ШЮФ 2000–2003 и еще немножко

воспоминания

Мать привела меня в ШЮФ за неделю до того, как мне исполнилось четырнадцать. Ее сослуживица по ИНИОНу случайно увидела объявление о ШЮФ где-то у них там на лестнице, обмолвилась матери. А мать в свое время закончила наш филфак, вечерку.

Я была тогда в девятом классе – ребенок, воспитанный собаками. В школе было несладко, учителя травили не хуже, чем одноклассники. Первая подруга появилась всего лишь за год до ШЮФа, но я тогда совсем не умела дружить, и от той дружбы никому из нас не было особой радости, одни обиды. Больше ни с кем я не общалась, в кружки не ходила – сидела дома, по третьему заходу перечитывала семейную библиотеку. Советские книжки были хороши, а постсоветская действительность – нехороша. Мир опопсел. Со дня на день я ждала конца света – шел двухтысячный год, везде писали о глобальном потеплении, потопах, парниковом эффекте… Я ничего не имела против – вирус человечества должен был быть уничтожен.

В тот год я болела Цоем. За два месяца до ШЮФа по телевизору показывали один из последних его концертов – было 10 лет с его гибели. Так и закончилось мое детство. Я сразу погрузилась в глубокую депрессию, стала забивать на школу. Все свободное время сидела дома, рефлексировала по поводу неудавшейся дружбы, копила на гитару и искала глубокий смысл в песнях Цоя. Прямая дорога в психушку.

И вот мать под лозунгом «ты все бездельничаешь» привезла меня в Университет, на открытие года в ШЮФ. Никаких разговоров о дальнейшем поступлении не было ни тогда, ни позже. Я тогда собиралась стать дворником, на худой конец – сторожем.

Мне никуда не хотелось ехать. Я и так-то не любитель поездок, а тут целый Университет! Я никогда его не видела, но это наверняка мрачное, суровое здание, все чинно-торжественно – и только я одна такая: мелкая, тринадцатилетняя, противненькая… Меня, конечно же, сразу оттуда попрут: «Девочка, ты, кажется, не туда пришла…»

Но деваться было некуда. 16 октября после школы я приехала к матери на работу, и мы отправились на собрание.

Тропу к корпусу тогда еще не выложили плиткой. Она была усыпана размокшими каштанами и листьями.

В 11-й поточной народ был везде! Кто-то пустил по рукам шуриков – «пригодится при поступлении». Парты были испещрены надписями:

Сс…т наш лектор керосином,

Любит секс анальный,

Оттого такой красивый

Он и сексуальный.

У мене у ж… гвозди –

не пускают мене в гости.

У мене у ж… дом –

хоронюся под столом.

У мене у ж… пробка –

Мне плясать теперь неловко.

На спинке одного из драных сидений в самом последнем ряду было написано: «Как вам не стыдно! Вы же будующие филологи!»

Дух филфака, мне кажется, был тогда крепче, нежели теперь.

Людмила Михайловна Баш произнесла речь, из которой мне запомнилось только, что «филология – самая неестественная из всех неестественных наук»; затем полтора-два часа преподаватели выходили к кафедре и рассказывали о своих предметах. Сайта ШЮФ тогда еще не было (само слово интернет я услыхала впервые месяца за три до собрания); расписание мы записывали вручную, не дай бог ошибиться с номером аудитории или отчеством преподавателя.

Увлекшись, преподавательница лингвистики дала задание на первое занятие прямо на собрании, чем очень всех насмешила.

Ближе к концу собрания очередь дошла до А. А. Коростелевой и ее семинара «Язык индейцев дакота». Она вдохновенно рассказала, как полевая лингвистика спасает людей, на примере истории последнего индейца яхи. Ясно было, что на это непременно надо ходить: вот она, настоящая жизнь, среди всех этих бесконечных введений в тоску зеленую! Также я решила ходить на ирландский (ибо его также вела А. А. Коростелева), лингвистику, фонетику, историю английского языка и риторику.

Такой паузы между открытием и началом занятий, как сейчас, тогда не было. Уже 19 числа начались пары.

