Язык как ключ к русской идее

1. Введение: русскость как Идея

В данной работе мы ставим перед собой задачу проследить связь между языком и идеей. Разумеется, речь пойдёт о русском языке и о русской идее. Но совсем не очевидно, что же такое русскость? Более того – как эта русскость проявляется? Эти вопросы зачастую являются болевыми точками споров на подобную тему. И без сколько-нибудь внятного ответа на них заниматься поиском истины (даже просто спорить) – бессмысленно. Но сам вопрос, необъятный как облако, уплывает от возможности охватить себя, ускользает от ответа.

Говоря о русскости, мы, разумеется, говорим об идеях в платоновском смысле. Говорить об идее уже само по себе трудно, поскольку идеи не умещаются в словах. Более того – они не созданы для слова, они постигаются через внутреннее зрение, через созерцание.

Тем более ускользают идеи от взора и слова обыденного. Уместно будет вспомнить насмешливое замечание о платоновских идеях, приписываемое Диогену: «стол вижу, а стольность – нет». Для человека, имеющего мистическое измерение, внутреннее зрение, очевидно, что у всего множества существующих столов присутствует нечто общее, составляющее сущность стола как таковую – стольность. В этом же смысле можно говорить и о лошадности, и о «великой котовости» – как о некой внутренней сущности бесконечно многого количества однородных вещей.

Разумеется, то же самое справедливо сказать и о русскости. Она должна составлять сущность всех вещей и явлений русской культуры, истории, политики; каждого отдельно взятого человека, причисляющего себя к ней. Она есть красная нить, пронизывающая множество и соединяющая его в целое. Она – есть.

Но как выразить русскость, понимаемую в таком идеальном ключе? Идея, как сказано выше, шире границ любой материи. Однако идея проявляет себя в материи (и в материи тоже), значит может с определённой долей истинности быть опознана с помощью доступных человеку средств и форм. Поскольку само человеческое существование, с идеальной точки зрения, погранично; поскольку человек заключает в себе идеальное и материальное, небесное и земное; поскольку человек как вид и есть граница, то ответ следует искать в пограничной области, в наиболее тонкой части человеческого бытия.

Его следует искать в Языке.

2. Язык и Слово.

Выше было сказано, что идея не умещается в словах и не создана для них. Каким же образом тогда говорить об идее? Сказано, что ответ следует искать в языке – но разве язык и слово не одно и то же? Чтобы избежать кажущихся противоречий, следует расставить все точки над «ё».

Во-первых, следует провести различие между словом и языком. Здесь будут полезны исследования Ф. де Соссюра, отца структурной лингвистики, который разделяет высказывание (фр. parole) – тожественное в нашем случае слову, и язык (langue). Выражаясь образно, язык (по Соссюру) следует понимать как животворящую тьму, ускользающую от формы и способную породить бесконечное количество существ. Обратившись к живой природе, мы легко подметим сходство рассматриваемого явления с грибницей: она лишена формы и иерархии, сокрыта от взора, способна породить множество существ – но существует, даже не порождая их. Добавим, что и сам по себе гриб представляет пограничное существо: он и не растение – и не животное, некое особое царство живой природы, находящееся между.

В теории Соссюра язык не тождественен всей сумме высказываний, на нём сделанных. Он одновременно включает в себя все высказывания, как совершённые, так и только возможные (при этом даже противоречащие друг другу) – и вместе с тем неизмеримо шире всех них. Грибница также не является просто суммой возросших на ней грибов, но представляет собой некое целое, некую всевозможность по отношению к ним. Это, в свою очередь, соответствует платоновскому пониманию целого, которое одновременно заключает в себе все его части, но также шире простой суммы этих частей.

Язык, таким образом, есть всевозможность высказывания (слова).

Во-вторых, теория Соссюра может быть дополнена разделением слова обыденного – и Слова с большой буквы. Говоря о последнем, мы осознанно затрагиваем религиозное и метафизическое измерения – указывая, что они имеют воплощения и в практической научной деятельности. Сам Соссюр, рассуждая о природе языка, приходит к следующим выводам. Во-первых, все языки мира являются различными воплощениями одного Языка. Во-вторых, из структур самого языка невозможно проследить его возникновение. В-третьих, язык либо никогда не существовал – либо существовал всегда.

Отметим, что к тождественным выводам приходит и современный русский мыслитель В. Костецкий, профессор и доктор философских наук, один из учителей автора данной статьи. Также правильным будет сослаться на филолога А. Волкова, доктора филологических наук и профессора МГУ, автора прекрасной по своей содержательности монографии «Курс русской риторики»:

«Любые версии происхождения языка выходят за пределы научного знания о языке. Все языки мира устроены по единому принципу и представляют собой закономерно различающиеся и закономерно сходные варианты единого языка человека».

