быстрого роста объема производства и освоить новую заграничную технику. Эти задачи ставятся на фоне частых сбоев поставок сырья, поломок старого изношенного оборудования и недостатка квалифицированных рабочих. Новое же оборудование, попав в руки вчерашних крестьян, не дает намеченных государством результатов и тоже начинает часто выходить из строя. Происходят и настоящие катастрофы с гибелью людей.

И вот инженерно-технические кадры по вечерам собираются, обсуждают сложившуюся ситуацию, с тоской смотрят на происходящее, возмущаются глупостью власти и не могут понять, как такие непонятно как сформированные плановые показатели в принципе могут быть осуществлены. Часть этих кадров, если не большинство, ранее были кто меньшевиком, кто кадетом, а несколько так и вовсе продолжают упорно верить в бога.

Внимание, вопрос: что выражают их разговоры? Скрытую враждебность по отношению к советской власти? Боязнь ответственности и страх перед большими задачами? Стремление подло саботировать решения партии и государства? Желание «пожить для себя»? Или все-таки в этих разговорах присутствует моменты, связанные с осмыслением со своей скромной инженерной колокольни объективных сложностей индустриализации, например, неотлаженности производственных цепочек, неотработанности плановых механизмов, недооценки множества на первый взгляд мелких моментов, которые, сложившись в сумму, начинают оказывать разрушительное воздействие.

С другой стороны, на этом предприятии есть некоторое количество партийных идейных рабочих, которые хотят знать, почему выходит так, что они честно и самоотверженно работают, а техника дает постоянные сбои, вплоть до катастроф, в которых гибнут их товарищи. Кто виноват в этом? Нетрудно догадаться, что подозрения падут на инженерно-технические кадры, которые о чем-то между собой говорят по вечерам. Обсуждают новые диверсии, не иначе! Подозрения сначала будут существовать в виде слухов. Однако после очередного чрезвычайного происшествия о преступном поведении инженерно-технических кадров можно будет прочесть в заводской газете, а через пару дней на партийном собрании кто-то выскажется в том духе, что это не халатность, а прямо продуманная диверсия и вредительство.

Но можно ли эти обвинения на грани клеветы свести к эмоциональному всплеску? Может быть, мы имеем дело с ярким примером ненависти работников физического труда к технической интеллигенции? Или же все-таки возмущение рабочих является не чем иным, как субъективной реакцией на те же самые объективные сложности индустриализации? Где тут желание «пожить для себя»?

Пройдет неделя, и на предприятие приедет для проверки комиссия, которая будет вынуждена в своих выводах учитывать актуальную политическую конъюнктуру, считаться с давлением общественного мнения и опираться на экспертную оценку. А экспертов крайне мало и, как известно, они бывают по тем или иным причинам предвзятыми. Будет крайне сложно распутать клубок субъективных и объективных факторов, приведших к сложившейся ситуации. Нити могут тянуться издалека, и в своих выводах комиссия может поставить под вопрос важнейшие элементы проводимой экономической политики, которая, по заверению руководителей государства, является не только единственно возможной, но и единственно верной. А ответить за урон все равно кто-то должен. Велик соблазн разоблачить преступные деяния фашисткой банды, состоящей из инженерно-технических специалистов, бывших белогвардейцев и их покровителей в местной партийной организации.

Этот мыслительный эксперимент мы поставили ровно с одной целью: показать то, что предложенная Поповым схема не может объяснить все сложности социалистического строительства в Советском Союзе. Без всякого сомнения, коллективизация и индустриализация были направлены против мелкобуржуазной анархии на производстве. Но из этого не следует, что сталинская политика была вовсе лишена стихийности. Напротив, она порождала множество неопределенностей. Система находилась не в логическом, как думает Попов, а в реальном историческом становлении. Обстоятельства складывались таким образом, что часто приходилось в экстренном порядке – без проведения всесторонней оценки последствий – принимать решения, вводить меры, которые с самого начала мыслились как нечто недостаточное и временное, но затем закреплялись в качестве нормы. Совершались большие и малые практические ошибки. Некоторые из них можно было исправить в близкой или обозримой перспективе, другие же создали такие последствия, которые требовалось изживать годами, а то и десятилетиями. Второго рода ошибки опасны еще и тем, что на них, как на фундаменте, надстраиваются конструктивные элементы сложившейся экономической и политической системы, а значит, ликвидировать их в один шаг просто невозможно.