Первым моим занятием в ШЮФ должна была быть «История английского языка», но со мной снова пошла мать и зачем-то запихнула меня на «Введение в литературоведение». Худшей пары я не упомню. Я опоздала. Пенальчик 918 был битком набит, я села у окна на единственный свободный стул – ветхий и скрипучий – и всю пару боялась пошевелиться, чтобы не помешать скрипом преподавателю. Даже куртку расстегнуть стеснялась – жужжанием молнии привлечь внимание к себе ничтожной – так и парилась в куртке целый час.

С тех пор всегда на своих парах привечаю опоздавших, прошу народ подвинуться, дать место человеку – или посылаю за стулом, говорю, где искать. Может, опоздавшие так и заробеют от всеобщего внимания, но все лучше, чем жаться в уголке в верхней одежде и чувствовать себя отщепенцем.

В начале учебного года маленькие слушатели ШЮФ очень робки. Друг с другом многие на «вы». Не заходят в аудиторию, пока не придет преподаватель, стоят с куртками под дверью – жалость берет. Всегда загоняю их внутрь, учу выпроваживать засевших в аудитории студентов волшебной фразой «у нас тут пара по расписанию».

Не забуду доску в том пенальчике. Зеленой, писчей она была лишь по краям, ближе к центру – рыжей, а в самом центре блестел голый металл. Впрочем, мальчик-литвед принес раздатки. Он предложил нам определить, чем стихи отличаются от прозы, а в качестве примеров дал отрывок из «Петербурга» (ритмическая проза) и «Она пришла с мороза» Блока (белый стих) – в общем-то, самые избитые примеры, но тогда мне показалось, что все это очень умно, просто заоблачные интеллектуальные высоты, не для моих куриных мозгов. Остальным тоже не хотелось попасть пальцем в небо. Так, в тягостном молчании, и тянулась эта пара. Под конец мальчик милостиво открыл нам секрет. Оказывается, стихи делятся на строки, а проза – нет, вот и все!

Нет, литературоведение определенно было не для меня. Я и слово-то это произнести не могу.

Следующей парой было «Введение в фонетику» – тоже в одном из пенальчиков на девятом. Сбор был у доски ШЮФ. Помню, стояла с курткой у стены напротив и всеми силами старалась не привлекать внимания. Шнурок развязался, но я и подумать не могла присесть завязать его посреди коридора и тем самым нарушить священный покой филфака. Ко мне подошла незнакомая девочка из ШЮФ: «У вас шнурочек развязался», – тогда только осмелилась.

Перед парой фонетики оказалось, что моя соседка по парте Лена тоже увлечена Цоем. Мы отчаянно проболтали все занятие, всем мешали. После пары я от восторга надела куртку наизнанку. По дороге к метро мы громко пели Цоя, чем шокировали ее мать, которая шла за нами.

Так у меня появилась подруга.

Началась хорошая пора. На общих лекциях по понедельникам мы сидели на камчатке или на полу за ней, смеялись и болтали (на гитаре не играли – вранье), после пар шатались по дворам вдоль Ломоносовского проспекта до магазина «СЫР», пели песни, в арках писали маркером «Цой жив!». У трамвайного круга Лена стреляла деньги у прохожих – она оказалась первоклассным стрельцом – и мы кутили: покупали на двоих чебурек за десять рублей, по очереди кусали, стараясь не пролить ароматный обжигающий сок, – или пару нежнейших теплых пирожков у бабушки на рынке.

Мобильных телефонов тогда не было. Если нам с Леной нужно было найти друг друга на факультете, мы оставляли записки на доске у 1056 (тогда доски были открытыми, без замков): «µЦой, ищи меня в 919», «Zemfira, ищи меня на дакоте или на Камчатке. У меня медиатор. Покутим! µЦой».

Я принесла Лене книгу Алексея Рыбина «КИНО с самого начала», мы общались цитатами оттуда.

Как-то в понедельник на общую обязательную лекцию по истории Лена принесла биографию Цоя из серии ЖЗЛ. Свет в поточной аудитории в тот раз почему-то не включался. Я с книгой сдвигалась все ближе к окну; в конце концов примостилась на батарее, закиданной фантиками, положила на нее книгу и разбирала букву за буквой, а вся поточка на ощупь записывала в тетрадях слово гекзаметр. И тут дали свет! Свист, ор и хлоп полторы минуты. Я переместилась обратно на камчатку. Преподаватель Лены по церковнославянскому языку – почтенный, с бородой – обернулся ко мне:

– Что читаете?