(А. А. Волков, «Курс русской риторики», стр. 20)

Следовательно, ставя вопрос о происхождении Языка, невольно приходится покидать удобные пределы науки. В поисках ответа мы, будучи носителями и участниками православной традиции, должны обратиться к Священному Писанию. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» – гласит Св. Евангелие от Иоанна 1:1. Приведём и греческий оригинал: «Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ λόγος, καὶ ὁ λόγος ἦν πρὸς τὸν θεόν, καὶ θεὸς ἦν ὁ λόγος». Оставляя в стороне прекраснейшую по своей глубине игру смыслов (как То, что было в начале, было у Того, Кем являлось?), обратим внимание на следующее обстоятельство: Слово (λόγος) было в начале, то есть предшествовало чему-либо, даже Языку (с большой буквы). Следовательно, Язык появляется после Слова – и даже из Слова. Находим подтверждение этому далее: «Все чрез Него на́чало быть, и без Него ничто не на́чало быть, что на́чало быть. (Св. Евангелие от Иоанна 1:3)».

Далее подчеркнём, что Слово (λόγος) есть явление божественного порядка (Слово было Бог), тогда как Язык – человеческого. Бог использует Язык, тем самым порождая его из Слова (то есть из Самого Себя), именно для общения с человеком. Язык же становится доступен человеку в то мгновение, когда Бог поручает Адаму таинство имянаречения:

«19. Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. (Книга Бытие 2:19)

20. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым; но для человека не нашлось помощника, подобного ему. (Книга Бытие 2:20)»

Надо полагать, что Язык здесь, хотя уже и может быть понят как нечто не вполне тождественное Слову, всё ещё не глубоко разделён с ним. Поскольку сам человек, как цель его возникновения и носитель, ещё сущностно не отринут от божественного состояния: не являясь Богом, он, однако, пребывает в Раю. Язык, таким образом, ещё пребывает в Слове.

Заметим, что с точки зрения избранной теории и сопутствующих ей понятий, почти всё то, что произнесено Адамом (позже – и Евой) с мига приобщения к таинству имянаречения, будет тождественно высказыванию (слову с маленькой буквы). Исключения составят сами имена – как то, что выражает глубинную суть вещей и явлений, их самость. С точки зрения науки логики, имя можно толковать как «понятие с единичным объёмом» – каждое подлинное имя единственно, несёт неповторимую энергию. Это в полной мере соответствует православному представлению, выраженному в Имяславии.

Продолжим. Более существенное разделение Слова и Языка происходит в итоге грехопадения. Божественное в значительной степени уходит из мира. Слово (λόγος) в не меньшей степени оставляет Язык. Однако, здесь человек ещё имеет дело с первоязыком. Ещё призрачней божественное присутствие становится после разделения единого первоязыка на множество языков. Постепенно происходит «растворение» имён: угасание творящих сил в имени умаляет его до прозвища. После этого снижается и значение слова-высказывания: до тех пор, пока на смену остаткам первородного Слова (λόγος) не приходят число и Цифра, дорогу которым открывает болтовня.

И только нисхождение в мир триединого Иисуса Христа (подобного триединому Слову- λόγος) открывает путь воссоединения человека с Богом, проникновения в языки божественной благодати Слова.

Так, в кратком изложении, выражается православная точка зрения на затронутый вопрос.

Подытожим наши рассуждения. В начале всего находится Слово-λόγος, из него возникает Язык, на основе которого миру нарекаются имена и становятся возможны бесчисленные слова-высказывания. Впоследствии этот первоязык распадается на языки множественные, каждый из которых также способен порождать бесконечность высказываний. Имена умаляются до прозвищ. Этим не исчерпывается разложение. Крайней точкой станет исчезание последних частиц Слова-λόγος изо всех уровней сущего и замена его числом и Цифрой, а точкой невозврата – превращение высказывания в болтовню.

3. Язык как философская проблема.

Подробное изучение вопроса ниспадения человечества от Слова-λόγος к Цифре заслуживает отдельной работы. Сейчас же важно обратить внимание на следующее. Первое. Язык был дарован человеку Богом для постижения мира и (в допустимых пределах) его со-творении, проявлении, венчании именами. Человеку, таким образом, была вручена огромная власть, бледная тень которой сохраняется и поныне: творящая сила Слова-λόγος во многом уходит, ускользает от него, но ещё сохраняет тонкое присутствие в человеке. Значит, в самом человеке ещё сохраняется связь с идеальным миром – постольку, поскольку сохраняют связь множественные языки с первородным λόγος.