Попов же сводит все проблемы исторического процесса строительства социализма в Советском Союзе в его действительной противоречивости лишь к одному противоречию: противоречию между сталинской политикой и стихийным сопротивлением отдельных индивидов. «На стороне Сталина абсолютная правота и ему не могло быть альтернатив», − так можно сформулировать основной идейный посыл Попова. Однако это исторически неверно хотя бы потому, что позиция Сталина вызревала в реальной борьбе между различными альтернативными проектами социалистического строительства, остро обсуждаемыми в 1920-х годах. Победа Сталина не была исторически гарантирована, она требовала от него и его соратников известных усилий.

Но Попов идет даже дальше утверждения, что Сталину изначально не существовало равноценных альтернатив. Он проводит мысль, что у Сталина не было вообще никаких альтернатив. Каждое отдельное решение партийного руководства с 1929 по 1953 год предстает необходимым звеном в цепи реализации общего плана. Это ставит вне обсуждения весь объем осуществляемых в этот период советской властью практических мер. Любое предметное рассмотрение этого вопроса влечет за собой обвинение в троцкизме. Более того, вся совокупность решений партийного руководства в сталинский период для Попова превращается в универсальную парадигму социалистического строительства. Если вы вдруг поставили себе цель бороться за социализм, то вам надо повторить в точности, вплоть до самой последней черточки, весь путь, описанный в «Кратком курсе истории ВКП(б)». Иных вариантов просто нет и быть не может.

Прекрасный союз

Удивляет то, как запросто сошлись имеющий репутацию марксиста Попов и, как бы это выразится мягче, совсем не марксист Стариков. Оставим в стороне конспирологические домыслы. Есть объяснение проще: они мыслят одинаковым образом.

Доказательства?

Извольте.

Зло и для Михаила Попова, и для Николая Старикова всегда приходит со стороны, извне, ввозится и навязывается, как товар иностранной фирмы, в результате чего отечественный производитель терпит непоправимый ущерб: «фашизм на экспорт» и «революция на экспорт».

Для обоих существует не история, но лишь движение идей и реализация замыслов. Так, «между Февральской и Октябрьской революцией существует более существенная связь, нежели причинно-следственная, ведь «Февраль и Октябрь − это звенья одной цепи, это ступени одной лестницы. Это две части одного плана», − утверждает Стариков. Троцкий, по его мнению, является посланником коварных англосаксов, которые издревле мечтали расчленить Российскую империю, и желательно чужими руками. Вся история нашей страны – это борьба между разрушительной антигосударственной стихией, которую возникает извне, и упорядоченной государственностью, которую отстаивают благородные патриоты.

Аналогичным образом рассуждает Попов. Между ленинским и сталинским этапом, с его точки зрения, имеются только досадные инородные вкрапления. Все потенции ленинской мысли были без остатка и потерь реализованы и продолжены Сталиным, а «Иуда Троцкий» всегда являлся врагом марксизма-ленинизма, противником социалистических устремлений большевиков.

Некоторые засомневаются: как же так, ведь и Попов, и Стариков говорят об исторических событиях, не могут же они не знать истории?

Очевидно, что судить об исторических событиях можно совершенно неисторическим образом, что и делают эти участники разоблачающей «троцкизм Семина» беседы. Подлинно исторический подход к историческому процессу предполагает такой взгляд на прошлое и настоящее, при котором за торжественной стороной событий можно видеть их действительной исток: борьбу народных масс, борьбу различных социальных групп и общественных классов. И Стариков, и Попов создают образ истории как истории без масс.