– Да вот… Цоя…

Оказалось, он тоже любит Цоя! У нас с Леной в голове не укладывалось.

По субботам на «Языке индейцев дакота» нам открывался целый мир – инкорпорирующий язык без частей речи и интонаций, с двенадцатиранговой системой клитик; Птицы Грома Вакиньян, флейты для флирта, разумная простота семейных отношений, паук-трикстер Иктоми, трагическая история Тхашунке Витко, почитаемые трансгендеры-винкте; пантеизм как понимание, что человек – не «венец творенья», а самый младший среди всех народов Земли и должен знать свое место. Мир без религиозных уродств и нелепых запретов, без карьеризма, без стремления уничтожить всех и все вокруг – словом, ничего от белой христианской культуры в нем не было. Идеальное место для юного эскаписта. Я ринулась туда с головой.

На дакоте я впервые попала в лингафонный кабинет. Пары в лингафоне не всегда были полноценными занятиями – иногда Анна Александровна включала нам фильм про индейцев дакота и оживленно комментировала; или ставила по кругу альбом традиционной музыки дакота на кассете без обложки и уходила. Мы тихонько сидели в темноте по кабинкам, слушали. Больше нигде этой музыки было не найти.

Иногда казалось, что этот удивительный язык придуман преподавателем, – никто о нем не знал (позже мать приносила мне книги на английском о дакоте). «Что вы хотите, это делалось в три часа ночи», – иногда слышали мы по поводу каких-то незаметных огрехов в раздатках. Мы восхищались: кто не спит в три часа ночи, у того поистине интересная жизнь.

На дакоте я сдружилась с девочками на пару лет старше (одна из них уже была первокурсницей и по субботам ради дакоты пропускала занятия в институте) – Камилой и Верой. По их наводке читала Кастанеду (куда же без него). Мескалиновое «тайное знание» не впечатлило. Я выросла в атмосфере нью-эйджа – в мешанине иконок, пирамидок, ганеш, биоэнергетики и блаватской рерихни. Мистические откровения мне уже здорово надоели.

Вскоре я притащила на дакоту Лену. Мы и там шумели, не могли наговориться, очень всем мешали. Мы с восторгом учили жесты (приложением к дакоте шел язык жестов племен Великих равнин), придумали себе прозвища на дакота: Кама Витко (Бешеная Кама), Винона, Кханги Язан (Больная Ворона) и Шунка Витко (Бешеная Собака). Преподавателя мы между собой почтительно звали Итханчхан Витко – Бешеный Вождь.

На занятиях Анна Александровна иногда читала нам свои повести и рассказы: на дакоте – об индейцах («Ловушку для снов» и «Сказание о Меджекивисе»), на ирландском – об ирландцах («Эогана О’Салливана»), а уже на втором году семинара по дакоте (в мае 2002 года) принесла «Школу в Кармартене» и читала ее уже мне одной – в продолжающей группе больше никого не осталось. Нигде этих текстов не было, только через шесть лет они появились в сети – то-то был мне праздник. А тогда после чтения нам оставались только невероятные имена персонажей, влюбленность в каждого из них, вихрь зачастую весьма фривольных сюжетов – и чувство, что прямо сейчас с нами случилось чудо: наш мир над нами не властен. Обшарпанные стены аудиторий филфака, его темноватые коридоры со старым паркетом полны дверей в другие миры.

Нас на дакоте, бывало, задерживали минут на сорок, а длинноволосые юноши с ирландского все это время смирно ждали под дверьми. Во сколько они уходили с последней пары – и представить не могу. С ирландским у меня не сложилось. Несмотря на равную увлеченность преподавателя обеими культурами, для меня-то католики-ирландцы были плоть от плоти того самого белого христианского мира, от которого я спасалась в культуре дакота.