Отсюда вытекает второе соображение. Говорить об идее (в нашем случае – об идее русскости) можно тем ближе к истине, чем ближе к Слову-λόγος языковые средства, используемы нами: то есть чем точнее даваемые имена, чем ёмче используемые высказывания, чем меньше в нас болтовни. Чем глубже мы постигаем родной язык (будучи отчуждены от первоязыка). И, разумеется, чем дальше наша речь от Цифры – чем внимательнее мы к качеству и равнодушней к количеству.

Третье умозаключение продолжает второе. Требуемые точность, ёмкость и качественность языка могут быть достигнуты только в поэзии, молитве и философии. К тому же, всё вышеназванное имеет творческую и мистическую составляющие, также необходимые при постижении и обосновании идеи: от обыденной и приземлённой мысли истина ускользает. Однако, для поставленной цели – осознанного запечатления идеи в пределах языковой формы, лучше всего годится именно философия. В ней не только присутствуют все необходимые составляющие, но она обладает самыми разнообразными, развитыми и продуманными средствами для выражения противоречивой действительности.

Философия как область знания стремится к всеобъемлющему отображению бытия через сочетание противоречивых (нередко и противоположных, как у Платона и Демокрита) картин мира. В этом её родовое свойство. По своим средствам она во многом схожа с наукой: разница заключается в невозможности сочетания противоречий в рамках науки. Вещь в науке однозначно равна себе самой, она либо есть – либо её нет, либо обладает каким-то качеством – либо не обладает им. Мистическое измерение также не входит в область рассмотрения науки, поскольку логически не доказуемо: правильная наука не отрицает и не утверждает его, но просто выносит за скобки. Следовательно, наука как область знания не может дать исчерпывающий ответ, уступая философии в гибкости и многомерности. Философия же содержит в себе и научные средства познания мира: отметим, что именно философия порождает науку.

Поэзия, при всех своих преимуществах, имеет перед философией ряд слабых мест. Во-первых, в основе её лежит переживание описываемого явления или вещи, в то время как философия стремится к некоторому отстранению, обобщению и составлению понятий: она работает именно с понятиями. Вместе с тем философия также, как и поэзия, невозможна без переживания (возьмём, к примеру, экзистенциализм) – но вынужденно «приглушает» его, стремясь найти в частном переживании общую закономерность. Во-вторых, логические (научные) средства поэзии на порядок ниже, чем философии – хотя и природа их во многом тождественна. Наконец, в задачу поэзии совсем не обязательно входит поиск истины – и в этом ключевое расхождение с философией. Однако философия, вооружившись поэзией, станет гораздо острее, приобретёт пронзительность.

Молитва же, напротив, являет собой наивысшее стремление к истине. Однако это стремление сопряжено с наивысшим, запредельным переживанием, что лишает нас возможности единовременного научного осмысления. Человек, творящий молитву, всем своим существом пребывает в истине, в Слове-λόγος – но в этот миг он не способен к хладнокровному рассудочному мышлению, к отстранённому взору со стороны. Пребывая в истине, он не способен осознать её. Такое осознание возможно лишь «задним числом», и происходить оно будет средствами философии.

Молитва возможна как личное духовное действие – и как действие «институцианализированное», религиозное. Таким образом, религия как область человеческого знания несёт в себе вышеупомянутые особенности, свойственные молитве, и сопутствующие им преграды на пути решения нашей задачи. Отметим, что религия содержит в себе заряд творчества – в молитве, мистическое измерение – через откровение и чудо; движение к истине. Однако, религия не занимается поиском истины – она утверждает, что уже обладает ею во всей полноте: и так считает каждая из существующих и существовавших религий. Каждая религия опирается на устойчивый свод догматов, изменение и толкование которых является исключительным правом Собора. И если решение противоречий в рамках одной религии ещё возможно при помощи диалектики (например, в православии), то выход за собственные пределы и решение противоречий между единовременно существующими религиями просто не представляется возможным. Истина, как и в науке, одна.

Надо ли говорить, что для описания такого противоречивого явления, как Язык, мы попросту не можем принять религиозную точку зрения: хотя бы потому, что закономерно лишаемся возможности слишком уж вольно толковать священные тексты, не рискуя впасть в ересь. Было бы нелепо утверждать, что мы пришли к истине – напротив, мы только ищем её.