Для Старикова народные массы являются не чем иным, как пешкой в игре, которую между собой ведут могущественные политические кланы. Вожди этих кланов имеют друг перед другом множество обязательств, а народные массы в одинаковой степени водят за нос. Когда нужно отплатить за услугу (материальную, ясное дело), то «вожди» в зависимости от ситуации либо возбуждают народную стихию и выводят людей на улицу, либо, напротив, загоняют людей в сарай, как послушное стадо. Массы лишены способности к самоорганизации, их сознание не идет дальше сегодняшнего дня. История с этой точки зрения – внешнее проявление внутренней жизни закрытого клуба власть имущих. Соответственно, революция – это результат желания молодых и беспринципных авантюристов пробиться в ряды этого клуба.

Попову также не чужд культ вождей, однако не в такой грубой форме, как у его собеседника, который бесхитростно сочетает горячую любовь к Сталину с ненавистью к Ленину и Марксу. Народные массы, по Попову, обладают субъектностью, но ровно в той мере, в какой их действия соответствуют логической схеме движения к социализму. Этапы развертывания этой логической схемы носят два имени: Ленин и Сталин. Ленин – это Сталин-в-себе, а Сталин – это становление Ленина до модуса в-себе-и-для-себя-бытия. Соответственно, массы обладают субъективной мощью, лишь подтверждая это внутреннее движение марксистко-ленинской теории, во всех иных случаях они впадают в мелкобуржуазную стихийность. То есть массы существуют только для того, чтобы своими действиями иллюстрировать верность теории.

Конечно, Попов далек от того, чтобы представлять волю вождей в категориях воли к власти, иррационального стремления самоутверждения, как это делает Стариков. Вожди Попова – мыслители, их воля подчинена жажде истины. Все ошибки в процессе строительства социализма происходят оттого, что вожди оказываются не на высоте своего исторического предназначения, заключающегося в выполнении полного синтеза власти и знания. Движение к социализму защищено от отклонений только при условии того, что во главе государства находится мудрый инициатор всей совокупности общественной практики и одновременно ее же единственно верный интерпретатор. Именно так Попов, между прочим, представляет реализацию принципа единства теории и практики. «Ленин прекрасно знал диалектику по Гегелю, Сталин глубоко изучил диалектику по Ленину, и социализм обретал наличное становление. Как только во главе партии и государства оказался Хрущев, который не знал диалектику ни по Гегелю, ни по Ленину, ни по Сталину, произошел контрреволюционный переворот», − так рассуждает Попов.

Немного о Хрущеве

Не спорим, теоретическая подготовка для руководителей коммунистической партии и социалистического государства является важным фактором социалистического строительства. Важным, но не единственным, важным, но не самым главным. Очевидно, что несколько десятков голов, осуществляющих общее политическое руководство и определяющих ключевые экономические решения, не могут вместить весь необходимый объем знаний, необходимых для воспроизводства и развития общества. Для того, чтобы их решение было сформулировано и хоть каким-нибудь образом осуществилось, требуются десятки тысяч голов, сведущих в отдельных областях знания и способных предложить, оценить, раскритиковать как отдельные аспекты, так и общие положения государственных проектов. Пробелы в знаниях руководства страны восполняются обращением к этим головам. Ожидания руководства от решений, идущих в разрез со ставшими нормой механизмами управления и привычками общества, обычно оказываются обманутыми. Не существует полного соответствия между замыслом и результатом, если, конечно, речь не идет не о движении от субстанции к субъекту, описанному в гегелевской «Феноменологии духа».

Если социалистическая система, как утверждает Попов, окрепла при Сталине, то каким образом неуч в марксизме по фамилии Хрущев смог бы инициировать контрреволюционный переворот?

Общество, государственный аппарат и партия должны были ответить масштабным сопротивлением его преступным по отношению к социализму планам и потребовать возращения к сталинскому курсу. Неужели социализм – это растение, которое способно расти и плодоносить под присмотром только одного садовода? Может быть, изменник Хрущев развязал масштабный террор, чтобы подавить сопротивление общества?