Тогда как раз открыли «Универ-сити» у метро, и как-то раз Лена затащила меня в музыкальный магазин на втором этаже. Под потолком там висели дорогущие классические гитары – у меня еще ни одной не было. Мы зачарованно оглядели виниловые издания «Зоопарка» (тогда мы только читали о нем, но слышать не слышали – сборник Майка на кассете мне переписали уже весной). Эта роскошь была не для нас. Мы копили на струны.

Той осенью у театра Джигарханяна вывесили афиши «КИНОпроб», а мы старательно сдирали с них связкой ключей все, кроме имени Цоя. Лена в этом была мастерица, а я следила, чтобы нас не заметили прохожие.

Иногда тайком от матери Лена привозила мне из дома (она жила в Химках), завернув в куртку, плохонькую детскую гитарку с пластмассовым грифом и без первой струны. Тогда мы после дакоты бежали на большой сачок, на медиатор, я пыталась настроить гитару – мало что получалось. Справа от лестницы стоял ларек с кассетами, там постоянно крутили страшно популярных в тот год «Тату» и «КИНОпробы» – оскорбление для ушей. Сквозняки пустого гардероба, фоном «Я сошла с ума»; стыдно, что снова забила на ирландский; пытаюсь взять хоть один аккорд, но ничего не получается. Снаружи тьма и снег, а тут – в кои-то веки человеческое тепло и гитара. И никому до нас нет дела.

«Введение в риторику» прекрасной Шуйской (ей тогда было девятнадцать) – лекции в битком набитой 1060 и семинары в какой-то аудитории на два окна. На лекциях Шуйская летала по аудитории как огонь, наизусть со страшной скоростью диктуя смешные примеры. Смеяться и замирать от восхищения было некогда, надо было скорее записывать – так я научилась конспектировать. Заканчивала пару она всегда минута в минуту, что до сих пор представляется мне половиной преподавательского профессионализма и хорошего впечатления студентов от занятия.

На семинарах нужно было крикнуть громче всех, или произнести речь на три минуты от лица какой-нибудь вещи, или отказаться от лакомого предложения, придумывая на ходу как можно больше аргументов (так я пыталась отказаться от приглашения в диалектологическую экспедицию на Север). Весной семинар выбирался на улицу, задания стали совсем тяжкими: торговаться в цветочной палатке, спрашивать прохожих о чем-нибудь бредовом. С таких занятий я убегала.

Байки о Цое, песни Цоя занимали нас с Леной всецело, были нашим тайным языком. Лена предлагала махнуть на Камчатку от предков – Цой ведь пел про Камчатку. В ларьках у метро мы спрашивали: «У вас беляши есть?» – и хохотали, вспоминая байку о юном Цое и беляшах. Созваниваясь при родителях (которые были не в восторге от нашего общения), мы шифровались так:

– Ну что насчет нитки?

– Да понимаешь, медиаторов мало.

– Какого года?

– Да так, начало века.

– Знаешь, мне больше нравится «между землей и небом».

– Война! Ага! Мне тоже. Но я больше люблю конец века.

– Ага, там такая музыка хорошая. Но нам это не грозит, конечно.

Суть разговора сводилась к тому, что на струны нам по-прежнему не хватает: дешевые бронзовые струны стоили пятьдесят рублей.

Метро у нас открыли только в декабре 2002 года; с занятий я ехала на троллейбусе до «Профсоюзной», оттуда на метро до «Битцевского парка» – а там уж на 262-м по МКАД до дома, скорей гулять с собаками на ночь. Автобус ходил где-то раз в полчаса. Помню, как караулила его в промерзшем темном вестибюле метро. Гаджетов и интернета тогда и в помине не было. Ожидание было по-настоящему долгим. Мрачный лес и кладбище на другой стороне пустынной дороги добавляли романтического колорита.

Восьмого декабря планировался концерт по случаю Дня филолога – у лифтов висели плакаты:

«Серый снег, белый лед,

День филолога настает!»

Как говорили, он был приурочен ко дню рождения Соссюра, о котором мы уже были наслышаны на фонетике. Я украсила филфаковский лифт надписью «СОССЮР ЖИВ!», а вскоре продублировала надпись и на двери своего подъезда.