Подведём итог. Язык, с нашей точки зрения, имеет божественную природу. Поэтому он необходимым образом несёт в себе заряд творчества и имеет мистическое измерение – может быть понят как чудо или откровение, явленное Творцом. Задача Языка – постижение мира, в том числе. мира идей, истины. Отчуждённые от первоязыка, мы, однако, можем приобщиться к Слову-λόγος, опираясь на доступный нам (русский) язык. Для этого требуется пробудить лучшие его стороны: точность, ёмкость и качественность в сочетании с творчеством и мистикой. Постижение идеи русскости и осознанное запечатление её в пределах языковой формы также требует использования средств науки.

Только философия как область знания соответствует поставленным требованиям и способна справиться с нашей задачей – конечно, вооружившись поэтической пронзительностью.

4. Заключение первое: о дальнейших путях исследования

Настало время для заключительного обобщения. В ходе исследования, были установлены следующие положения. Во-первых, говоря о русскости, мы говорим об идеях в платоновском смысле. Во-вторых, говорить об идее мы способны лишь при помощи языка. В-третьих, сам язык имеет божественную природу – и русский язык в том числе. Он в какой-то мере содержит в себе творящую силу первозданного Слова- λόγος и первоязыка. Наконец, последовательное и всестороннее запечатление этой силы в словах возможно только при помощи философии.

Для выражения русской идеи необходимы русский язык и русская философия, вооружённая поэзией. Однако, само существование последней часто ставится под сомнение. Здесь можно коротко наметить пути решения этой проблемы.

Во-первых, требуется изучить условия возникновения философии как таковой и выявить её ключевые требования. Вот они: утверждение понятий меры и нравственности; наличие в народе мифологического сознания (мистический опыт и двоемирие) – в сочетании с развитым логическим мышлением у правителей; имперский состав народа (полиэтничность) и связанная с ним глубина и разветвлённость языка; направленность творческих сил вовне (умаление «внутреннего мира»); освоение новых пространств; возникновение личной воли (индивидуальной субъектности).

Во-вторых, необходимо воспроизвести эти условия на почве русской культуры – учитывая, конечно, её особенности. Например, личная воля (субъектность) должна уживаться с волей общинной, а освоение новых пространств может быть понято как освоение пространств, уже занятых русскими («внутренняя колонизация»).

В-третьих, нужно обратиться к опыту святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, совершивших, по-сути, первое философское действие на русских пространствах: перевод Священного Писания с греческого на церковнославянский. Поскольку, с одной стороны, имело место обращение к родному языку философии, с другой – к боговдохновенному источнику, а с третьей создан с самых основ понятийный религиозно-философский свод, то подвиг Кирилла и Мефодия можно расценивать как прививку философии к русской культуре.

В-четвёртых, нужно обратиться к опыту русской религиозной философии – особенно к идее всеединства В. Соловьёва (и развитию этой идеи у других авторов). Понимая, однако, что эта идея не выражена в законченном виде и нуждается в дальнейшем развитии.

В-пятых, нужно обратиться к уже существующему русскому языку и пробудить в нём творческие возможности: очистить его от вредных иностранных заимствований, возобновить словообразование с опорой на логику самого языка, применить философский понятийный свод к ключевым явлениям языка.

Наконец, исследовать народные и вельможные («элитарные») пласты культуры и выделить из них основополагающие понятия.

Усилия, необходимые для выполнения обозначенной задачи, чудовищны и необходимы одновременно. Плодами станет проявление русской философии, за ней – воздвижение по-настоящему русской власти (ибо философия и есть ключ к подлинной власти), следом – осознание народа как самостоятельной творящей силы, венцом – снятие вражды между народом и властью.

Только в этом случае будет достигнута заветная тысячелетняя цель – восстановление единства и целостности Русского Пути.

5. Опыты работы с языком: поэтический способ

Теперь, когда пути к проявлению русской идеи обозначены, необходимость взаимодействия языка и философии заявлена, будет правильным привести пример, поясняющий способ такого взаимодействия. Для этого мы намеренно обратимся к низовому уровню языка – к просторечью и жаргону: поскольку «высокие» слова сами собой вызывают у читателя ощущение мистического присутствия, а вот «низкие», как правило, лишь пренебрежение.

Речь пойдёт о глаголах «палить» и «гаситься». Впервые с этими словами автор столкнулся в просторечии, а не вычитал в книгах. Слово «палить» означало «подсматривать», «зырить», «выводить на чистую воду»: «я тебя спалил», «чего ты палишь меня» - отсюда происходит и существительное «палево». «Палево» – это не столько то, что подсмотрено, обнаружено против воли: скорее, некоторое состояние «обнаруженности». Обратим внимание на смысловое сходство слов «палево» и «позор». Буквальным смыслом второго будет «выставление на обозрение (чаще невольное) того, что должно быть скрыто» – что очень близко к «палеву». С точки зрения смыслов, можно заключить: «спалиться – позорно».