Дадим слово самому Попову: «Политическая контрреволюция произошла в октябре 1961 года, когда ХХII съезд правящей КПСС принял новую партийную программу, из которой диктатура пролетариата была изъята. Это было началом перехода опять к диктатуре буржуазии. Не случайно уже в следующем 1962 году в Новочеркасске были расстреляны рабочие, выступившие против понижения расценок и повышения цен. Причем это сделал не какой-то свихнувшийся член партии или какой-то отдельный зараженный ревизионизмом идеолог, а совершил этот акт отречения от марксизма и ленинизма высший орган правившей в Советском Союзе партии. И вот на XXII съезде по докладу Н. С. Хрущева, первого секретаря, который отличался тем, что вообще в марксизме и ленинизме не разбирался, но считался верным ленинцем, вот по докладу Хрущева XXII съезд единогласно, единогласно, что очень печально, принял решение изменить Программу партии и тезис о диктатуре пролетариата оттуда изъять. Итак, правящая партия решила выбросить из своей Программы диктатуру рабочего класса, то есть больше не быть партией диктатуры рабочего класса, а заодно и вообще партией рабочего класса» (М. В. Попов «Социальная диалектика», 2014).

Уже не один неуч в марксизме Хрущев, а целый ЦК невежд смог повернуть социализм вспять. Это сильно меняет дело! Вот если бы среди них была половина теоретически образованных людей, надо полагать, контрреволюционного переворота не произошло бы. Не на ту лошадку поставила партия и советские трудящиеся…

Кстати, интересно, кто из партийных лидеров позднесталинской и послесталинской эпохи мог бы достойно сдать экзамен профессору Попову на знание основ марксистской диалектики? Если вокруг Хрущева группировались контрреволюционеры, то вокруг кого собирали свои силы последовательные революционеры? Какие механизмы воздействия на принятие партийных решений существовали у народных масс в Советском Союзе в то время?

Однако задумаемся, откуда взялось столько несведущих в марксизме людей во главе партии, которая объявляла марксизм своей официальной идеологией. Не результат ли это сталинской кадровой политики, благодаря которой на партийные и государственные должности выдвигались люди вполне определенного склада. От них требовалась, прежде всего, готовность с самоотдачей (своей и своих подчиненных) воплощать в жизнь решения руководства. В идейном же плане достаточно было согласия с официальной интерпретацией марксисткой теории.

Попова поражает та легкость с которой была принята на XXII съезде новая программа партии. А между тем традиция подмены единства единогласием досталось Хрущеву в наследство от Сталина. Но, по мнению Попова, единогласие со Сталиным при любых условиях – это хорошо, а вот с Хрущевым – уже совсем не то.

Не находит ли уважаемый профессор, съевший на диалектике не одну собаку, что единство и единогласие – вещи несколько разные, что подо льдом единогласия спит анархия интересов? Как только лед всеобщего согласия начинает подтаивать, стихия частных устремлений все сильнее начинает биться о его кору, и вероятность того, что она в конце концов ее пробьет, чрезвычайно велика.

Произошедшая подмена единства единогласием не является частью чего-то коварного плана. Она была вызвана определенными историческими условиями борьбы за социализм. Культ личности, процветавший в эпоху Сталина, бесспорно чужд марксизму, но и он не может быть сведен к безмерно распухшему тщеславию отдельного человека, ставшего во главе партии и государства. Мелкобуржуазные по своему происхождению и сознанию массы предъявляли объективный запрос на подобную привычную модель управления, и руководство партии и государства вынуждено было пойти на его удовлетворение, тем более культ личности оказался мощным инструментом мобилизации масс во время форсированной индустриализации и войны. Но и запрос масс, и ответ на него имеют исторический предел, вне которого первый не возникнет, а второй даже при мощнейшем навязывании и старательной культивации не сработает.