Сбор был у П11: «вас поведут».

Это был лучший День филолога на моей памяти, филологи во главе с деканом зажигали на славу. Выступали и ребята с геофака. Сюжет филологического капустника помню до сих пор. Весь филфак во главе с деканом вырастил дерево индоевропейских языков: одна ветвь – романская группа, другая – германская, латынь – сухофрукт. На завтра намечено торжественное съедение яблок, а на ночь дерево оставили охранять лучшего студента Вавилу Лонского. Его девушка Ева просит дать куснуть яблочка, но безуспешно. Едва уходит Ева, появляется плохой студент Языков, бьет Вавилу бутылкой «спрайта» по голове и крадет яблоки. Наутро все приходят, а яблок нет. Винят во всем Лонского, связывают его и рвут написанный им учебник. Только Ева на его стороне: «Он меня отверг, а это непросто!» Когда все уходят, она развязывает Вавилу. «Ева, я иду искать яблоки!» – «А как?» Он решительно снимает носок. «Мне тоже раздеваться?» – «Нет. Держи носок, зови ОМОН с собакой. Собака меня найдет».

Языков между тем прячет яблоки у бомжующих маргиналов, отчисленных с филфака. Вскоре одно яблоко оказывается надкушенным. Все отнекиваются – не кусали. Одна девушка спит на лавочке. Языков ее будит, а она как начнет по-украински шпарить! Оказывается, она мечтала выучить английский, а на одном яблоке было написано «UK», вот она и решила, что это United Kingdom. Языков надевает ей венок: «Читай Шевченко!»

Приходит Вавила: «Яблоки где?» – видит, идет эта девушка с брюхом. «Чего это у тебя?» – «Це хлопчик. Народити пора». Он ей по животу – яблоки и высыпались. «Ой лишенько!» Тут появляется Языков, снова связывает Вавилу, протирает все яблоки в мясорубке. Вавила: «Я умру?!» – «Нет, весь ты не умрешь!» Языков скармливает ему яблочную кашу, чем вызывает смешение языков в речи Вавилы…

Ясно было, что если поступать – то на филфак, чтобы изучить как следует это дерево, опознать все цитаты и отсылки – то есть оторваться на славу.

В десятом классе я перешла в новую школу в центре. Взялась за учебу, вышла с троек на четверки. Ходила на концерты Умки, писала блюзы и пела в переходе. Познакомилась с юными московскими хиппи. Слушала классический западный рок, читала Брэдбери, Сэлинджера, Кизи, Керуака, Баха – стандартный хиппанский набор. В ШЮФе ходила только в продолжающую группу дакоты (после того как Анна Александровна убедительно посоветовала Лене прекратить посещение занятий, я осталась в группе одна). Учить систему языка мне нравилось, а вот переводить аутентичные тексты было не по зубам. На последней майской паре Анна Александровна дала понять, что не намерена продолжать индивидуальные занятия в следующем году. Само собой: работала я в семинаре плохо.

Тот день был ослепительно ярким, тени – совсем черными и небольшими: никуда не спрячешься со своим горем и пустотой. По дороге домой реву на задней площадке троллейбуса, шпиль ГЗ все дальше – вот уже и нет его. Вот и все, вот я никому и не нужна.

Нет, решительно нельзя было без ШЮФа. Осенью я записалась аж на четыре семинара. Это был уже одиннадцатый класс, но поступление меня не заботило, а ЕГЭ тогда не было. Я снова с головой погрузилась в ШЮФовскую жизнь.

У А. Белова на латыни в том году подобралась очень сильная группа – уже на третьем занятии мальчики лихо трансформировали на доске какие-то сложноподчиненные предложения. Я прилежно конспектировала учебник, но не тянула. Как-то мы проходили указательные местоимения; преподаватель навис надо мной и, пристально глядя мне в глаза, продекламировал склонение hic haec hoc. Я покраснела как помидор, в конце пары пулей вылетела из пенальчика и не пыталась больше учить латынь никогда.

С «Тайн строения и образования слов» (не упомню, кто вел) я вынесла тайное знание о нулевых морфемах, но вскоре ушла – после рассказа преподавательницы про «спор о буженине». Я не знала, что такое буженина, а на семинаре нам не объяснили.