«Палить», очевидно, напрямую связано со зрением, корнями же восходит к пламени: «пал/пыл/пол». «Опала», «запальчивый», «вспыльчивый», «полымя», «пылкий» - всё это однокоренные слова. Следовательно, «палить» несёт в себе некоторую пылкость: недаром существует словосочетание «пылкий взор» (иначе – «пламенный взор»).

Более того, можно предположить (и мы ещё вернёмся к этому более обстоятельно), что само слово «взор» содержит пламя в своей основе: корнем его явлется «зор», в таком прочтении относящийся к ряду «зар/зор/зыр/зир» – «зарево», «зорька», «позариться», «взирать», «зыреть». Часто это сводится к корню «зр» – «зрение», например. Также стоит отменить тождественность корней «зар/зор», «гар/гор», «жар/жор» – «гарь», «зарево» и «жар» явно относятся к одному смысловому ряду. К ним стоит добавить ещё корень «яр», особняком стоящий в русском языке: «ярко», «ярость», «яр» – все эти слова имеют прямое отношение к «огню». Отметим, что написанное латиницей «jar» также может иметь родственный смысл, поскольку сочетание букв «ja» тождественно русской «я».

К тому же, заслуживает внимания сходство корней «зр» и «жр» – «зреть» и «жрать» (отсюда – «жрец», «прожорливость», «жар»). Кажется, что зрение обладает способностью пожирать – что подкреплено устойчивым оборотом «пожирает очами».

Обобщим. Глагол «палить» содержит в себе, во-первых, источник огня и света (что обуславливается корнем «пал»); во-вторых, очевидно связан со зрением (что подкрепляется наблюдениями за использованием). Из этого, в-третьих, делаем вывод, что само зрение имеет «огненную» (возможно - световую) природу («пламенный взор», «пожирать очами»). Отсюда можно вывести смелое заключение («про-зрение»), что природа взора состоит, как принято считать, не в поглощении света - но, наоборот, в источении его, в испускании огня. «Запалить» (обнаружить против воли, вывести на свет) кого-то можно как раз потому, что смотрящий обладает «пламенным взором»: причём «запалит» можно только резко, единовременно, мгновенно – то есть «мигом» (что родственно глаголу «мигать», связанному в языке, опять-таки, со взглядом, взором).

Теперь обратимся к глаголу «гаситься». Понять его будет вовсе не трудно, поскольку он являет собой противоположность глаголу «палить». «Гасить» что-то («тушить», «прекращать горение») имеет смысл лишь тогда, когда уже что-то «запалено». Добавим, что в просторечии глагол «гасить» имеет смыслы «подавлять», «запрещать», «избивать до тех пор, пока не перестанет оказывать сопротивление». Поэтому подчеркнём суффикс «ся», означающий возвратность – то есть действие от первого лица («гаситься» – скрываться самому, а не скрывать кого-то). С таким добавлением данные выше смыслы исчезают. Учитывая соотношение «палить» и «обнаружить», выводим дополнительное значение слова «гаситься» – значит «скрыться от взора», «уйти от освещающего огня», «исчезнуть».

Обобщим. Взор источает пламя и обнаруживает кого-то против его воли – «палит». Кто-то, будучи обнаруженным, стремится уйти от опаляющего взора, сокрыться в тьму - «загаситься». Такова логика низов общества, использующих данные просторечья: если вдруг наступило «палево» (а оно всегда наступает «вдруг»), то следует «загаситься». Исчезнуть. Зачем? – чтобы избежать «позора».

6. В защиту поэтического способа: поиски единого знания

Вот, в поверхностном приближении, способ взаимодействия языка и философии. Доступно показано, что даже низовые пласты языка могут нести глубинные смыслы. Избранный способ работы с языком можно назвать поэтическим: поскольку предлагается рассматривать явления на стыке философии и поэзии (одним словом, для краткости). И здесь художественный перенос, метафора, будет являться ключевым познавательным средством. Добавим, что великий немецкий философ XX столетия М. Хайдеггер называл язык «дом бытия», а философов и поэтов – его «хранителями», тем самым указывая на их родство и чрезвычайное значение.

Однако, мы будто вскользь промахнули очевидное несоответствие некоторых положений нашего рассуждения и здравого смысла. Утверждения «взор источает пламя», «зрение имеет огненную природу» звучат подозрительно – если, конечно, видеть за ними не только метафору, но и явление материального мира.