Дадим слово Троцкому

А теперь сравним точку зрения Попова, сводящего в 2020 году все беды советского общества к глупости партийного руководства, с прогнозом относительно будущего сталинского режима, данного Троцким в 1936 году: «Допустим, однако, что ни революционная, ни контрреволюционная партии не овладевают властью. Бюрократия по-прежнему остается во главе государства. Социальные отношения и при этом условии не застынут. Никак нельзя рассчитывать и на то, что бюрократия мирно и добровольно откажется от самой себя в пользу социалистического равенства. Если сейчас, несмотря на слишком очевидные неудобства подобной операции, она сочла возможным ввести чины и ордена, то на дальнейшей стадии она должна будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях. Можно возразить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассуждение это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о судьбе потомства. Новейший культ семьи не свалился с неба. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение ее в новый имущий класс» («Преданная революция», 1936).

Конечно, формулировка «новый имущий класс» более чем неудачна. Точнее было бы сказать о «новой буржуазии, не имеющей прямых преемственных связей с прежней дореволюционной буржуазией». Чтобы не было сомнений в этом, еще раз процитируем «Преданную революцию»: «Советская бюрократия экспроприировала пролетариат политически, чтоб своими методами охранять его социальные завоевания. Но самый факт присвоения ею политической власти в стране, где важнейшие средства производства сосредоточены в руках государства, создает новое, еще не бывалое взаимоотношение между бюрократией и богатствами нации. Средства производства принадлежат государству. Но государство как бы “принадлежит” бюрократии. Если б эти совсем еще свежие отношения упрочились, вошли в норму, легализовались, при сопротивлении или без сопротивления трудящихся, то они в конце концов привели бы к полной ликвидации социальных завоеваний пролетарской революции. Но сейчас говорить об этом, по меньшей мере, преждевременно. Пролетариат еще не сказал своего последнего слова. Бюрократия еще не создала для своего господства социальной опоры в виде особых форм собственности. Падение нынешней бюрократической диктатуры без замены ее новой социалистической властью означало бы, таким образом, возврат к капиталистическим отношениям, при катастрофическом упадке хозяйства и культуры» («Преданная революция», 1936).

Троцкий предполагал, что противоречие между бюрократическим стремлением к реставрации капитализма и социалистическими требованиями рабочего класса перейдет в открытую фазу в обозримом будущем, скорее всего, еще при жизни Сталина. «Превращаясь в новую буржуазию, бюрократия по необходимости вступит в конфликт со сталинизмом; и Сталин, поддерживая ее стяжательство, невольно подрывает не только собственную власть, но и все завоевания революции», – комментирует позицию Троцкого Исаак Дойчер («Троцкий. Изгнанный пророк. 1929-1940», 2006). Таким образом, с точки зрения Троцкого, либо бюрократия, набрав силу, восстанет против ограничений, накладываемых на нее сталинской системой, и поведет страну к капитализму, либо рабочий класс, осознав историческую обреченность сталинского режима, направит свой удар против бюрократии и вернет советскую власть на путь революции.

Но в истории произошло иначе, и Сталин не стал свидетелем собственного падения. Советская система просуществовала в состоянии противоборства революционной и контрреволюционной тенденций еще довольно долгое время: по Попову, до 1961 года, по мнению других исследователей, до косыгинских реформ или вовсе до перестройки. И от XX съезда КПСС до наших дней образ и имя Сталина, отделившиеся от исторического контекста, в котором они имели свое подлинное значение, продолжают будоражить умы и становятся знаменами, вокруг которых собирают свои силы различные социальные группы. Так, например, идеологи державно-черносотенной фракции современной буржуазии нет-нет, да и заговорят с восхищением о сталинской эпохе. Далеко за примером ходить не надо: собеседник Попова как раз представитель этого социального слоя.

Несколько слов о Старикове

Оставим читателям судить, что ближе к марксизму: тыканье пальцем в дуралея Хрущева, который при Сталине верно ему служил, а после смерти проявил черную неблагодарность и оклеветал по глупости наследие единственно правильного продолжателя дела Ленина, или анализ общества, внутри которого имеется общественный слой, который имеет определенный интерес и в процессе осознания своего интереса выдвигает из своей среды такого вождя, как Хрущев. Попробуем понять, зачем понадобилось черносотенному идеологу Старикову с таким показательным подобострастием выпытывать у Попова подробности сталинской критики троцкизма.