Знакомая девочка привела меня на семинар по фентези Саши Малиновского (Тервагана). Там собирались по большей части юноши-толкинисты, закончившие школу, и беседовали о «Черной книге Арды». К Тервагану все обращались на «ты». Это была единственная неформальная тусовка в ШЮФе, и как-то я тоже стала там крутиться. Познакомилась там с девочкой Машей (Менкентур, Менка; в декабре она убежала из дома и ночевала у меня), с Никитой Аркиным с истфака (Смеагорлом), Хэлкой с кафедры дискурса… Все это была одна компания – они махались в Нескучнике, тусили на Поганище, ездили на игры; технарей и гуманитариев там было примерно поровну. Я с ними встречала новый 2003-й год, кто-то из них меня покрестил в толкинисты, хотя толкинисткой я в жизни не была, но иначе не воспринимали всерьез. Еще были Мэйнард, Морра, Стери, Крылатая, какие-то мальчики-эльфы; забегала пару раз Сигрдрива Одинсдоттир с ромгерма, приносила исландский мох и выпуски своего журнала «Огнемет» про Исландию и анархизм, которые я с удовольствием отдам, все 5 выпусков.

Той зимой из фентези-семинара как раз и вырос творческий семинар, не дожидаясь начала нового семестра. Быть может, идея была как раз Менки, не помню.

Я тогда мутила музыкальный проект «Синий утюг» с одноклассницей Энариен. Мы обе любили искренне-подросткового Маяковского и терпеть не могли Блока за пафосность и туман. Подсчитывали по тому БВЛ, сколько раз у Блока в стихах повторяется рифма «кровь-любовь» (пятьдесят один). На зимних каникулах, разругавшись с родителями, Энариен переселилась ко мне. Мы провели неплохие две недели на одних макаронах – шили сумки из старых джинсов, забивали на первые уроки и катались в метро без всякой видимой цели, пели в переходе, а по ночам читали танка. На первое занятие мы принесли хулиганское стихотворение Энариен «Я вспоминаю Гамлета, жирного как котлета…» У меня был ворох новых песен, и на творческом семинаре я напелась всласть.

С началом семестра на творческий пришли новые люди. Появилась маленькая Лера с косичками и чудесными стихами. Чтобы она поскорее освоилась, я посадила ее на свою парту, связала ее косички со своими и дала ей имя Зишали (Рыжик).

Я просто вцепилась в нее: носилась с идеей издать ее стихи (все еще ничего не зная об интернете), таскала по сборищам хиппи и толкинистов (к счастью, к ней ничего не прилипло), писала песни на ее стихи – «Когда улетает на юг крокодил», «Зеленый ветер», «В Москве опять гуляет дождичек», «Когда ты умрешь»; «Африканскую колыбельную» потом пела по вечерам товарищам по диалектологической экспедиции-2009, и как же она радовала нас!

Наш творческий стал популярен, нас опубликовали в «Литературной учебе». Теперь и не вспомнить, кто есть кто в той публикации, – все подписались цивильными именами. Там были Энариен, Зишали, Мэйнард, Крылатая, Тинувиэль, Морра, я…

В октябре 2003 года нас со Стери отправили читать стихи и петь песни на какое-то радио. Перед началом передачи нас попросили не петь про наркотики – пришлось спешно шерстить тексты, менять «курили траву» на «пили чай», но в другом месте все равно проскочила «банка с травой». Весь труд насмарку.

ШЮФ – единственное известное мне место, где не требовали встроиться в систему, соблюдать субординацию, выглядеть как все, быть как все. Никто нам не говорил, что рано или поздно придется задвинуть свою подростковую дурь и «жить в обществе» (читай – работать в офисе). Нас принимали как есть – асоциальных, неформальных, несчастных, нетрезвых, бунтующих, в дранье, политически неблагонадежных, без паспорта, с мечтами и любовью за пределами филфака.