Именно так и нужно отнестись к этой догадке, с наивысшим вниманием. Мы придерживаемся установки, что Знание, в конечном счёте, едино – хотя и может быть разделено на различные области: Религия, Философия, Наука, Искусство. Это вполне соответствует философии цельного знания В. Соловьёва. Следовательно, если что-то находит подтверждение в одной области знания, то оно закономерно должно находить подтверждение во всех остальных. Значит, поэтическое представление об огненной (световой) природе света (если оно справедливо) будет подкреплено изысканиями в научной, религиозной и философской областях также.

Пойдём по порядку. С точки зрения поэзии, такое утверждение справедливо, во-первых, потому что строится на звуковом сопоставлении корней слов «зр»/«жр» и многозначности корня «зор», могущего относиться и к зрению, и к горению. Такой приём является излюбленным у М. Цветаевой: «псарь не жалует, пожалует царь» - где значение имеет звуковое подобие «пс» и «ц». Этот же приём встречается у В. Карпеца: «есть в слове строить - Троицы огонь» – где сопоставление близких по звучанию слов наделяет их дополнительными смыслами. Во-вторых, это красиво – значит, вполне достаточно для поэзии.

Что же на этот счёт говорит наука-этимология? Обратимся к признанному в этом вопросе источнику – «Этимологическому словарю русского языка» М. Фасмера. Вот его выводы о словах «взор» и «зреть»:

Происходит из русск.-церк.-слав. възоръ от *въз зьрѣти, далее от праслав. *zorъ, от кот. в числе прочего произошли: др.-русск. зьрѣти, зьрю, ст.-слав. зьрѣти, зьрѭ (др.-греч. βλέπειν, θεωρεῖν, ὁρᾶν), ст.-слав. зрі́ти зрю, зриш, сербск. за̀зрети, за̏зре̑м «увидеть», словенск. zréti, zrèm «взглянуть», чешск. zřít, zřím, словенск. zrеť, zrem «видеть», польск. źrzeć, źrzę, в.-луж. zrjeć «смотреть». Далее сюда же заря́, зо́рок. Ср. лит. žėrė́ti, žė̃riu «сиять, светить», žėrúoti «пылать, сверкать».

Видим, что в славянских языках слово «взор» родственно словам «заря», «зорок», «сиять», светить», «пылать», «сверкать». Считаем это достаточным подтверждением наших предположений.

Теперь обратимся в религии. В авраамических религиях, в том числе и христианстве, мы не найдём упоминаний чудес, связанных с огненной (световой) природой зрения: нет свидетельств, чтобы чей-то взгляд что-либо воспламенил (поджёг – в прямом смысле). Однако, сама сущность полнокровной религии не отрицает этого, поскольку допускает чудеса: известны случаи исцеления слепых, случаи «неестественного» поведения огня – здесь и «неопалимая купина» и «Благодатный Огонь» (который вернее будет понимать, как свет). К тому же, многократно упоминаются чудеса, связанные со зрением: например, святые видели события, находящиеся за тысячи вёрст от них (разговор Сергия Радонежского и Стефана Пермского) – что противоречит общепринятому представлению о зрении. Религия открыта к божественному вмешательству через откровение и чудо, следовательно, вполне возможны обстоятельства, где произойдёт в прямом смысле воспламенение взглядом – и это не будет метафорой. Другое дело, что чудо ни в коем случае не бессмысленный «трюк», оно, вторгаясь в размеренный ход вещей, всегда содержит существенное значение, несёт с собою некоторую весть. Значит, если искомых нами чудес ещё не произошло, то попросту не возникла потребность в них – что не отрицает их возможности.

Как выглядит наш вопрос с точки зрения философии? Напомним, что философия стремится к всеобъемлющему отображению бытия через сочетание противоречивых картин мира. Философ, предлагающий картину мира, подтверждающую наше предположение, есть – как, впрочем, есть и философы, отрицающие его. Обратимся к Эмпедоклу (490 – 430 до н. э.). По роду своих занятий он являлся также жрецом и врачом, что позволяет говорить ему о природе зрения с замахом на достоверность и с учётом мистического измерения жизни. Он также примечателен тем, что писал свои философские труды в форме поэм – что прекрасно соответствует нашему поэтическому подходу. Согласно преданию, являлся пифагорейцем – но был изгнан из школы за огласку учения Пифагора. Отметим, что именно Пифагор (570 – 490 до н. э) явился родоначальником полноценной древнегреческой философии, совместив учения Востока с местными греческими опытами. Пифагор – личность, вознёсшаяся до мифологического порядка: ему приписывается множество чудес. Эмпедокл, по преданию, является не только мудрецом, но и чудотворцем: считается, что он смог воскресить женщину, целый месяц находящуюся без дыхания. Смерть его также великолепна: он бросился в жерло вулкана Этны, чтобы приобщиться к богам – и боги приняли его, выбросив, однако, из вулкана бронзовые сандалии. Полагаем, что пифагорейская школа скрывала воистину могущественное знание, раз уж её ученики были способны на такое.

