Словенская диалектология в лицах

Рассказы Веры Смоле в переводе Собаки

— В словенских фильмах про войну партизаны говорят на литературном языке, а домобранцы — на доленьском диалекте. Такой непрезентабельный диалект, так как в войну, до 43 года, Доленьска была под итальянцами, а они были ленивые и хотели, чтобы вместо них воевали словенцы. Ну и те с ними «сотрудничали». И вот мое поколение, мои доленьцы, потом стыдились говорить на диалекте.
А переманивали фашисты словенцев еще и с помощью РКЦ.

В Приморье было иначе. Там в Триесте Словенский дом сожгли еще до войны, словенцы не обольщались и с Италией сотрудничать не стали. И священники тамошние также ушли в подполье.

В Нижней Крайне, кто не определился, сотрудничать с оккупантами или в партизаны идти, уходили в карстовые пещеры, и ищи-свищи их. Жены им еду носили. Так и спасались.

Потом Италия капитулировала, и всю Словению захватила Германия. Но чем дальше на запад, тем слабее был режим, и как-то можно было жить.

— А вообще в начале войны, 27 апреля сорок первого года, собрались все партии Словении и учредили ОФ. В доме под Рожником, как к зоопарку идти. Теперь там государственный объект. Все партии, сколько их было, объединились против фашистов, и христианские партии, все.

— Сталин помогал Югославии — уж не знаю, чем, войсками ли, чем еще, — и был популярен страшно, люди скандировали "Тито — Сталин", повсюду портреты висели. Несогласных — в тюрьму. А потом Тито с Насером и кем-то еще объединились против Союза, Сталина сразу отовсюду сняли. И завели «информбюро», сеть шпионов, все за всеми подслушивали, не жалеет ли кто о старом режиме. А люди привыкли: «Тито — Сталин», а тут вдруг Сталин им враг, и уже вязали тех, кто о нем хоть слово доброе сказал.

— Как раз Тине Логар вернулся из Италии, куда его в плен угнали. Полгода домой шел пешком, зимовал в семье мельника в северной Италии; их там семь-восемь человек шло, и вся деревня их кормила целую зиму. Он к тому времени уже знал немного итальянский и помогал сыну мельника делать домашнее задание, начальная школа, арифметика там, не знаю.

Вернулся и живет. А его жена была педиатр, у нее дома всегда стояла большая сумка с инструментами, чтобы ночью, если позовут, — телефонов не было, приходили домой, если ребенок заболел, — чтобы сумку взять и пойти. И вот как-то ночью приходит сосед, жена одевается, а Логар тем временем у калитки с соседом разговаривает.

— Ну что, — спрашивает сосед, — как тебе положение?

- Да трудно сказать, — говорит Логар, — он же нам помогал все-таки.

Тут жена взяла сумку и ушла к соседскому ребенку, а на следующий день Логара взяли. В опере, в антракте. И послали на Голый остров — как раз в первой партии. Два года он там таскал камни с одного конца острова на другой, они строили барак для следующих партий. Есть и пить давали мало, жара там страшная, ни деревца.

Когда его повязали, как раз его дочка начала ходить. Огромная радость для родителя — когда впервые ребенок к тебе руки протягивает и идет. И вот Логар на этом воспоминании сконцентрировался, и его не сломили там — ни битьем, ни унижением. Нужна концентрация на позитивной идее, только так и можно выжить. Логар потом мне говорил: «Вера, человек может вынести больше, чем любая скотина».

И когда понятно стало, что за два года на этой жаре он не сломался, его послали еще на полгода в шахту. В темноту. Его жена обзванивала кого только можно, звонила и на бывшую его работу — он был министром чего-то, то есть это сейчас бы так называлось, тогда по-другому, — и его выпустили. Но преподавать в университете ему было запрещено. Десять лет он только работал в Институте и ездил в экспедиции по всей Словении. Там за ним ходили шпионы и подслушивали. Было тяжело работать. И информанты тоже были закрытые тогда, все боялись, не ляпнуть бы чего. Присматривались к нему: кто такой? Он объяснял, что про политику говорить не будет, диалектолог, ученый.