Все эти подробности нужны Старикову, чтобы пополнить арсенал аргументов своей антимарксистской клеветы. Попов, может быть, не заметил, что публика Старикова связывает с именами и Ленина, и Троцкого ненавистные им революцию и пролетарский интернационализм, а Сталин для них – это правильный национальный правитель, портрет которого не стыдно поставить в ряд с другими правителями государства Российского от Рюрика до Путина. Если Попов думает, что единомышленники Старикова противопоставляют Ленина и Сталина по незнанию или что можно переключить их внимание на противостояние Сталина и Троцкого и тем самым втянуть их в марксистскую идейную орбиту, то это заблуждение.

Любовь к Сталину для державно-черносотенной фракции буржуазии означает не что иное, как желание установить внутри страны режим, при котором народные массы не только не будут сметь возвысить голос против своих господ, но и будут обязаны горячо поддерживать всякую, даже самую абсурдную причуду власти и восхищаться ею как высшим проявлением мудрости хозяев. Во главе такой общественной пирамиды нужен не искушенный в диалектическом знании мудрец, как видится Попову, а маг, способный заклинаниями завораживать сознание народных масс. Во внешней политике эта фракция буржуазии мечтает об исправлении «крупнейшей геополитической катастрофы XX века», что, если это перевести на русский язык, означает удушение ближнего зарубежья под разговоры об общем историческом прошлом и взаимной выгоде. Это означает участие в борьбе за передел мира с современными капиталистическими гигантами. Эта борьба давно уже идет. Массам внушают, что солидарность с власть имущими – их долг и святая обязанность, что сложившейся ситуации нет никакой альтернативы: наша страна подобна осажденной крепости, и любой, кто усомнится в правомерности установленного порядка, повинен в сговоре с врагом.

Сталинская модель строительства социализма в отдельно взятой стране интересна современной державной буржуазии якобы как образец реализации в историческом прошлом их идеала националистической автократии. Троцкий неприемлем для этого слоя тем, что докучливо напоминает о том, что историческая реализация их общественного идеала обязана своим существованием революции и является не конечным пунктом, но этапом революционного процесса. Троцкий напоминает о генеалогии современного правящего класса, который собственными руками содействовал разрушению Советского Союза.

Даже не стоит уточнять, что революция никогда не была в почете среди власть имущих. Их формула на сей счет проста: «Любая революция – это переворот, любой переворот – это революция». Идеологи господствующего класса настолько последовательны в этом вопросе, что не допускают даже и мысли о том, что народные массы могут иметь достаточные причины для недовольства властью. Каким бы реакционным и диким ни был режим, массы не имеют право выступать против него. И здесь мы наблюдаем редкий ныне для господствующей идеологии «интернационализм»: утверждается, что власть всюду свята, будь то власть иранской теократии, незадачливого наследника Уго Чавеса, мелкодержавных восточноевропейских правых правительств, династии Кимов или привычного американского президента, который, конечно, американский, но все-таки президент.

Теория о фашизме на экспорт на этом фоне выглядит как допустимое мнение. Ведь этой теорией Попов говорит народным массам примерно следующее: «Терпите любые людоедские причуды своего туземного царька. Он, бесспорно, не подарок, но зато пляшет под американскую дудку хотя бы через раз». Наша державная буржуазия кокетливо улыбнется, когда еще раз услышит от Попова то, что она, в отличие от буржуазии других стран, «совсем не такая». Нет у нас финансового капитала, следовательно, и империализма. А что до участия в переделе мира, так не мы такие, жизнь такая, если бы не длинный нос США, так и вовсе за калитку своих границ не выходила наша скромница-буржуазия.

Попов – меньшевик!