Опираясь на свои сверхъестественные знания, Эмпедокл так определял природу зрения: богиня Афродита создала из четырёх элементов (земли, воды, воздуха и огня) человеческий глаз и зажгла в нём огонь, свечение которого и делало зрение возможным. То есть здесь мы встречаем прямое подтверждение нашего предположения: глаз содержит в себе источник света (огонь), лучи которого исходят вовне, позволяя зрению быть. Он также обращал внимание на взаимодействие различных источников света: например, лучей из глаза и солнечных лучей (объясняя этим ухудшение зрения в тёмное время суток). Он первый предположил, что свету требуется какое-то (пусть и очень небольшое) время для распространения – то есть задумался о скорости света, что было безумным новаторством для современников.

Отдадим справедливость Евклиду (около 325 – до 265 до н. э.), который в своём труде «Оптика» (300 до н. э.) усомнился, что зрение является следствием исхождения света из глаза. Он задался вопросом: как человек, взглянув ночью на небо, может увидеть звёзды? Такое, по Евклиду, возможно лишь в том случае, если свет из глаз распространяется с бесконечно большой скоростью. Однако, этот вопрос решается и в соответствии с учением Эмпедокла: не только глаз источает свет, но и сами звёзды – и свет последних имеет достаточно времени, чтобы достигнуть планеты.

Теперь рассмотрим поставленный вопрос с точки зрения физики, точной науки. И хотя сама наука произрастает от философа Аристотеля, тем не менее, нас удовлетворят только научные доказательства, хотя бы и находящиеся в области вероятного. Современная наука прошла большой путь – но уже со времён Евклида не считает глаз источником света. Зрение же полагает возможным лишь потому, что глаз способен его воспринимать (но не источать). Понимание природы самого света также менялось, сейчас его принято понимать, как нечто, что при определённых условиях обладает свойствами частицы или волны («корпускулярно-волновая теория»). Единицей измерения света установлен фотон, являющийся квантом электромагнитного излучения. И здесь есть некоторый зазор, который мы предлагаем рассмотреть. Дело в том, что к электромагнитному излучению также относят и тепловое излучение – которое, во-первых, присуще всем телам (и глазу – тоже), во-вторых, достоверно воспринимается приборами. Значит, даже формально, но глаз всё-таки излучает свет – просто этот свет находится за пределами зримого спектра. Однако, по своим свойствам глаз должен быть качественно выше, чем любое тело, излучающее тепло – он должен являться своеобразным «проектором», источающим внутренние мыслительные образы. И эти образы должны быть считываемы, существовать в материальном мире, на самом деле. Мы не отрицаем способности глаза поглощать свет – просто предмет исследования иной.

Опыты по запечатлению «исходящего из глаз света» насчитывают более сотни лет. Первопроходцами здесь явились создатели создатели «мыслеграфии» – предполагаемой способности «выжигать» силой мысли изображения на различных поверхностях, например, на фотоплёнке. Термин «thoughtography» (мыслеграфия) ввел в начале XX века Т. Фукараи (1869 – 1952), доцент кафедры психологии Токийского университета. В 1913 году Фукураи опубликовал труд «Clairvoyance and Thoughtography»: книгу подвергли критике за отсутствие научного подхода, автор был вынужден уйти из университета.

Среди множества деятелей подобного толка наше внимание привлёк Б. Кажинский (1890 – 1962) – советский учёный, инженер-электрик, пионер исследований в СССР в области телепатии и биологической радиосвязи, кандидат физико-математических наук. В своём труде «Биологическая радиосвязь» он прямо заявляет о возможности глаза целенаправленно излучать энергию, порождённую мозгом. Он посвятил многие годы исследованиям телепатии и мысленного взаимодействия на расстоянии, знамениты его совместные опыты с дрессировщиком В. Дуровым («опыт с собакой»). Также написал книгу «Передача мыслей».