Истинной радостью были «Языки Древней Руси: старославянский, древнерусский, церковнославянский» Е. Кисловой, тогда студентки-дипломницы русского отделения. Морошка (так я сразу же стала называть ее из-за брошки-морошки, с которой она пришла на первое занятие) рассказывала нам про текстологию «Повести временных лет» и русские диалекты, тайнопись и систему прошедших времен, глаголицу и поморскую вязь, кондакарное пение и пирамиду жанров, второе южнославянское влияние и кружок архиепископа Геннадия. Мы читали евангельские тексты, новгородские берестяные грамоты и цилиндры.

Устав меня очаровал. Помню, как зачитывалась «Русской палеографией» Щепкина, «Сказаниями о начале славянской письменности». Решила когда-нибудь стать историком языка, чтобы читать устав (стала; не пришлось: все написанное уставом давно изучено). На филфаке у лифтов тогда висела стенгазета «Насъ рать» со смешными картинками про падение редуцированных. Я мечтала поступить и понять, в чем прикол.

Группа у нас была очень толковая, но я никого не помню: вся была в предмете. Вера Столярова и Вася Харитонов на День науки готовили какие-то умные доклады...

День науки ШЮФ был серьезнейшим событием. Проходил он в аудитории 1060. В 2001 году там было двадцать четыре доклада, из которых не помню ни одного, хотя отсидела всю конференцию. Сама с докладом в ШЮФ не выступала никогда: работа на результат и демонстрация этого результата авторитетным оценщикам как-то не про меня.

В 2003 году в честь творческого семинара День науки стал «Днем науки и искусства ШЮФ» – после докладов Энариен должна была прочесть стихи участников семинара, однако в последнюю минуту отказалась, и пришлось мне. Многие стихотворения я видела впервые, читала плохо.

На торжественном закрытии тогда выдавали поистине странные книги (кроме вечного Словаря-попутчика). Мне выдали «Розу мира»; я ее сразу подарила подруге, брр.

Первые три курса я только училась не поднимая головы (хотя Людмила Михайловна звала меня вести в ШЮФе – почему-то английский – еще на первом курсе). Надо было много добрать сверх программы, чтобы вести семинар мечты – «Языки древней Руси». И я ходила добирала: эпиграфику, древнегреческий, палеографию, источниковедение у дневников-русистов, Библию и культуру у ромгерма, потом снова древнегреческий у классиков, болгарский язык, болгарский истграм и диалектологию у славян…

Только в 2009-м открыла свой первый семинар – «Историю русского языка XI–XVII вв.» На бессмысленном названии настояла Людмила Михайловна; при первой возможности я изменила его на «Языки древней Руси». Историю языка я разбавляла рассказами о подделках и псевдонаучных теориях, лингвофриках, родноверах; о трагической судьбе Максима Грека, о книжных школах средневековой Болгарии. Было занятие про конец света, пасхалии и руку Дамаскина; была пара про Афон (не забыть, как ляпнула: «там целых двадцать монастырей, а ведь он в длину всего сорок сантиметров!» – вместо «километров»).

Один день в неделю я себе освободила для подготовки к ШЮФу, весь день сидела и шерстила материалы. Паслась в «Мире идей» и «Гнозисе» на первом этаже, читала к занятиям научпоп – «Новгород Великий» Лихачева, «Я послал тебе бересту» Янина, «Библейскую энциклопедию», серию книг про Афон… Все тащила в этот курс, что плохо лежало. Даже плюсквамперфекты из экспедиций.

Группа была маленькая, но очень славная (моя любимица Маша Каюмова потом окончила ромгерм, в историки языка никто не пошел). Сперва я их боялась. Когда приходила на пару заранее, а они уже сидели там, я в страшном смущении выходила и стояла снаружи до начала занятия, чтобы только избежать коммуникации. Зато на паре мандража как не бывало – я скакала по аудитории и упоенно тарахтела.

В мае, после занятия о тайнописи, мы с группой спустились в закуток на подвальном этаже первого гума – с фонариком читать и расшифровывать тайнопись (кто-то там когда-то записал на стене «Отче наш» наоборот). Однажды залезли в фонтаны химфака, а с Машей Каюмовой выбрались на малую крышу ГЗ.

Потом был еще год «Языков древней Руси», потом семинар по словенскому языку. Но это уже совсем другая история.