Конечно, Попов и о классовой борьбе не забывает, но история в целом и история марксистского движения в частности показали, что солидарность с «родной» буржуазией не стоит комбинировать с приверженностью концепции классовой борьбы. Такое сочетание чревато как минимум постоянным впадением в двусмысленные ситуации и, как бы ни хотелось усидеть на двух стульях, рано или поздно придется выбирать, какой из элементов – солидарность с буржуазией или классовая борьба – все-таки ближе сердцу. И Семин, обсуждая позицию Попова, вполне верно вспомнил о Плеханове периода Первой мировой войны. Троцкий, которого Попов постоянно обвиняет в меньшевизме (вот поистине в чужом глазу соринку видишь, а в своем бревна не замечаешь), в воспоминаниях о Плеханове приводит обобщающую его мировоззрение поздних лет формулу: «Ход развития всякого данного общества, разделенного на классы, определяется ходом развития этих классов и их взаимными отношениями, т.-е., во-первых, их взаимной борьбой там, где дело касается внутреннего общественного устройства, и, во-вторых, их более или менее дружным сотрудничеством там, где заходит речь о защите страны от внешних нападений» («Беглые мысли о Г. В. Плеханове», 1922). Может быть, найдется среди «учеников Попова» (они существуют, и они именно такие, какими их описал Семин, это нам точно известно) кто-то, кто бы потрудился объяснить себе и окружающим подозрительное сходство между точкой зрения социал-шовиниста Плеханова и своего учителя. В самом деле, почему Семин должен оправдываться по обвинению троцкизме, а подозрение Попова в меньшевизме можно оставить без внимания?

Долгожданные выводы

Конечно, предложение учинить допрос Попова по поводу его скрытых меньшевистских наклонностей − не более чем шутка. Мы не сторонники того, чтобы множить взаимные обвинения и тратить силы на выяснение их обоснованности, как, впрочем, и того, чтобы поддерживать мир между всеми объявляющими себя коммунистами на основании того, что все оттенки красного суть красные. Скажем прямо: целью нашей статьи не являлось доказательство во чтобы то ни стало правоты Троцкого и неправоты Сталина и его поклонников в лице профессора Попова. Не будем отрицать очевидного: Семин действительно не является большим знатоком тонкостей теории и допускает высказывания, которые лежат за пределами собственно марксизма. Но мы не можем закрывать глаза на то, что Попов, который кичится своим знанием, на деле проводит идеалистическую ревизию марксисткой теории. Мышление вождей – это часть реальности, отражение общественно-исторических процессов, а не сама реальность в ее полноте и конкретности. Этот тезис является одним из столпов материалистической диалектики. И если мы хотим провести действительно плодотворный материалистический анализ советского общества, то нам неизбежно придется выйти за пределы идейных споров вождей и обратиться к истоку, предопределявшему и предметную сторону, и ту форму, которую эти споры приобретали, − к самой исторической реальности. Хотим мы этого или нет, придется оставить герменевтику текстов и перестать довольствоваться комментированием.

И дело не в самом Попове как таковом: он скорее яркий, но частный случай вкусовщины, процветающей в левой среде. В свете этой печальной ситуации наш призыв таков: хватит измерять реальность меркой теории, давайте мерить теорию меркой реальности! И относится это и к прошлому, и к настоящему. Важно не просто знать теорию, но и понимать, что теория – это не нечто самодостаточное, растущее на основе своих внутренних ресурсов и на почве отдельно взятых великих голов. Без того, чтобы принять это положение руководящей нитью наших споров, мы будем обречены превращать теорию в катехизис и символ веры. Марксизм – это не истина, а выражение истины. Только сделав этот историко-материалистический факт достоянием своего сознания, мы сможем выбраться из болота бесконечных споров между клубами почитателей Сталина и Троцкого.

Александр Дубровских

Литература

Троцкий Л. Д. Перманентная революция

Сталин И. В. Международный характер Октябрьской революции: К десятилетию Октября

Сталин И. В. Октябрьская революция и тактика русских коммунистов

Розенталь М. М. Марксистский диалектический метод. М.: Госполитиздат, 1952.

Стариков Н. 1917. Разгадка «русской» революции. СПб., 2012.

Попов М. В. Социальная диалектика. СПб: Издательство Политехнического университета, 2014.

Троцкий Л. Д. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?

Дойчер И. Троцкий в изгнании. М.: Госполитиздат, 1991.

Троцкий Л. Д. Беглые мысли о Г. В. Плеханове