Следующим автором, подтверждающим наши поиски, стал Г. Крохалёв (1941 – 1988) – советский психиатр, исследователь зрительных галлюцинаций. Проводил исследования с 1974 по 1991 годы. Является сторонником электромагнитной (голографической) теории зрения, согласно которой мозг через глаза «излучает» образы вовне. Пытался доказать эту теорию опытным путём, с помощью самодельного устройства проведя 286 опытов фотографирования зрительных галлюцинаций (у 116 пациентов получены изображения). Эти исследования приобрели как противников, так и сторонников в научной среде. Заслуживает внимания его труд «О влиянии психической энергии человека на материальные явления». Подозрения же вызывает, во-первых, провал всех последующих попыток повторить опыты Г. Крохалёва – во-вторых, изъятие ещё при жизни всех материалов исследования «по звонку из Москвы».

Добавим, что мы могли бы привести ещё ряд деятелей (например, академика и доктора медицинских наук В. Казначеева (1924 – 2014), исследователя телепатии, создателя неоднозначного «зеркала Козырева») – но общий ход рассуждений и доказательств и так понятен. Существует общепринятая («оптическая») теория зрения и крайняя («голографическая»). У последней есть свои критики, но есть и сторонники, убедительно и последовательно её отстаивающие. Она же является подтверждением в области науки наших поэтических предположений. Признавая, что избранная теория всё ещё не стала общепризнанной, мы допускаем такую возможность в будущем. Так уже бывало не раз: умозаключение о скорости света Эмпедокла сперва также казалось сумасшествием. Коперник, через земную механику пытавшийся объяснить движение небесных сфер, для устранения очевидных ошибок вводил понятие «Бога, исправляющего орбиты» – пока квантовая механика не разрешила это противоречие. Разрешить противоречия между «оптической» и «голографической» теориями позволяет предположение о двойственной природе человеческого зрения: оно и излучает, и отражает свет.

7. Заключение второе: бытие как метафора

Подытожим изложенные мысли. Мы применили философско-поэтический способ познания действительности, сопоставив «взор» и «пламя» (свет). Основываясь на идее цельного знания, предположили, что найдём подтверждение нашим догадкам во всех областях его – науке, религии, философии, искусстве. Предположение оправдалось – в науке, однако, с некоторым допущением, путём обращения к теориям крайнего толка. Из этого вытекают три умозаключения.

Первое. Поэтический способ познания действительности состоятелен, он может и должен быть применён к ключевым понятиям русского языка: истина, правда, справедливость, Отечество, Родина, Бог – и многим другим. Это позволит не только наметить очертания русской идеи, но и проявить её. Плоды такого подхода, разумеется, должны быть проверены путём сравнения с другими областями знания, нахождения точек соприкосновения с ними. Но способ хорош и сам по себе, поскольку позволяет быстро схватить ускользающую истину, ускользающую от дотошного крючкотворства.

Второе. Всякое исследование следует проводить с точки зрения цельного знания, поскольку ключевой для православного человека должна являться платоновская идея единого – не допускающая пустоты, разделённости. В триединого Бога веруем.

Третье. Даже путём самого тщательного рассмотрения явления невозможно обнаружить его единичную природу. Это проблема остро встаёт при обращении к науке, которая в нынешнем своём проявлении стремится свести любое знание к точке. Здесь уместно обратиться к создателю науки как таковой – философу Аристотелю. Он, во-первых, вводит понятие точки – как шара с нулевым объёмом, линии нулевой длины и фигуры нулевой площади. По Аристотелю, логика и математика – науки божественные, поскольку основываются на понятии, которое не встречается в физическом мире – то есть точке. Отсюда он выводит заключение, что с помощь логики и математики (божественных наук) нельзя познавать физический (земной) мир. Но как же его познавать? Вот тогда и возникает «во-вторых». Ключевым понятием физики Аристотеля является естественное место (τόπος οἶκος) – сам Аристотель ведёт речь только о «месте» (τόπος), но его ученик Теофраст добавляет к этому «естественное» (οἶκος), что позволяет говорить о понимании Аристотелем любого места как естественного. Этот же τόπος является ключевым понятием другой науки, обоснованной Аристотелем – риторики. Излюбленным же приёмом её является метафора. Она представляет собой перенос свойств одного явления на другое – и, соответственно, познание их друг через друга. Только такое познание, по Аристотелю, и может быть подходящим для физического мира: он изменчив, не единичен (хотя и един), риторичен. Даже современное научное представление о свете – двойственно («корпускулярно-волновая теория»), он единовременно понимается и как частица, и как волна.

Таким образом, поэтическое понимание мира имеет своё оправдание и в науке. Бытие текуче, неуловимо, подобно метафоре – и кто же лучше поэта сможет понять её?

Евгений Андреевич Балакин