— Диалектологи в Германии, например, различают информантов и информаторов. Информанты — они диалектный материал выдают. А информаторы наводят на информантов, показывают, где кто живет, помогают «войти» в дом информанта, располагают его к тебе. У нас не все так работают.

Когда Логар ездил по деревням, порядок был такой: приезжаешь в деревню и идешь к приходскому священнику (жупнику). Рассказываешь ему, кто ты, откуда, зачем приехал. Спрашиваешь, кто в деревне есть интересный. И потом уже ходишь по бабушкам. Приходишь и обязательно говоришь: вот, я был у жупника, он мне посоветовал к вам сходить.

В моем родном приходе было просто: все знали моего дедушку, он был могильщик, компанейский человек, веселый и пьяница. Я приходила к информантам и говорила: я внучка такого-то. Сразу спрашивали: когда он помер, как... Ну и с деда плавно уже переходили на прежние времена. Дети все тоже его знали: он булочки разносил по деревням. Ходил по холмам с булочками, ходячий праздник просто. И запах свежих булочек.

— В деревнях напасть — иеговисты. Ходят по домам, журнал свой втирают. Люди смотрят: вроде и Бог, да не их Бог. Диалектологи придут, в дверь стучат, — им сразу: спасибо, журнала нам не надо. Надо объяснять. А еще книги по деревням ездят продают. Люди сразу: мы ничего не продаем, старинного нет ничего, и книг нам не надо, спасибо.

Когда объяснишь уже, что за диалектом приехал, начинают угощать. Отказываешься — обижаешь. Я нашла выход: говорю, что больные почки, сижу на антибиотиках, и алкоголя нельзя.

— У вас чаем поят? А мы в Словении черный чай (ruski čaj) пьем только от простуды и от поноса. А просто čaj - так мы травяной чай называем. Когда я приехала в Польшу, в Белосток и там на семинаре жила, хозяева мне чай предлагают.

— Из чего чай?

— Да из чая, из чего!

Травяной чай у них иначе называется, а я-то не знала тогда. Напилась чаю, утром рано вставать. Легла спать, а сердце колотится: тук, тук, тук. Второй час ночи, а сон нейдет. Тук, тук, тук. Утром встала - снова чай. Сердце еще сильнее бьется. Только к вечеру поняла, что от чая. Больше его не пью.

— Когда представляешься информанту, лучше студенткой назваться. Вот, преподаватель задал набрать материал... Сразу помогают, начинают говорить. Если скажешь как есть, мол, доктор наук, — ну, ты уже доктор, чего тебе еще надо?

— Самые говоркие бабушки, самые умные, чудо-бабушки живут в самых неказистых домиках. Вот такой парадокс. Стоит дом новый, красивый, богатый — нет, нам туда не надо. А вот рядом домик деревянный в одну комнату, во дворе курочки, три кошки, песик, бани нет, воду для мытья хозяйка себе на плите греет, тут же и коза в дом зайдет. И бабушка выходит, глазки так и сияют — ну, точно сюда. Одна такая бабушка шестидесяти лет вела дневник: что за погода была, что посадила, как взошло, все болезни, все, что случилось. И где теперь эти записи?

Через два года мы с мужем отправились куда-то, обязательно, говорю, надо заглянуть к моей тетке, — а домика нет, на том месте новый дом красивый стоит, а о бабушке никто знать не знает. Умерла, наверно.
Дети новый дом построят, бабушке там комнату отведут, а она в домике своем хочет жить, свой домик милее. Придешь к ней, она говорит: да тут у меня холодно, простынешь, вот через дорогу у меня новый дом есть, там отопление, пойдем туда. И идешь с ней. Всегда все начинается с убогих домиков.

— Я жила в деревне и каждый день в школу ездила на поезде. Для этого просыпалась полпятого утра. Занятия были с семи до часу, а в час десять был поезд до дома, нужно было бежать, чтобы успеть на него. Дома я была в три часа дня. В школе учили немецкий, английского я не знаю до сих пор. А на философском факультете тогда проблема была с кадрами, отличный был преподаватель немецкого, к концу года умер от инфаркта, вдова курс дочитала, а потом совсем плачевно было. На курсах можно было с таким же успехом язык учить.

— Когда я первый раз выступала на международной конференции, еще в магистратуре училась. Поехали в HAZU. От словенцев были два преподавателя и я. Профессура со мной носилась, я для них была gladno dijete (голодный ребенок. — хорв.), тощенькая, надо бы откормить, конфетками подкармливали, хотя я никогда сладостей не любила. Ну и мне не в тягость для них в магазин за чем-нибудь сбегать. Кого бояться? Идет конференция, я выхожу в коридор, а там Зинка Зорко ходит туда-сюда, паникует.

— Что случилось?

— Ну как же!! Мы же в самой Хорватской Академии Наук!!! Неужели вам не страшно?!

Я подумала и говорю:

- Не страшно, Топоришича же нету.

— В 1995 году я начала преподавать на философском факультете. До того была старенькая преподавательница, ездила на занятия из Марибора, ей трудно, конечно. Потом я кандидатскую защитила, пришла на факультет, и сразу на меня столько пар свалилось. А ничего нет: ни учебников, ни плана. Хрестоматий не было. Я с группой разбираю текст и думаю: хватит ли материала до конца занятия? А студенты тогда были отличные, умные, те первые несколько лет.

Параллельно я же была еще молодая исследовательница в ZRC SAZU (Институт словенского языка им. Франа Рамовша Научно-исследовательского центра Словенской академии наук и искусств. — Собака), там работы было много, ОЛА делали. Каждые три месяца — сбор коллектива. Сперва в Москве собирались, потом пошло по столицам всех славянских стран.

— А в ZRC я попала так. Закончила учебу и долго ходила на биржу труда смотреть новые вакансии. И однажды углядела вакансию в секцию диалектологии ZRC - а срок подачи заявления завтра. Амбиций таких у меня не было, но муж меня уговорил, заставил пойти и хотя бы спросить в секретариате, что и как. Кто-то там, к кому меня послали, оказался доленьцем. Он меня сразу принял как родную.

— Ты не спеши, — говорит, — если до завтра не успеешь собрать все подписи, мы тут подождем. Уже одна подала заявление, - говорит, — но она из Триеста, она сюда все равно ездить не будет, не возьмем ее, а ты доленька, ты-то нам и нужна.

Ну, я подала заявление и жду. Ответа нет месяц, другой. А тут — я штук пятьдесят резюме послала во все места — меня берут в школу в Камнике, ура. Вести словенский и немного немецкий. Стала вести в школе, работы выше крыши, классный журнал, то-се, и вот через месяц приходит ответ из ZRC: берем, приступайте немедленно, и поступайте в аспирантуру. Я к директрисе школы: так и так. Та мне: я понимаю, научная деятельность для вас более перспективна, чем тут у нас в школе вести, но педагогический процесс останавливать нельзя. Как только мы найдем, ну или вы найдете, кто будет вести вместо вас, — можете увольняться.

Взяла я отгул на день, чтобы съездить в ZRC. А как от факультета идти до SAZU, на углу была кондитерская, ее теперь уж нет, там теперь другое что-то. Все студентки наши туда бегали, это была тогда как бы «slaščičarna od filofaksa» (кондитерская философского факультета. — словен.). И вот я захожу, все столики заняты, только за одним сидит всего одна девочка, с дипломом. Я к ней:

— Свободно?

— Да, садись.

Смотрю: диплом по немецкому языкознанию. У девочки, как оказалось, немецкий — первая специальность, словенистика — вторая, а у меня наоборот. Тогда на первой специальности учились четыре года, а на второй три, вот мы и не виделись раньше, плюс по одной из специальностей девочка была на пару курсов меня старше. Я к ней:

— О, защитилась, поздравляю.

— Фух, да, спасибо.

— Работаешь?

— Да какое там, где я работу найду сразу после выпуска.

— А хотела бы в школе вести?

— Да ты издеваешься, что ли, кто ж не хочет.

— А вот у меня есть для тебя работа в школе в Камнике.

И на следующее утро привезла ее в Камник, и все отлично. Небось та до сих пор там работает. А я пошла работать в ZRC SAZU.